И пусть боги не вмешиваются

Когда лезвие молнией рассекает воздух, оно свистит. И бликует – поэтому не стоит смотреть в упор. На миг ослепнув, можно совершить фатальный промах и уже через секунду корчиться в ногах противника, давясь воздухом и землей. – В чем ошибка? – Солнце, – выплюнул Реджи вместе с кровью и песком. Прокашлялся, продышался. Встал на ноги, поудобнее перехватив рукоять. Не только следить глазами – еще и слушать. Чувствовать. Каждой клеточкой, каждым нервом. Не думать – но держать в голове всю картину. Реагировать, блокировать, уклоняться, атаковать в ответ… – Неплохо, – похвалил инструктор, когда Реджи успешно отразил несколько его выпадов. – Положи клинок. Мачете упало на землю, Реджи ногой оттолкнул его в сторону, встряхнулся, сжал кулаки. Теперь бой шел по другим правилам, с явным перевесом противника. Со своим оружием инструктор не расстался – взмахнул им, заставив лезвие станцевать на солнце. Реджи отвел взгляд – отраженный луч не ударил в глаза. Зато ударил инструктор – и опять, толком не поняв, как это случилось, Реджи оказался на земле. Из глубокого пореза на плече выплеснулась струйка и потекла по руке. Реджи стиснул зубы. Напомнил себе, что убить его не убьют, даже всерьез не ранят. Тот этап обучения, который нужно было просто пережить, остался в далеком прошлом. И снова металл мелькнул возле самых глаз, просвистел рядом с ухом, задел волосы. Коснулся кожи между плечом и шеей. – Плохо, – застыв с лезвием, приставленным к сонной артерии Реджи, обронил инструктор. – Шаг назад. И следи за тенью. – А если стреляют? Спросил – и резко отшатнулся, уклонился, ударом по предплечью увел оружие противника вниз. Не позволяя сохранить позиции, инструктор отступил влево, перекинул мачете в другую руку, атаковал. – Если стреляют, оставайся на ногах. Сколько сможешь. Подходи ближе. Нападай. Или стреляй в ответ. – Из мачете?.. – Не болтай, – скользнув лезвием по пластинам птерюгеса, инструктор дернул его вверх, и Реджи замер, занеся руку для удара. Почувствовал, как резануло под мышкой. – Умник. Болтаешь – тратишь силы. Отвлекаешься. В ходе этого занятия Реджи больше времени провел на земле, чем на ногах. Кожа с локтей и коленей была содрана, в глубоких порезах кололи песчинки, обветрившиеся на холоде губы, разбитые парой точных ударов, опухли и кровоточили. – Я тебя уже дважды убил, – сообщил инструктор, когда Реджи, стараясь справиться с закипающей злостью, в очередной раз поднимался с земли. – И один раз кастрировал. – Я безоружен. – Твое главное оружие – не клинок. Больно? – скосился на порез. Реджи качнул головой: – Нет, – и едва успел отпрыгнуть, проехался подошвами по земле. Краем глаза видел, что кто-то стоит за границей тренировочной площадки. Силуэт – темный, не видно блеска деталей брони. Может, фрументарий? Не тот. Другой, незнакомый. Который явился сюда не вестником беды, а рукой помощи. Был прислан из столицы выяснить, каково положение в самом северном лагере Аризоны, что требуется для того, чтобы зиму пережить без серьезных потерь. Узнав про убежище, заинтересовался. Когда центурион Марк отправил туда отряд воинов и полдюжины рабов, ушел вместе с ними. Лагерь, несколько дней ходивший на цыпочках и разговаривавший не иначе как шепотом, ожил и заговорил вслух. Через четыре дня декан Уалент со своими бойцами вернулся и подтвердил: прибыли, обустраиваются. Фрументарий наблюдает, читает записи на терминале и ни слова не говорит. Может, он что-то для себя решил и теперь снова здесь? Рассмотреть стоящего Реджи не мог. Одна секунда – и его снова убьют или лишат какого-нибудь ценного органа. Пусть даже только в теории. – Ты постоянно забываешь про ноги, – сказал инструктор, когда дыхание Реджи уже начало сбиваться, а размеренные удары сердца сменились на рваный стук. – Двигаешься правильно, но используешь только руки и корпус. Так ты меня из равновесия не выбьешь. Попробуй сделать это иначе. Чувствуя, как промокшая туника клеится к коже, Реджи кивнул. К моменту, когда он окончательно выдохся, лишить инструктора равновесия удалось лишь раз. И то случайно – проскользив ободранным коленом по земле, Реджи качнулся, оперся на руку и оказался в удобной позиции. Подсечка и удар инструктора на землю не уронили, но он пошатнулся и взмахнул руками. И тогда сказал: «Хорошо». – На сегодня достаточно, – решил, глядя, как Реджи тяжело дышит и ненавязчиво истекает кровью. – Приведи себя в порядок, завтра повторим. Распрямившись, Реджи отыскал взглядом валяющийся в стороне клинок, подобрал. Порезов навскидку насчитал штук семь, и все они к этому моменту уже отчаянно болели. Особенно тот, что под мышкой, в который попали не только крупинки песка, но и едкий щипучий пот. Надо хорошенько все промыть, прежде чем наносить целебную мазь. – Салют, рекрут! Так и не убрав мачете, Реджи медленно повернулся на голос. Уставился на Джастина, который со скучающим видом сунул руки в карманы и тоже пялился в упор. Улыбался во все целые тридцать два, был одет все в ту же кожаную броню. Кажется, даже в его прическе ничего не изменилось. Словно не несколько месяцев прошло, а всего лишь несколько дней. – Уже не рекрут, – все, что смог и захотел сказать Реджи, выдержав приличную паузу, чтобы окончательно перевести дух. Джастин дернул плечом: – Да мне плевать. Как жизнь? Слышал, ты неплохо тут устроился. А дерешься паршиво. Совсем не так, как мне рассказывали. Инструктору явно надоело с тобой возиться. Хочешь, я его подменю? О порезах и песке в них Реджи начисто забыл. Быстро глянул по сторонам. К огромному облегчению, не увидел Пирса. К разочарованию – декана Уалента. – Ты один? – Как видишь, – Джастин развел руками. – Я тут мимоходом. Заодно решил и тебя проведать. Ну так что? Уже уходишь? Или еще задержишься? – многозначительно скосился вниз – на мачете, которое Реджи по-прежнему сжимал в руке. – Забудь. – А чего? Давай, рекрут. Как с инструктором. Только на этот раз клинок будет у тебя, а я обойдусь. Могу и форму надеть. Уравняем силы. Или даже так боишься? Поразмыслив недолго, Реджи выплюнул: – Да иди ты. Я не стану с тобой драться. – Все-таки боишься. Трусом был, им и остался. – Не хочу расстраивать декана твоей глупой смертью. Судя по задорному смеху, Джастина эти слова искренне развеселили. – Декана… А ведь я удивлен. Он неплохо о тебе отзывается. Может, и правда Аризона лечит и у тебя еще есть шанс… А знаешь! – расплылся в улыбке, будто вдруг вспомнив о чем-то очень важном и радостном. – Я на прошлой неделе был в Форте. Там собираются возводить арену. Хотят, чтобы на ней, развлекая Цезаря, дрались между собой рабы. И не только. Я бы тоже подрался. Я бы вызвал тебя. Жаль, что тут ничего подобного… – Где он? Где Пирс? – Ну надо же. А я думал, ты уже и не спросишь. – Он в Аризоне? – В последний раз мы пересекались в НКР. Почти семь недель назад. Продолжали разгребать оставленное тобой дерьмо. Ты не представляешь, насколько сложно бывает договориться двум фрументариям… Но он не забыл про тебя. Просил передать привет. Если, конечно, застану тебя живым. Он будет рад. Будет рад тому, что ты все еще жив. – А Питер? – старательно игнорируя то ли угрозу, то ли издевку, Реджи затаил дыхание. Чувствовал, как мокнет подмышка – кровь из пореза продолжала идти. Джастин вздохнул. – Был бы рад огорчить тебя известием о его смерти… Но, увы. Мы пока потеряли его из виду. Пока, – подчеркнул. – Фрументария здорово задела та его выходка… О, да ты ж не знаешь, – снова заулыбался во весь рот. – Черт, это так забавно. Забавно, что ты не знаешь ничего. – Что? – насторожился Реджи. – Что за выходка? – Долго рассказывать. Да и надоело мне болтать. Может, все-таки?.. – указал подбородком на пустующую площадку. – Я могу вызвать тебя на бой по всем правилам. Разомнемся, развлечемся… Ты куда это? Не дослушав, Реджи развернулся и направился в сторону кухни, планируя обогнуть ее, пройти за бараками и добраться до своего контуберния. Не без оснований предполагал, что при декане Уаленте Джастин не станет вести себя столь вызывающе и нарываться на драку. – Эй, рекрут. Я не разрешал тебе уходить. – Что?.. – не смог проигнорировать, вздрогнул и остановился. – С каких это пор мне нужно твое разрешение? – А не нужно? Неужели ты научился сам что-то решать? Ах да… В Нью-Вегасе ты принял несколько весьма самостоятельных решений. И кому от этого стало хорошо? А, рекрут? Реджи скрипнул зубами – болью укололо в ранах по всему телу. Не хотел подходить к Джастину, но подошел – слишком много вокруг ушей. – Слушай, – притормозил на расстоянии удара. – Хватит. Повторяю: я больше не рекрут. – Ну конечно, – Джастин фыркнул, но руки из карманов достал, подобрался. – Иначе как бы за тобой все время приглядывали? Или что? Ты думал, тебя повысили за какие-то особые заслуги? – Мне насрать. Просто следи за тем, что несешь, иначе… – Иначе что? Хотя нет… Нет, ты прав. Мы вернемся к этому разговору позже. Когда я дослужусь до фрументария, а ты в лучшем случае окажешься в загоне для рабов. Если вообще доживешь до того дня. – Сначала дослужись, придурок. Пирс тебя в порошок сотрет и с дерьмом смешает, как только… – Это ты меня сейчас придурком назвал? – Курсор Устин! Реджи успел бы среагировать, потому что был готов. Но Джастин только дернулся – и тут же отшатнулся, вытянулся. Отведенную для удара руку вскинул в приветственном салюте. – Centurio. Ave! Слава Цезарю! – Что здесь происходит? Реджи выдохнул и мысленно обругал себя за то, что сконцентрировался на мелочах и не заметил главного. Покосился по сторонам – возле рекрутского барака несколько солдат старательно делали вид, что не смотрят в их сторону. – Ничего не происходит, центурион. Мы просто беседуем. – Реджи? Шагах в двадцати от площадки выстроился рекрутский контуберний. Инструктор ждал. – Ничего не происходит, – на решение сложнейшей дилеммы Реджи потратил не больше трех секунд. – Курсор Устин уже собирался уходить. Смерив взглядом притихшего разведчика, центурион выждал недолго и махнул рукой. – Увидимся, рекрут, – на прощание бросил Джастин, а центуриону сказал учтиво-сдержанное «vale». Нервная дрожь пробрала с запозданием. По телу пронеслась волна озноба, кулаки сжались, глоток с отчетливым привкусом крови разогнал подступивший к горлу ком. Не страх – всего лишь адреналин. И усталость. Индивидуальные занятия оказались чертовски болезненными и изнурительными. Надо привести себя в порядок до ужина. Смыть грязь, прочистить и обработать раны… – Я так и знал, что мимо тебя он не пройдет. Чего хотел? Реджи взглянул на центуриона, облизнул раздувшуюся, но уже не кровоточащую губу и, вспомнив про мачете, аккуратно вложил его в ножны. Побелевшие пальцы разжались не без труда. – Ничего, – ответил тихо. – Кроме ссоры. Пытался вызвать меня на бой. – И ты отказался? Почему? Реджи вскинул брови, стрельнул глазами туда, где среди трейлеров, домов и палаток затерялась темная фигура разведчика. – То есть… я должен был принять вызов? – Отвечай на вопрос. Адреналин, усталость и растерянность – они мешали сосредоточиться. Реджи чувствовал, как его лицо вытягивается в обиженном недоумении. Пытался что-то с этим сделать, но ни черта не выходило. – Он сильнее, – вытолкнул кое-как. – И он меня ненавидит. Мне показалось, что поединок – не лучшая затея. – Иными словами, ты струсил. Второй раз за пять минут – резануло чувствительнее, чем мачете. Центурион произносил слова негромко, и его голос был сух, как Мохавская пустошь в июне. Реджи уловил отголосок мысли, что, наверное, это все неспроста… – Я оценил ситуацию, – прозвучало до того, как мозг подсказал, что и эта затея не из лучших. – Постарался проявить благоразумие, как мне советовали не раз. Но если вам так хочется, могу его догнать и согласиться… и сдохнуть на этой площадке… – Умолкни. – …прямо у вас на глазах, чтобы вы не считали меня трусом, доми… – Умолкни. Сейчас же. На полуслове Реджи спохватился и умолк. Пялился в глаза центуриону. Что, черт подери, происходит? – Ты гляди-ка, – тот моргнул, и его лицо смягчилось, перестало напоминать суровую каменную маску. – Обидчивый? Реджи качнул головой: – Никак нет. Это не… – Свободен, – центурион обернулся на терпеливо дожидающегося инструктора, жестом пригласил его к площадке. Для Реджи четко повторил: – Свободен. После ужина зайди ко мне. Морщась от саднящих порезов и от какой-то совершенно глупой, нелепой обиды, Реджи поплелся на поиски лекаря. Остатков целебной мази, которая хранилась среди его немногочисленных личных вещей, на полученные сегодня травмы уже могло не хватить.

***

Реджи нравился декан Уалент, но вот Джастин… Джастин упорно ассоциировался с неприятностями. С проблемами. С большой бедой. И это было предсказуемо. Джастин был предсказуем, и его появление не оставляло никаких шансов для благоприятного исхода. – Я хочу знать, как вы познакомились, – услышал Реджи, едва переступил порог зала для совещаний и отметил, что в штабе центуриона тепло. Тепло и светло – потрескивали, догорая, доски в камине. Несколько круглых ламп под потолком освещали помещение и круглый стол, заваленный бумагами. У стены, под стеллажами, стояла открытая картонная коробка. Вокруг валялись скомканные листы. – Хочу знать, как вы познакомились, – повторил сидящий за столом центурион и решительно смял какой-то документ. – С курсором Устином? – С фрументарием Элмером Пирсом. Бумажный шарик, пролетев через ползала, отскочил от края коробки и покатился по полу. Центурион что-то пробормотал и из стопки на столе взял новый лист. Покрутил между пальцами огрызок карандаша. – Рассказывай. – Но я… – Реджи пялился на разбросанные по полу белые комочки, морщил лоб, чувствовал, как отчаянно зудят еще толком не затянувшиеся порезы. – Я не могу. Дернулся от того, как резко и звонко тупой конец карандаша стукнулся о столешницу. Будто по голове. – Вот как? – делано удивился центурион. – Еще одна тайна? – Это Устин? Неужели он опять что-то… – Отвечай на вопрос. Реджи сглотнул и уставился себе под ноги, на обтертый край истоптанного, но на удивление чистого ковра. Попытался сложить в голове рассказ. Хотя бы из нескольких фраз, в общих чертах, без каких-либо лишних подробностей… Пошевелил рукой, чтобы унять мучительный зуд под мышкой. Поднял взгляд. Ждал неприятностей – и получил. Джастин начинал казаться его, Реджи, персональным проклятием. – Извините, но… Если курсор Устин вам уже рассказал… – Он мне ничего не говорил, – раздраженно перебил центурион. – Как и ты, он молчит и ссылается на этого… фрументария Пирса. Но кое-что… Кое-что в его словах привлекло мое внимание. И я задал совсем не сложный вопрос. Отвечай. Реджи в три захода вдохнул. Медленно выдохнул. Содрогнулся, когда под мышкой совсем уж нестерпимо зачесалось. – Мне жаль… – чуть ли не простонал. – Но я действительно не могу. – Вот как. Ну что ж, – переключившись на наигранно беззаботный тон, центурион откинулся на стуле, подвинул к себе лист. – Ты куда-нибудь спешишь? Я – нет. У меня тут отчеты за целый месяц… В строевую стойку встал! Вот так, – сам уже что-то выводил карандашом на бумаге. – Как соберешься говорить, я охотно выслушаю. Говорить Реджи не собирался. Он даже мысленно не мог заставить себя проиграть подобный разговор. Был уверен, что в какой-то момент язык его подведет и слова придется выдавливать из себя по буквам, по искаженным, невыносимым для чужого уха звукам. Рассказывать про чертов Рино и проклятые пятьсот баксов. Рассказывать не кому-то – а центуриону. Тому самому Марку, с которым они целых три дня болтали почти что по-дружески… Хотя, конечно, не по-дружески, ведь Марк старше не только на жалкие четыре года. Даже с Хирком и Келси – особенно после истории с убежищем – у Реджи отыскалось больше общего. Келси охотно делился историями из своего прошлого, в котором он, внук вождя одного из ассимилированных племен, склонился перед величием Цезаря, вытравил огнем и кислотой племенные татуировки и добровольно отправился служить. А Хирк так и вовсе ненавязчиво покровительствовал самому младшему в контубернии бойцу. Промелькнув белым, пролетел через зал и аккуратно упал в коробку скомканный листок. Центурион молча подтянул к себе следующий. Карандаш заскрипел по бумаге. На стене позади тикали часы. Реджи не мог оглянуться и посмотреть, сколько времени они показывают. Мог лишь отсчитывать в уме секунды, складывая их в минуты. Одна, две, три… Десять. Тридцать. На сороковой сбился и начал с начала. Только это и отвлекало от зуда в заживающих порезах и мучительного желания плюнуть на все и расчесать проклятые рубцы. К ногам с шуршанием подкатился очередной – восьмой или девятый – бумажный шар. – И долго ты можешь так стоять? – поинтересовался центурион, выкидным ножом прямо на пол стачивая стружку с затупившегося карандаша. – Сколько потребуется, – Реджи сквозь зубы втянул теплый воздух. Под мышкой чесалось так, что какая-нибудь незатейливая пытка уже представлялась не самой пугающей альтернативой. – А что с лицом? У тебя что-то болит? – Нет, – выдавил. – Раны заживают. Сильно чешутся. – Вот как. Это ведь хорошо, что они заживают. Терпи. Реджи закусил губу и молча уставился в стену. Еще через час он, незаметно перенеся вес тела с правой ноги на левую, почувствовал, что начинает хотеть в туалет. К этому моменту он вспотел, перебрал в уме кучу вариантов ответа на интересующий центуриона вопрос. Вспомнил Рино, разговоры с Дюпоном, встречу с Пирсом… Даже признал, что ему действительно по-своему повезло. Ему повезло, а он отплатил предательством. Глупостью. Неспособностью нести ответ за собственные проступки и опрометчивые слова. У Джастина по большому счету есть все причины для ненависти, но Реджи ловил себя на том, что внутри него зарождается схожее чувство. Слишком много проблем от одного-единственного разведчика. На звук открывающейся двери центурион вскинул голову. Отложил карандаш. – Уалент? – Ave, командир, – прозвучало у Реджи за спиной. Холодом дыхнуло в шею, потянуло по ногам. – Прошу прощения, что беспокою в такой поздний час, но… Центурион замахал рукой, отчего бумаги на столе шевельнулись. – Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Хватит, – зевнул и потер ладонями уставшее, осунувшееся лицо. Декан хмыкнул. Прошел мимо Реджи, даже не посмотрев в его сторону. Под тяжелой поступью скрипнули половицы. – Как скажешь, – обронил, шагнув на ковер. – Что тут у тебя? Отчеты за месяц? Центурион мрачно кивнул. Промычал утвердительно и скривился так, будто у него самого что-то болело или зудело так, что готово было свести с ума. Декан наклонился, поднял один из смятых листов, развернул. – Это просто… – Это не похоже на отчет, – заметил декан. – Больше похоже на… Это собака? – Койот. У них морда другая, сам не видишь? Медленно прошествовав к столу, декан положил развернутый лист поверх остальных. Через плечо бросил на Реджи ничего не выражающий взгляд. Вот бы он хоть на несколько секунд заслонил центуриону обзор и дал возможность дотянуться до чертовой подмышки. – Чего ты хочешь? – центурион водрузил локти на стол, пальцы сцепил в замок. Ткнулся в них лбом. Видимо, и правда очень устал. – Говори уже. – Отбой был два часа назад. Я не досчитался одного из своих людей. Подождал. Не дождался. Отправился искать. – Ну так вот же он. Видишь? В полном порядке, – центурион глянул на Реджи, который уже почти до крови обкусал всю нижнюю губу и принялся за верхнюю. – Молчит. Я задал ему вопрос, а он молчит. Представляешь? – Опять? Мы ведь с тобой все обсудили. – Он здесь по другому делу. – По какому же? – По… личному, – в отличие от декана Уалента, центурион посмотрел на Реджи весьма выразительно. – Пусть так. Но время позднее. Вы можете продолжить завтра. А сейчас я заберу своего человека, и с твоего позволения… – Нет, – отрезал центурион, и Реджи вдруг очень четко понял, кто тут командир, а кто просто «хороший друг». Реджи понял, но декан так просто не сдавался. – Марк, ну давай же. Отпусти парня. Он и так к концу дня как выжатая тряпка. – Я же ему ничего не делаю. Взгляни на него. Цел и невредим… А чего это ты расслабился? Смирно! Реджи вытянулся и сглотнул. Хотелось не только в туалет, но еще и пить. И спать – зевоту с трудом удалось подавить. А приступы зуда вымотали настолько, что, казалось, еще один – и хоть плачь, хоть зверем вой. Тем же койотом. – Мне жаль, – вполголоса произнес декан, поравнявшись с Реджи на пути к выходу. – Я пытался. – Стой. Если я его сейчас отпущу… напишешь за меня этот отчет? Декан ухмыльнулся и покачал головой: – Ну уж нет. У тебя самого отлично получается. Особенно морда. Едва за деканом закрылась дверь, центурион снова зевнул, взъерошил волосы и положил перед собой уже, наверное, двадцатый чистый лист. Побарабанил по нему пальцами. Поднял голову. – Ну что? – спросил. – Доволен? Теперь и Уалент из-за тебя не будет спать. Будет дожидаться твоего возвращения. Чтобы убедиться, что ты в порядке. Ты ведь один из его людей, и он беспокоится. Неужели тебе все равно? – Мы разговаривали. – Прости? Что? Реджи глубоко вдохнул, облизнулся и повторил: – Мы разговаривали. Почти всю ночь. Мистер Пирс… Фрументарий Пирс спрашивал меня, как я вообще оказался в… В таком дерьме. Я ему все рассказал. Потом он пытался снять с меня ошейник… Вы ведь знаете про ошейник?.. Но у него ничего не вышло, и он в итоге отправил меня назад. Сказал, что что-нибудь придумает. Исчез надолго. Потом вернулся и… – Я спрашивал не об этом, – напомнил центурион. – Я знаю, – Реджи на секунду прикрыл глаза. – Я просто сперва об этом сказал, потому что… Я знаю, как прозвучит все остальное. И я расскажу, но… Пожалуйста, можно мне наконец почесать чертов шрам? Через мгновение, с остервенением скребя ногтями по почти зажившему рубцу, Реджи думал о том, что с этим ощущением не сравнится ни один, даже самый головокружительный, оргазм.

***

«Ты слушаешь, – сказал той ночью центурион Марк, – но не слышишь. Не умеешь читать между строк». Реджи напомнил, что вообще читать не умеет, разве что способен разобрать по буквам короткие несложные слова. И что он идиот. И трус. И что его надо разрезать на куски и скормить койотам – вроде бы так говорил фрументарий Пирс. Стыдно ли ему? Разумеется, стыдно. Ему стыдно едва ли не за каждую минуту, проведенную на том берегу. Но он жив. А раз жив – значит, сможет если и не исправить, то хотя бы что-нибудь искупить. Нет смысла ждать искупления от мертвеца. – Это он тебе так сказал? Это его слова? – спрашивал Марк, меряя шагами зал для совещаний и шурша разбросанными по полу бумагами. – Нет. Это мои слова. Это я ему так сказал. Центурион бродил взад-вперед, бормотал что-то на латыни. Что-то такое, чего Реджи не понимал. На следующий день погода испортилась – подул ветер с севера, небо щедро рассыпало по лагерю ледяную белую крупу. Со склада выволокли запасные генераторы, центурион включил в запрос, прилагаемый к отчету, просьбу прислать хотя бы пару дюжин утепленных спальных мешков. В лагерь под конвоем доставили десяток рабов. Реджи видел их возле псарни – в основном взрослые мужчины. С ними две молодые женщины, на одну из которых Хирк сразу положил глаз. Вечером, ближе к отбою, она переступила порог их барака, и Реджи мог бы остаться, если бы захотел. Но он несколько минут понаблюдал за происходящим, закутался в накидку и скользнул за дверь – туда, где уже стемнело и, к счастью, перестал сыпать снег. – Ну а что я должен был думать? – спрашивал центурион накануне, зевал и с отвращением косился на погребенный под бумагами стол. – Мне сказали, он выложил немало денег, чтобы провести с тобой ночь, и это в конечном итоге повлияло… на все. Что я должен был думать, если ты даже от рабынь нос воротишь? – Устин. Вот же чертов мудак. Реджи, конечно, извинился за грубость, но о сказанном ничуть не жалел. Ни той ночью, ни на следующее утро, когда наблюдал, как офицеры решают вопрос о распределении новоприбывших. На них не было ошейников – на тех десяти, которых привели. Рабов в Легионе много, а техников мало. Дистанционные детонаторы часто выходят из строя, ошейников не хватает, и смысла в них по большому счету нет. Здесь некуда бежать, да и незачем, проще сразу руки на себя наложить. Однако Реджи мог вспомнить только один подобный случай – сам еще был ребенком и краем уха слышал, что в лагере повесился кто-то из стариков. Рабы умирают часто, но по собственной воле – практически никогда. – Где тебя носит? Едва Реджи, замерзнув, вернулся в кое-как прогретый барак, ему в нос ударил запах пота – и какой-то еще. Тяжелый и специфичный, какой стоит в комнате после жаркого секса. Или во время него. – Давай. Пока она тут, – Хирк скосился туда, где рабыня, стирая колени о дощатый пол, тыкалась лицом в чужой пах. Реджи слышал звуки – влажные и хлюпающие. И другие – похожие на сдавленный кашель или заглушаемые рвотные позывы. Она не пыталась вырваться, не плакала и не стонала. Несмотря на то, что пальцы Келси, крепко вцепившиеся в ее волосы, наверняка причиняли боль. Возможно, она привыкла. На худой обнаженной спине выделялись ровные полосы шрамов. На округлой ягодице отливал желтизной крупный заживающий синяк. – Ей не холодно? Она же голая. Перехватив удивленный взгляд Хирка, Реджи растянул рот в улыбке, махнул рукой: – Ладно. Я следующий. Еще не хватало, чтобы товарищи и декан смотрели так, как прошлой ночью смотрел центурион. – И почему ты сразу сказать не мог? – удивлялся Марк уже тогда, когда Реджи, запинаясь и мечтая провалиться сквозь землю, кое-как закончил рассказ. – Чем эта история хуже других? – Как это чем? – Реджи и забыл о том, что волшебное «extra formam» не прозвучало. – Всем! Это же… фрументарий. – Но ты же не знал, что там будет именно он. – Не знал. И именно поэтому эта история столь отвра… Что? Что смешного? – Реджи смотрел на сдерживающего смех центуриона и искренне недоумевал. На территории лагеря регулярно пребывает порядка девяноста бойцов – об этом той ночью сообщил Марк. Если исключить два рекрутских контуберния, то на оставшиеся семь десятков приходится около дюжины женщин. – Не считаем Эльзу. И тех двух старух, что работают на кухне. Хотя, конечно, de gustibus non est disputandum…¹ но если кто-то с ними и спит, то я ничего не желаю об этом знать. Что в результате? То, о чем мне когда-то говорил мой… – осекся, нахмурился, после паузы продолжил: – Мой отец. Он говорил, что… Нет, он не утверждал, что это нормально. Выражался иначе. Называл это закономерным следствием устоявшегося порядка. У нас мало женщин и очень много мужчин. В том числе совсем юных, обуреваемых страстью не только к сражениям и победам. Каков закономерный итог? – Насколько мне известно, смертная казнь, – буркнул Реджи, уставившись в пол. – Да, – согласился центурион. – В конечном счете да. Поэтому здесь как с теми старухами с кухни. Я ни на что не закрываю глаза, просто предпочитаю не знать. – И какое это ко мне имеет отношение? – Не знаю, – центурион равнодушно пожал плечами. – Может, никакого. А может, я хочу сказать, что по большому счету мне все равно. Главное, чтобы тот фрументарий в этом замешан не был. И это все, что я от тебя хотел. Мечтая поскорее выбраться из штаба, остудить на декабрьском ветру горящие щеки и вернуться наконец-то к своим, Реджи с трудом удержал при себе совершенно дурацкое «Почему?» – А откуда… Откуда вы вообще с ним знакомы? – спросил вместо этого. – Ну вот, – центурион вздохнул и снова уселся за стол. Смахнул с него еще один испорченный лист. – Я же рассказывал. Я рассказывал, а ты слушаешь, но не слышишь. Не умеешь читать между строк. И Реджи напомнил, что читать вообще не умеет, однако через полминуты уже таращился в никуда и уставшим после тяжелого дня и отвратного вечера мозгом переваривал новую информацию. – Так выходит… Он был инструктором? О, ну тогда… Это многое объясняет. – Например? – заинтересовался Марк. – Например… Как он вырубил меня за семь секунд. Чуть все кости не переломал. И потом сказал еще, что я неплохо дерусь. А ведь у меня был заряженный ствол, но все равно… – Погоди-погоди… Что? Реджи зажмурился, втянул голову в плечи. Молча выругался. Обозвал себя кретином и едва удержался от того, чтобы ладонью не захлопнуть собственный рот. – Как интересно. Но дай угадаю. Ты не можешь об этом говорить? – Могу. Могу, но… Мне бы очень не хотелось. Очень. Кроме того… – …время позднее, – закончил центурион. – Я и так сегодня слегка перегнул. Эти проклятые отчеты, фрументарий, убежище, Устин… Нервы ни к черту, поэтому… Без обид? Если хочешь, я даже могу извиниться. Произнес таким тоном, что Реджи сразу решил: ничего подобного он не хочет. И, конечно же, никаких обид. Он заверил в этом Марка, сам принес извинения, но нервы ни к черту – то же самое мог сказать и о себе. Прокручивал, переигрывал разговор, пытался представить, могло ли что-то пойти иначе. Корил себя за все лишнее, что разболтал. За вопросы, которые не решился задать. Гадал, сколько бы ему пришлось там стоять, если бы он продолжил хранить молчание. Когда вечером следующего дня лагерь окутало промозглыми сумерками, нервы и измотанное в учебном бою тело жаждали лишь одного – рухнуть на матрас и расслабиться до утра. С этим пришлось повременить. – Вытри лицо, – Реджи кинул рабыне кусок ветхой тряпицы, которой с подоконников изредка убирали пыль. Проследил, убедился, что вокруг припухшего рта не осталось разводов чужого семени. Всерьез опасался, что ничего не выйдет – слишком устал. Да и присутствие других напрягало. Реджи много раз дрался на публике, но секс при зрителях… К усталости и измотанным нервам добавлялась неловкость. Все вместе казалось неподъемной ношей. Тело не согласилось. Хоть и изнуренное, но отреагировало на чужие ласки теплым покалыванием и приятным напряжением в паху. Закрыв глаза, Реджи постарался забыть о присутствующих, нащупал чужой затылок, притянул и не позволил отстраниться. Сосредоточился на ощущениях – чужие губы, плотно обхватывающие его член, мягкий язык, скользящий от головки до основания и обратно. Сердцебиение подскочило, дыхание участилось, сбилось, кровь отлила от лица и запульсировала внизу живота. Влажно, мягко, горячо. И не мешают ни зрители, ни посторонние мысли. Здесь как в бою – никаких лишних мыслей, никаких лишних картинок перед глазами. Только ощущения и реакции. Логичные и правильные, чтобы с подозрением никто не смотрел. Даже Хитоми не нужна – к черту все, что связано с Западом. Реджи кончил до того, как успел вызвать в памяти ее образ. Хотел вызвать, просто чтобы себе помочь. Помощи не потребовалось, и это, наверное, было хорошим знаком. – Не вздумай испачкать пол, – выдохнул и кое-как поправил одежду. Усилием воли пытался выровнять прыгающий пульс, слегка морщился от тянуще-болезненного ощущения, пришедшего на смену возбуждению. Смотрел, как рабыня отряхивается и одевается – неуклюже, поспешно. Натягивает на себя не особо чистые тряпки, кутается в какое-то старое, местами порванное стеганое пальто. Есть какая-то несправедливость в том, что зимой они одеты теплее, чем легионеры. – А она симпатичная, – заметил Хирк, когда дверь за девушкой закрылась и внутри, нарушенное сквозняком, восстановилось умеренное тепло. – Нет, правда. Кажется, самая хорошенькая из всех. – Наконец-то выбрал себе жену, frater?² – хохотнул Келси с другого конца барака. – А я и посимпатичнее видел. Ходит тут одна… Черненькая такая, глазастая. – Лучше не начинай, – рядом с Реджи подал голос Алекс. – Почему? – Келси вроде как удивился, подошел ближе, мазнув по стене внушительной черной тенью. Реджи, пристроившись на краю своей койки, разглядывал его шрамы. Узорные, симметричные, оплетающие бугры раскачанных мышц и исчезающие под рукавами туники. – Просто смотреть же не возбраняется. Реджи понял, что не видел лицо той рабыни, за которой недавно захлопнулась дверь. Не видел, насколько она хорошенькая, не смог оценить. Смотрел на тряпку, на губы, на волосы и синяки… – Это еще как сказать, – фыркнул Хирк. – Будешь сильно пялиться – без глаз останешься. Тронешь – без рук. Ну а если членом своим размахивать начнешь… Конец фразы утонул в раскатистом смехе. Келси начал, остальные подхватили. Хлопнула дверь – в барак вернулся декан. – Ну что? – бросил с порога. – Согрелись? – Да почаще бы так, командир. – На тот берег переберемся, будет почаще. А теперь выдохнули, расслабились – и отбой. Через две минуты погаснет свет. Зарывшись лицом в пахнущую затхлостью подушку, Реджи задремал почти моментально. Не стал выжидать две минуты и не видел, как свет погас.