И пусть боги не вмешиваются

Черное небо развернулось над неспящим лагерем бескрайним матовым полотном. Луна не показывалась – пряталась за северными вершинами, откуда неустанно дули промозглые ветра. Тащили за собой то колючие ледяные дожди, то снежную крошку, похожую на мелкую дробь. Тучи проносились над головами, из-за них выглядывало неприветливое зимнее солнце, а после заката ветер стихал, и ночь заявляла о себе россыпью ярких звезд. Этой ночью что-то пошло не так. Сначала, не удержавшись, сорвалась и растворилась в черноте одна совсем маленькая – видимо, больше не нужная небу – звезда. За ней соскользнула вторая. Спустя минуту или две за ними робко и почти незаметно пролетела третья. Вспыхнула искра в далекой вышине – и звезды одна за другой устремились к земле. Реджи, стоя в карауле на вышке у ворот, уловил движение краем глаза. Насторожился, поднял голову – и застыл. Звезды падали, расчерчивая высоту короткими белыми штрихами. Поспешно, но торжественно и беззвучно. Небо было тихим, только внизу, на земле, раздавались повизгивание псов, негромкие голоса, скрип и хлопки дверей. Возле тренировочной площадки один за другим погасли прожекторы, оранжевые окна штаба стали черными. Выключились уличные лампы возле трейлеров и палаток. Десятки человек – рекруты и воины, рядовые и командиры – вышли на улицу. Стояли, задрав головы, и пялились в небо. Без изумленных возгласов, без восторженных или испуганных вздохов. «Это, сынок, называется звездопад», – доносилось сквозь годы и отзывалось теплом. Кто-то когда-то держал мерзнущую детскую руку между своих ладоней и точно так же таращился вверх. Говорил, что на самом деле звезды огромны и вниз никогда не упадут. Рассказывал про Капитана Космоса и мартышку в скафандре, которые на своем космическом корабле летают где-то там, в уже не доступной человечеству черноте. А то, что падает, – всего лишь маленькие осколки. Хрупкие, как бетонные обломки огромных довоенных домов, и куда менее долговечные. Светятся оттого, что сгорают, подлетая к Земле. От них даже пепла не остается. «Поэтому не бойся, ни одна из них к нам на крышу не упадет». Реджи не боялся. Той ночью он, замерзнув, вернулся в дом, прокрался мимо комнаты, где беспокойно спала совсем еще крохотная сестричка. Завернулся в теплое одеяло и принялся думать о космосе. А наутро, едва рассвело, подбежал к окну, выглянул в него и увидел, что дорожка перед домом – от самого порога до деревянной изгороди – искрится и переливается. Ахнул – звезды! Отец был неправ, они не сгорели. Прорвались сквозь ночь, долетели до земли и рассыпались по ней сверкающей пылью… В следующую секунду понял: не звезды. Всего лишь иней. Иней на солнце блестит и переливается, ведь на улице все-таки зима. И тогда он выдохнул, отвернулся от окна и задернул шторы. Одно из самых первых и самых глупых разочарований. Стоя на вышке, содрогаясь от холода и глядя на изрезанное светящимися полосами небо, Реджи думал о том, что это странно. Странно, что такие мелочи оседают в памяти на всю жизнь. Прошло не меньше часа – и звездный поток начал иссякать. Ярких росчерков в небе становилось все меньше, искры вспыхивали все реже. В бараках и возле тренировочной площадки снова зажегся свет. – Мертвый вождь говорил, что это хороший знак, – прозвучало внизу. – Если звезды падают в этот день, значит, боги благословляют землю. Сулят щадящую зиму и теплую раннюю весну. Реджи хотел спросить, почему вождь мертвый, но не стал. Потер зябнущее плечо, поправил накидку. Бросил взгляд на частокол голых деревьев, которые льнули к своим хвойным, круглый год одетым собратьям. Оглянулся на лагерь – поредевший, куда более тихий, чем пару недель назад. Центурион Марк, заручившись одобрением фрументария Максимилиана, отправил в Убежище 33 всех рекрутов, два воинских контуберния и нескольких рабов. Уже вторую неделю вел переговоры со службой снабжения, решая вопрос о распределении припасов. В лагере оставалось около полусотни бойцов, фонари и прожекторы работали, вода исправно грелась. С воспалением легких пока что никто не слег. И небо успокоилось. Засияло ровным холодным светом, проливая его на затухающие костры. Подул легкий ветер, шевельнулись голые ветви. Луна вскарабкалась из-за горных вершин, а через полчаса снизу сообщили, что наступила полночь. Начался две тысячи двести семьдесят девятый год.

***

Первая декада января выдалась прохладной, но солнечной. Привычный распорядок: подъем, умывание, утренняя тренировка. Без инструктора – он отправился в убежище с рекрутами, у опытных воинов в нем не было нужды. Хотя как-то раз на площадке был замечен сам Марк, в легкой броне, ведущий с инструктором бой один на один. Еще раньше он жаловался, что после старого перелома правая рука не всегда работает как надо, ее необходимо усиленно тренировать. Хирк оказался достаточно опытен, чтобы временно взять на себя чужие обязанности. Декан Уалент распорядился – и никто ничего против не имел. Два раза в день Реджи сражался со старшим товарищем, слушал его советы и тихо радовался: крови вытекало значительно меньше, чем при занятиях с инструктором. Раны были не такими глубокими, ушибы менее болезненными, заживали быстрее. К тому же можно было спокойно трепаться о ерунде. Одна карательная операция. Милях в десяти к западу двое миссионеров из Юты пошли на контакт с гражданскими. Не подбивали к бунту – предлагали покинуть деревню, пройти каньонами и переселиться в Нью-Ханаан. Кто-то согласился, кто-то – нет. Первых попытались остановить, и мелкий раскол грозил со дня на день перерасти в локальный вооруженный конфликт. С таким донесением к центуриону Марку примчался взъерошенный мальчишка, посланный кем-то из жителей. Формально та территория находилась в ведении другого подразделения, но большая его часть уже была переброшена на запад, ближе к Форту. – Я разберусь, – решил центурион Марк. «Без пощады и компромиссов», – велел он днем позже, когда два контуберния выстроились у ворот. На правых и виноватых приказал не делить. Назвал волнения в северном регионе тревожной тенденцией, упомянул гражданские бунты в Колорадо. Реджи ничего не знал о текущей ситуации в Колорадо и не видел в настоящем явных предпосылок к гражданским волнениям. Но командованию виднее. Совет ничего не есть и не пить он получил накануне, сидя возле стола в зале для совещаний и разглядывая карту местности. Слушая, как Марк сожалеет о том, что в этот раз не сможет присутствовать лично. – Ты там на всякий случай принюхайся. В рот все подряд не бери. – Смеешься? – Реджи поймал его взгляд. – Каким надо быть идиотом, чтобы в третий раз на это попасться? – Верю, – согласился Марк. – Но считаю должным упомянуть. И пули спиной постарайся больше не ловить. – То есть… – Не поворачивайся спиной к тому, у кого ствол. Это была твоя единственная ошибка. Надеюсь, впредь ты ее учтешь и будешь следить за позициями. – Слушай… – Реджи поколебался, но все-таки спросил: – А если бы я тогда был серьезно ранен, ты бы и меня приказал пристрелить? Марк ненадолго замер возле фоторамки на стене, задумчиво поскреб широкую светлую бровь. – Понял, о чем ты. Но ты стоял позади и не видел его лица. А я видел. Мы не смогли бы ему помочь. – Да, но… это ведь не ответ на мой вопрос. – Ну… я не знаю. Тогда – возможно. Сейчас я бы, пожалуй, постарался сохранить тебе жизнь. Иначе мне снова не с кем будет болтать. Может, даже задействовал бы что-нибудь… запрещенное… – улыбнулся, когда Реджи недоверчиво прищурился. Легион не использует стимуляторы и прочие высокоэффективные регенеративные препараты. Потому что, объяснил Марк, они обесценивают отработанную и проверенную временем систему. Какой смысл годами оттачивать навыки, если едва ли не любые ранения можно вылечить за считанные минуты? Какой смысл учиться избегать ошибок, если цена каждой из них совсем невысока? – Мы сражаемся, не допуская промахов. Они полагаются на вещества, которые им промахи простят. Наша задача этому помешать. Бить наверняка. Вот и все. – Ну а… обезболивающие? Почему нам их нельзя? Марк нахмурился: – Вам должны были объяснить это еще в начале обучения. Наверное, нам больше повезло с инструктором. Он говорил, что обезболивающие препараты – это не просто бессмысленная, но и вредоносная вещь. Отбери их у раненого плутократа – и боль лишит его последних сил. Пригрози пыткой – и еще до ее начала он выложит тебе все. Они боятся боли, в этом их слабость. Кроме того, морфин вызывает тяжелую зависимость, и уж кому, как не тебе об этом… Извини. Я обещал эту тему не трогать. – Вот и не трогай, – буркнул Реджи. – Раз обещал. Наутро вместе со всеми он стоял у ворот, слушал последние инструкции. Без компромиссов и без пощады – командир центурии выразился вполне однозначно, но позже, когда два полных контуберния выдвинулись на запад, декан Уалент уточнил: местных без повода не атаковать – искать чужаков из Юты. Это не бунт, не заговор, а лишь недоразумение, которое при удачном стечении обстоятельств будет легко разрешить. Гражданских силой никто не держит. Хотят – пусть уходят, но тем, кто привносит смуту, придется держать ответ. Путь оказался недолгим – всего пара часов. Бодрый строевой шаг отлично разгонял кровь, воздух быстро прогрелся. О ночных заморозках напоминали только разводы инея на устилающей придорожные канавы траве. Впереди отряда бежали натасканные псы. Взяли двоих – и человека, который знал, как обращаться с этими тварями. Единственный, с кем декан Уалент перебросился парой слов, едва они вошли в совсем небольшую, выстроенную из дерева и кирпича деревеньку, был вроде бы местный механик. Мэр сам не появился – и на то, чтобы штурмом взять двухэтажную ратушу, у легионеров ушло не больше десяти минут. Местных, как и было приказано, не трогали – искали чужаков. Нашли быстро: двое мужчин – один старше, второй моложе. Не родственники: учитель и ученик. – Одно слово, – стоя на площади перед ратушей, декан Уалент обращался к местным. – Одно движение. Один взгляд, который мне не понравится. И тогда пострадают все. «Всех» Реджи насчитал порядка тридцати человек. Обычные люди – ничем не отличаются ни от жителей Тоналеи, ни от потомков выходцев из Убежища 33. Стояли на улице, щурились от яркого солнца. Наблюдали, как легионеры и несколько местных мужчин заканчивают утрамбовывать землю вокруг укрепленных деревянными опорами столбов. Не бунт и не заговор – формально для применения силы нет причин. Но трое будут наказаны: те, кому хватило наглости и смелости прийти на чужие земли со своими дурацкими проповедями, и мэр, который это допустил. Неудивительно, что он не выбежал встречать легионеров. Удивительно, что все еще был жив. Когда декан ударом в висок свалил его на землю, Реджи отчетливо слышал характерный хруст. Время уже подошло к обеду, когда с приготовлениями было закончено. Столбы укрепили, приговоренных почти без сопротивления надежно зафиксировали вымоченными в воде веревками. Сложили костры из досок, бревен и автомобильных покрышек, подкинули несколько охапок слегка отсыревшего хвороста. Зажглись и начали разгораться факелы, по толпе пробежал легкий гул. Декан Уалент обернулся – и собравшиеся притихли. Только служебные собаки двенадцатой центурии поскуливали и ворчали где-то вне поля видимости. – Брат, – стоящий позади Хирк склонился к самому уху. – На десять часов. Рядом с изгородью. Присмотрись. Реджи повернул голову, присмотрелся, но ничего подозрительного не увидел. – Куда смотреть? – спросил тихо, в закрывающий лицо платок. – Те двое. Мужик и рыжая девка. Не кажутся знакомыми? Реджи присмотрелся внимательнее. Мужик как мужик – обросший, закутанный в фермерское тряпье, замызганный: был в числе тех, кто помогал устанавливать кресты. И девка как девка – рыжая, с невыразительным лицом и сальными волосами, кое-как прикрытыми грязно-серой повязкой. Даже симпатичной не назвать. Потянуло дымом – сырые деревяшки занимались неохотно, чадило сильнее, чем горело. Раздался кашель – сначала тихий, сдерживаемый. Затем хриплый и надсадный. Если так и дальше пойдет, то приговоренные к смерти задохнутся быстрее, чем пламя до них доберется. – Ты куда? – Реджи почувствовал, как Хирк настойчиво толкает его вбок, вынуждая выйти из строя. – К декану. Посторонись. Протиснулся между Реджи и стоящим рядом незнакомым бойцом, приблизился к командиру. Слов слышно не было – они глушились захлебывающимся кашлем, уверенным треском разгорающихся костров, а через несколько секунд резкий порыв ветра заставил пламя в одной из сваленных куч взметнуться вверх. Оно лизнуло порванную штанину, и та вспыхнула. Молодой миссионер не выдержал – задергался, закричал, забился затылком о деревянный столб. Рядом огонь подбирался к ногам его старшего товарища, а хуже всего горело под мэром. Клубы вонючего черного дыма уверенно разгонялись ветром, но сквозь доски и покрышки прорывались лишь одинокие оранжевые язычки. Воздух вокруг накалялся, подрагивал, будто плавился на солнце и прозрачными струями-змейками извивался в его лучах. Больше не было холодно. – Эй! Стоять! Из толпы метнулись к домам две фигуры. По ушам резанул приказ – двое легионеров кинулись за ними, следом пустили собак. Механик – тот самый, кто встретил их на входе в деревню – выскочил вперед, подбежал к декану, но ничего не успел сказать. Остановленный ударом, свалился на землю, закрыл руками лицо. Пламя разгоралось, пронзительные вопли молодого переросли в хриплый срывающийся визг. Одежда на нем полыхала, под ней пузырилась плоть, расходилась широкими трещинами, в которых моментально вскипала кровь. К запаху плавящейся резины добавился острый аромат жареного мяса, пробивающийся даже сквозь лицевой платок. Под соседним костром огонь тоже разошелся, и рот старшего миссионера кривился, но Реджи не слышал его голоса. Младший заглушал. «Они же не знали?» – шелестнуло в мыслях, разом перекрыв все внешние звуки, царапнув под черепом. Реджи обвел взглядом обмершую в недоумении и испуге толпу. «Они не знали… Или знали, но не все». Из-за домов за волосы выволокли рыжую – уже без головной повязки, с разбитым в кровь лицом. Реджи вспомнил, где ее видел. В тесной, утыканной свечками пещере неподалеку от Убежища 33, с полной корзиной увядших, сморщенных овощей и фруктов. Хирк вспомнил раньше – видимо, потому, что ко всему, что хотя бы отдаленно напоминает женщину, проявляет живой интерес. – Я не понимаю… – механик, отплевываясь от крови и держась за перебитый нос, кое-как поднялся с земли. – Я не понимаю, что… В чем… «Они не знали», – Реджи пришел к окончательному выводу и с тоскливой обреченностью снова оглядел толпу. Или знали, но не все. Может, в курсе случившегося был, скажем, мэр, который скорее превратится в кусок заживо закопченного мяса, чем сгорит. Или миссионеры – люди, верящие в странные вещи, вполне могли найти общий язык. Хотя внутренний голос подсказывал, что скорее нет… Но как знать? Вот так, оказывается, бывает. Без открытой конфронтации, без резких движений и грубых слов. Без чьей-либо очевидной, прямой вины. Может, и полжизни назад никто по факту не был ни в чем виноват. – Благодарю за повод, – голос декана прозвучал, когда вопли младшего миссионера стихли и он сам перестал дергаться на горящем кресте. – Полная зачистка. Сжечь тут все. Рыжую на секунду отпустили, но лишь затем, чтобы тут же мощным пинком швырнуть на горящие доски. Затем еще раз – когда охваченная пламенем скорченная фигура попыталась выбраться из костра. Крики и выстрелы смешались с заливистым хриплым лаем и резкими командами декана. «Они не знали!» – прорывалось сквозь какофонию, бешено колотилось в мозг. А тело тем временем выполняло приказ: металось по деревне от дома к дому, ударом ноги открывало двери, пистолетной рукоятью выбивало окна, орудовало мачете, жало спусковой крючок. Дым не резал глаза – их закрывали очки. И не душил, не драл глотку – фильтровался через плотную, влажную от дыхания ткань. «Одинаковые. Безликие. Не люди. Легион». Слова Пирса звучали в унисон с ударами сердца, перемешивались с ревом пламени и звоном битого стекла. Здесь было мало горючего, но деревянные домишки, подожженные снаружи и изнутри, занимались и без него. Январский ветер помогал – раздувал огонь, перекидывал его на соседние постройки. Движение между домами становилось слабее, крики стихали, выстрелы больше не били по ушам. В один из домов на восточной окраине Реджи влетел с догорающим факелом, быстро прошел по комнатам, убедился, что никого нет. Раздернул кухонные занавески, скользнул взглядом по засаленному, забрызганному жиром постеру с рекламой «Сахарных бомб». Услышал что-то позади себя – обернулся. И в следующий миг, едва не запнувшись о стоптанный кухонный порог, бросился на звук, пробежал узким темным коридорчиком, распахнул хлипкую, не имеющую ручки, дверь… – Чтоб тебя, – шепнул и замер на пороге. Уставился на женщину – уже немолодую, с растрепанными седыми волосами. Забившуюся в угол, целящуюся из старого револьвера – кажется, настолько древнего, что Реджи даже не был уверен, что он настоящий, не мог определить модель. Оказалось – настоящий. Щелкнуло, скрипнуло, но выстрел не прогремел и пуля не ударила в кожаный панцирь. Оружие дало осечку, и старуха уронила его на пол. Заплакала. В самом углу, прямо за ней, кто-то был – кто-то небольшого роста, живой, чей голос Реджи слышал, но не мог разобрать слов. Не ребенок – скорее, подросток. Не менее напуганный, чем его бабушка или мать. – Подвал, – Реджи снова шепнул, затем откашлялся, повторил громче: – Подвал. В доме есть? Видел себя. Каким-то необъяснимым образом видел их глазами себя – человека с оружием, с закрытым лицом, почему-то в юбке, застывшего в дверях. Не четкая живая картинка – слайд. Старый, бесцветный, безнадежно испорченный временем. – В подвал! – рявкнул сквозь ткань. – Живо! Я вас не трону, – добавил настолько тихо, что сам себя едва услышал. «Что ты делаешь?» – спросил мысленно, но ответить не успел. Подвал оказался погребом – на кухне, рядом с грязным, ободранным холодильником. Крышка сливалась с полом, поэтому легко было проглядеть. Едва крышка захлопнулась, Реджи скосился на почти догоревший факел, еще раз выругался и рванул к выходу, с трудом понимая, что вообще творит. – Эй! – его одернули на крыльце, когда он, стащив с лица платок, пытался отдышаться, но не получалось из-за смога, нависшего над деревенькой. – Внутри был? Все проверил? Реджи хапнул ртом горький воздух, закашлялся, замотал головой, махнул рукой… Ничего не сделал и не сказал – лишь увидел, как незнакомый воин скрылся внутри. Не успел сообразить, что случится, если будет обнаружен люк и те, кто скрываются под ним. А через несколько секунд воин появился снаружи и кивнул – пойдем, мол, делать тут больше нечего. Значит, и люк в полу кухни не заметил. Отойдя от дома шагов на двадцать, Реджи обернулся. Увидел, что в разнавешенных окнах гуляет пламя – внутри уже бушевал пожар. Примерно через час все было кончено. На крестах возле ратуши догорали прокопченные, покрытые неровной коркой тела. Несколько трупов валялись возле ступенек, ведущих к узорным деревянным дверям. Пес с перепачканной в крови мордой по-хозяйски улегся возле сломанной изгороди, и Реджи заметил подпалины на его серо-коричневом боку. Над поселком висела плотная, уже посеревшая пелена. Ветер усилился и все еще старался раздувать пламя, но отдельные очаги постепенно гасли, многие дома выгорели и теперь вяло тлели, а с севера ползли тучи. Ближе к вечеру пройдет дождь и погасит то, что не успеет догореть. – Декан, – подошли Келси и Алекс. – Дома проверили, все чисто… Реджи едва удержался от того, чтобы выдохнуть с облегчением. – …но стоит еще раз все обыскать. – Почему? – поинтересовался декан Уалент. – На восточной окраине в руинах обнаружили погреб. Там два тела. Видимо, задохнулись в дыму, но если их не нашли раньше… Могли пропустить что-то еще. Или кого-то. И если… – Понял, – перебил декан. – Кто проверял восточную часть? – Я, – один из воинов шагнул вперед. – И я, – Реджи едва переставил ватные ноги. Задохнулись в дыму – этого он не учел. Об этом не подумал, не сообразил. – Я тоже, – сообщил Келси, – но готов поклясться, что в тот дом не заходил. – Возле дома старый корвет? – первый, кто признался, явно знал, чем корвет отличается от… не-корвета. Реджи не знал, но какую-то ржавую машину там поблизости видел и мысленно взмолился, чтобы Келси ответил «нет»… Келси подтвердил, и декан развернулся к незнакомому воину. Приказал снять очки и убрать закрывающую лицо повязку. – У тебя есть глаза, – заметил, всматриваясь в лицо парню лет двадцати трех, которого Реджи пару раз замечал в лагере, но с которым ни разу не разговаривал. – Зачем они тебе, если ты ими не пользуешься? «Нет… – мысленно простонал Реджи, глядя, как декан обнажает мачете, как кладет руку на прикрытое наплечником плечо, вынуждая воина опуститься на колени. – Нет, нет…» – Куда?.. – Хирк почти неслышно дыхнул в затылок, придержал за локоть, стоило лишь дернуться. – Стой на месте. – Но ведь… – Я понял. Стой на месте и молчи. Идиот. В любой другой день Реджи не спустил бы Хирку с рук «идиота», но сейчас стоял на месте. Ни слова ни говорил. Зажмурился, когда блеснула сталь – и острое лезвие, которым без труда можно отсечь конечность, сверкнуло коротко и резко. От одного стриженого виска до другого, скрипнув по кости переносицы, разрезав веки, из-под которых через мгновение брызнуло алым. Крика не было – только сдавленный, будто вставший поперек горла, хрип. – Еще раз все обыскать, – убрав мачете, велел декан. – И на этот раз смотрите внимательно. Через полминуты Реджи тошнило. За обгоревшим, дышащим жаром кирпичным сараем, в стороне от чужих глаз. Рвало сегодняшним завтраком, желудочным соком, горькой желчью и едким дымом, которого он, кажется, тоже успел наесться. Глотка сокращалась в болезненных спазмах, желудок пытался добраться до нее и выпрыгнуть на холодную землю вместе с кусочками полупереваренной еды. Реджи слышал одиночный выстрел, прозвучавший вблизи, заметил, как кто-то подходит, но разогнулся не сразу. Лишь откашлявшись, отплевавшись, кое-как взял себя в руки и набрался сил поднять голову. Взглянул Хирку в глаза. – Это… дым, – просипел. – Просто дыма… наглотался. Я… Декан еще там? Дай пройти, мне надо… Надо что-то ему с-сказать… Протиснулся мимо товарища, снова сплюнул, сжал и разжал кулаки – чтобы вдруг ослабевшие руки перестали дрожать. – Решать, конечно, тебе, – упало вслед. – Но я бы этого не делал. – Что? – Реджи обернулся. – П… п-почему? – А сам не сообразишь? – Хирк быстро глянул куда-то Реджи за спину. – Ты у главного в любимчиках ходишь. Подумай, стоит ли… усложнять. Реджи сглотнул, скривился от мерзкого вкуса. Пытался переварить формулировку. Искал какие-нибудь подходящие для ответа слова, но ничего не находил. – В общем, думай, брат, – сделав пару шагов, Хирк хлопнул Реджи по плечу – легко и вроде как ободряюще. – Но я бы на твоем месте не усложнял.

***

Реджи решил не усложнять – не идти к декану, не сознаваться в том, что тоже видел чертов люк. И уж тем более не говорить, что в какой-то момент что-то в сознании дало необъяснимый сбой. Вместо этого он впервые за все время переступил порог штаба без приказов и приглашений. Если уж перед кем-то и признавать вину, так перед самым главным, не нервируя декана и не ставя перед ним сложных дилемм. – Нет, – оборвал Марк, едва Реджи подобрался к сути. – Замолчи. – Но я должен. Это… mea culpa¹. – Уалент доложил, что все прошло гладко. Он не знает точно, сколько наших беглецов они приютили, но никто не ушел живым. Мой приказ выполнен. Дело сделано. Больше нечего обсуждать. Реджи был не согласен. Пытался настаивать, но все заготовленные фразы начисто стерлись из головы. Приходилось заново придумывать, что и как говорить. Напрямую не выходило. – Он там был? Заходил в дом, проводил обыск, ничего не заметил. Если тебя это утешит, он допустил ошибку и в любом случае был бы мертв. С тобой или без тебя. Мне больше по душе второй вариант. – Это потому, что я в любимчиках у тебя хожу? – Что? – центурион вскинул голову. – Что ты сейчас сказал? – Это не я. Это… мне так сказали. Сегодня. – И кто же? Назови мне имя этого умника. А, ну конечно, – состроил гримасу, когда Реджи, поджав губы, отвернулся. – Не назовешь. Иной раз я удивляюсь. Тебя так сложно разговорить, но когда ты все-таки открываешь рот, то совершенно не думаешь о том, что из него вылетает. Как тебе вообще удалось так долго оставаться живым? – Марк, послушай… – Хватит, – центурион сделал несколько нервных шагов по залу, остановился рядом, уставился в глаза. – Ты вернулся. Даже без пули в спине. Уалент знал, что я буду этому рад. Не стоит ничего обострять. Нет, – обрубил, стоило Реджи поглубже вдохнуть. – Все. Хватит со мной спорить. Довольно. Реджи не удержался – хмыкнул. Покачал головой. – Здорово, – пробормотал. – Очень удобно. Очень… по-честному. – Ты о чем? – прищурился центурион. – Спорить с тобой… когда ты разрешаешь. Не спорить, когда не разрешаешь. Extra formam. Очень удобно. И очень честно. – Это что сейчас было? Сарказм? – Так точно. Именно он. Приношу свои извинения. И если позволите, командир, я бы хотел… – Не позволю. Разговор окончен. Заткнись и проваливай на хрен отсюда. С такого поворота Реджи опешил, но ненадолго. Сосредоточился, обдумал, кивнул: – Так точно. Проваливать на хрен. Слушаюсь, командир. На выходе расслышал рекомендацию рот держать на замке и что-то насчет «не попадайся мне на глаза». Подробностей не разобрал. К тому времени, как добрел до своего барака, четко понял: это просто еще одно дерьмо, с которым отныне как-то придется жить.

***

Не попадаться на глаза центуриону? Нет проблем. Особенно когда тот сам упростил задачу: к обеду следующего дня собрал небольшой отряд, вышел за ворота и отправился к Убежищу 33. Тренировки не состоялось – Хирк уже в начале боя сложил оружие, заявив, что даже понарошку не станет сражаться с тем, кто и не думает защищаться. Два контуберния были посланы с проверочными рейдами по окрестным поселениям, несколько воинов и разведчиков ушли в патруль. Лагерь за пару суток совсем опустел. Лишний раз никому не попадаться на глаза было совсем легко. Язык за зубами держать оказалось сложнее. – Я больше не хочу стычек с гражданскими, – Реджи стоял рядом с Хирком и наблюдал, как Эльза собирает мусор вдоль главной дороги, ведущей от ворот до самого штаба. – Меня учили воевать, но это же не война. Мы их просто убиваем, а они не могут ответить. Хирк делал вид, что смотрит куда-то вдаль, а сам украдкой пялился на Эльзу. На нее было приятно смотреть – даже на замотанную в неопрятные тряпки, в которых, если напрячься, можно было опознать сравнительно чистый мужской пиджак. – Я тебя услышал, – прозвучало негромко, после паузы. – Больше никому такого не говори. Марк как-то обмолвился, что Эльза сторонится псарни – боится служебных собак. Ее никто не принуждает ухаживать за ними, а значит, от нее, в отличие от других рабынь, никогда не воняет псиной. Интересно, чем же она тогда пахнет? Мысль интригующая, однако вялая, ленивая. Как и каждая, что посещали Реджи за последние пару дней. Не зная, чем себя занять вне караулов и патрулей, он слонялся туда-сюда, грелся возле костров, наблюдал за рабами. Чувствовал себя разбитым. Почти больным. Плохо спал и мало ел – не было ни аппетита, ни сил, ни желания с кем-то говорить или что-то делать. Внутри поселилось знакомое чувство – колючее и холодное, распирающее ребра, давящее на сердце. Хотелось избавиться от него, встряхнуться. Но как? Наверное, за этим люди на Западе и пьют то, что обжигает горло и имеет отвратительный вкус. И употребляют химию, даже когда в ней нет очевидной нужды. По крайней мере, морфин работает именно так, и впервые за долгие месяцы Реджи снова почувствовал, как тело просит, а разум даже не пытается воспротивиться. Сорваться, спустить на химию скромное жалование воина и два наградных аурея, врученных «за острый нюх»… Да, пожалуй, в таком состоянии он мог бы на это пойти. Сначала на это, затем – на крест. В конце концов, почему бы и нет. Реджи выдохнул жидкое облачко пара и через силу усмехнулся. Затем перестал усмехаться – вспомнил, как поругался с центурионом. Сказал себе, что молодец. Что ничего более умного сделать в принципе не мог. Ругаться с центурионом чревато, как и в целом вызывать его недовольство. Лагерь еще помнил разведчика, в конце прошлого месяца уснувшего во время ночного дежурства у ворот. Уснувшего, потому что ночью, черт возьми, холодно, а на холоде всегда хочется спать. Реджи это знал – все знали. Включая и Марка, и тех, кто приводил в исполнение вынесенный им приговор. Сколько нужно ударов кнута, чтобы превратить здоровое крепкое тело в освежеванный, истекающий кровью кусок мяса? Реджи даже не пытался считать, зато с того дня в ночных караулах был удивительно бодр и свеж, а по утрам, проходя мимо места казни, мог отчетливо разглядеть комки сорванной с костей плоти, смерзшиеся с землей. Ладно, думал он, пялясь по ночам в серый потолок барака. Черт с ним. В конце концов, бывало и хуже. Действительно бывало. Надо просто перетерпеть, перегореть. Дождаться, пока рассосется чертов свинцовый ком, иссякнет ненависть к себе и перестанут мелькать перед внутренним взором то растрепанная плачущая старуха с девочкой-подростком, то молодой воин, который, конечно же, в любом случае был виноват. Может, если получится, как-нибудь извиниться перед Марком. Извиниться, потому что все вокруг знали: быть центурионом сложно, ответственно и почетно. А Реджи от себя мог добавить: «И одиноко». Возможно, именно поэтому Марк затыкал ему рот. Через пару дней снова дал знать о себе фрументарий Максимилиан. Пришел в лагерь и о чем-то долго говорил с интендантом. Побывал на кухне, несколько часов провел в штабе, куда получил доступ и в отсутствие центуриона. Построил возле псарни и зачем-то пересчитал рабов. А еще через сутки в лагере объявился Элмер Пирс. Подобно зиме, которая, как ее ни жди, всегда наступает вдруг. С утра, незадолго до завтрака, он заглянул в барак, напустив морозного холода. Обвел взглядом присутствующую половину отряда. Спросил: – Где командир? Получил ответ и вышел. Захлопнул за собой дверь. Пирс вышел, а Реджи остался стоять. Врос в стертые доски пола. До хруста сжал пластиковую бутылку с водой, из которой вроде как полминуты назад собирался отпить. Пялился в стену. Не увидел? Не узнал? Не обратил внимания?.. – А это еще кто такой? – справа подал голос Алекс, который теперь, вместо погибшего Красса, с переменным успехом осваивал саперное мастерство. – Это, друг мой, старый знакомый нашего командира, – с расстановкой поведал Келси. – Ты его, наверное, и не застал. Простая загадка. Что может быть хуже, чем фрументарий в лагере? – А я, кажется, знаю, – отозвались откуда-то с другого конца. – Два фрументария. – В точку, брат. Негромкий разноголосый смех выбил Реджи из ступора. Он не без труда вдохнул, посмотрел на бутылку и осторожно, медленно положил ее на кровать. Пить ему уже не хотелось.