И пусть боги не вмешиваются

«Р». «Е». «Д». Три буквы – и абсолютная пустота в голове. Пальцы нервно и неумело сжали простой карандаш, кожа собралась напряженными складками на вспотевшем от усердия лбу. Слишком сложно. Просто «Реджи» – и то слишком сложно. А если выписывать полное – не его, но уже ставшее совсем родным – имя, то и вовсе рехнуться можно. Хирк. Проще, короче, надо только определиться со второй буквой, понять разницу между тем, как оно пишется, и тем, как произносится вслух. Самым легким оказалось «Алекс», Реджи ошибся лишь в конце. Исправил сам – вспомнил, как выглядела надпись «Мохаве Экспресс», замазал пальцем две лишние буквы, вписал одну. Сидел под открытым небом, за одним из уличных столов. Радовался хорошей погоде и пытался сделать то, о чем его попросили накануне. Написать имена всех, кто числится в контубернии декана Уалента. Включая командира, чье имя пугало по-настоящему. – Доносы строчишь? – проходя мимо, Алекс попытался заглянуть в листок, который Реджи быстро прикрыл ладонью. – А ты беспокоишься? – огрызнулся и был весьма доволен, когда Алекс не нашелся с ответом. На новой строчке – римская цифра пять. Порядковый номер Келси. Имя короткое. Черт знает, с какой стороны к нему подступиться. Шестой – Кастор. Вечно угрюмый, неразговорчивый малый. С перебитым носом и кожей, по цвету похожей на обожженный кирпич. Днем ранее Реджи выписал на листок все известные ему буквы, и Марк показал, какие слова можно из них сложить. Добавил еще несколько – собрал пару коротких фраз. Дал задание. Не боевое – смешное, глупое, но Реджи уже казалось, что проще взять штурмом пару вражеских лагерей, чем написать чертовых девять имен. Рука, привыкшая к оружию, едва справлялась с карандашом. Пальцы ныли и деревенели, запястье тянуло, буквы выходили кривыми. Но деваться некуда. Да и заняться больше нечем. В отсутствие инструктора и трети центурии командование пересмотрело дневной распорядок. Стало больше личного времени, и нужно было как-то себя развлечь, на что-то отвлечь. Седьмой – Септим. Вряд ли это случайное совпадение. Когда Реджи заметил Хирка и Келси – обрадовался. В бою «один против двух» придется несладко, но зато появился отличный повод временно спрятать подальше карандаш и бумагу. – Что это у тебя? – Хирк подошел, бесцеремонно схватил листок, просмотрел. Вопросительно уставился на Реджи. – Писать учусь, – буркнул тот. – С именами проще всего. – А почему у тебя первым идет не декан? – Не знаю, как правильно, – сознался, стараясь не замечать, как прячет улыбку Келси. – На латыни, – посоветовал Хирк и в ответ на растерянный взгляд повторил: – На латыни, брат. Поверь, будет проще. Почему будет проще, Реджи узнал уже по пути: многие слова пишутся так же, как и звучат. Во всяком случае, большинство имен и названий. Решение сомнительное, но если к вечеру не удастся справиться так, придется прибегнуть к уловке. В конце концов, за это его не накажут. Может, даже похвалят за находчивость. – У нас полчаса, – сообщил Хирк, когда они добрались до площадки. – После обеда уже не смогу, мне еще двоих дали. Что будет, когда вернется инструктор, пока никто не знал. На вопрос, как хочет он сам, Хирк ответил: неважно. Как распорядится центурион, так и будет. – Готов? На самом деле вопрос был важным. Настолько, что Реджи, задумавшись, едва не проморгал начало боя. В последний миг успел проскользнуть под локтем Келси, блокировать удар Хирка, отдернуться от клинка, отскочить, пригнуться, снова поставить блок… – Защищаешься, но не атакуешь, – заметил Келси, притормозив. – Не успеваешь? – Еще не разогрелся. Разогреваться пришлось в процессе – ни секунды передышки, ни малейшей возможности отступить, оценить позиции, продумать тактику. Все на ходу, и уже через несколько минут Реджи сплевывал первую кровь. Старался не обращать внимания на боль, при каждом движении простреливающую отбитый бок. Двое опытных легионеров в бою дадут фору дюжине плутократов. К счастью, Хирк и Келси не думали выкладываться на полную. Пропустили пару ударов, когда Реджи все-таки улучил момент и из защиты перешел в нападение. В этом было больше смысла, чем в дурацких буквах, однако он и перед буквами дал себе слово не отступать. Слишком много упущено, слишком много проходит мимо. Что-то уже успело безвозвратно раствориться в прошлом. Другие вещи еще можно успеть наверстать. Хотя бы попробовать. Просто чтобы чем-то забить мозги и заполнить бреши. Замазать пробелы в жизни, в сознании… В образовании, в конце концов. Без конкретной цели и без каких-либо перспектив. – Я оставил его в убежище, – два дня назад Марк охотно отвечал на животрепещущие вопросы. – Возле терминала смотрителя. На выходе успел пожалеть, что приказал сломать механизмы гермозатвора… Это шутка. На самом деле я не желаю ему зла. Просто видеть его здесь не хочу. Реджи, в общем-то, тоже зла никому не желал, но был уверен: жизнь стала бы во сто крат спокойнее, если бы Пирс оказался навеки погребенным в довоенном бункере. С грибами и компьютерными терминалами, которым нет дела ни до чего. Марк уговаривал не дергаться и заверял, что пока ничто не предвещает беды. Насколько «пока» – оставалось без ответа. О чем Пирс думает и какие строит планы – это известно только ему одному. Ответственность. Марк напоминал про собственную ответственность. Про бойцов, над каждым из которых стоят декан, центурион, легат и великий Цезарь. Фрументариев в этом списке нет, но никто, будучи в здравом уме, не захочет ссориться с их службой. Марк упомянул, что неплохо поладил с Максимилианом. И что Пирс первым на конфликт не пойдет. Ни разу не сказал прямо о том, что готов заступиться, отстоять интересы и жизнь одного из своих солдат, но Реджи учился читать. В том числе между строк. Иногда получалось неплохо, а иногда казалось, что нет, ерунда. Померещилось. Отличать реальное от воображаемого, существующее от вымышленного, истину от лжи становилось все труднее. Лучше сосредоточиться на буквах. Буквы честные, ничем не притворяются и никому не лгут. Особенно если это латынь. – Могу помочь, – ближе к вечеру Хирк в очередной раз заглянул через плечо в посеревший от карандашных разводов лист. – Подсказать что-нибудь, если надо. Реджи едва не согласился, но в последний момент вспомнил о лжи, честности и покачал головой. Тихо признался, кто будет проверять написанное, и был согласен с Хирком, что это чертовски странно. Видимо, предположил тот, центуриону скучно и совершенно нечем себя занять. За час до ужина потрепанный лист лег на круглый стол в зале для совещаний. Реджи отошел на шаг, уставился на фоторамку, в который раз пытаясь понять, зачем она тут висит. Изображение так сильно поплыло от времени, что уже ничего не разобрать. – Я предупреждал, – пробормотал в ответ на долгий внимательный взгляд. – Я тупой. Марк махнул рукой и карандашным огрызком что-то поправил, перечеркнул, дописал. – Подойди, – велел. – Посмотри, как надо. Ты не тупой, просто… На это нужно время. Реджи приблизился, взглянул на исправления и поджал губы. – Слишком сложно. Как это вообще можно запомнить? Я идиот, у меня ничего не… – Прекращай. Был бы ты идиотом, я бы на тебя время тратить не стал. Садись, – встав, Марк жестом предложил Реджи занять его место. – Бери бумагу, карандаш… Я буду говорить, ты – записывать. Усевшись на нагретый стул и кое-как пристроив между пальцами карандаш, Реджи приготовился писать. Сначала буквы, затем отдельные короткие слова. Свое имя, имя командира, имя центуриона, имя нынешнего легата. Легче всего оказалось имя великого вождя – на аверсе динариев Реджи видел его сотни раз. Буквы все-таки лгали: две притворялись одной. Марк подходил, смотрел в лист, хмыкал, кивал или качал головой. Ничего не исправлял, только напоминал, что карандаш – это не пистолет, не копье и не мачете. Его нужно по-своему, правильно, держать, тогда и запястье болеть не будет, и буквы получатся ровными. – Сдаюсь, – выдохнул Реджи спустя четверть часа мучений. – Покажи еще раз, как надо. Закусив губу, наблюдал, как Марк, каким-то затейливым образом сложив пальцы, совершенно спокойно, не напрягаясь, выводит аккуратные надписи. – Но это же неудобно, – настаивал Реджи, пытаясь сделать так же и раз за разом роняя карандаш на стол. – Это нормально. Просто нужно привыкнуть… Нет же! Не так. Сколько раз повторять? Не держи руку на весу, положи на… Проклятье, да вот так! – едва ли не всем весом прижал запястье к столу. От резкой боли Реджи шикнул и съежился. Из окаменевших пальцев Марк вырвал карандаш, затем вложил его снова, как-то иначе, сдавил – суставы хрустнули, твердый кусочек дерева сквозь кожу и плоть врезался в кости. – Вот так, – повторил Марк тише. – Это совсем несложно. Просто… Нужно привыкнуть. Извини. «Извини» в последнее время звучало часто. Реджи уже не знал, имеет ли смысл в бесконечный поток чужих извинений пытаться как-то втиснуть робкое и, кажется, на хрен никому не нужное свое. Ошибка. Большая, просто огромная ошибка. Понимание накрыло, как всегда, с критичным опозданием. Сложно быть идиотом, особенно когда тебе не верят. Ждут большего, чем то, на что ты в принципе способен. Например, умения держать ответ за свои слова и их последствия. – Вот видишь, – Марк наконец-то убрал руку и позволил хранящему гробовое молчание Реджи убедиться, что кости целы, как и проклятый карандаш. – Ты даже не вздрогнул. К такому ты привык. Но когда я делаю так… Его ладонь снова легла на запястье – неожиданно осторожно и мягко. Пальцы сжались совсем легко – и Реджи почувствовал, как и без того напряженные мышцы обратились в камень, кожа покрылась мурашками. Марк вздохнул. – Да. Вот что выходит, – произнес быстро и огорченно. «Ошибка», – настойчиво шепнуло в мыслях. Помимо этого, Реджи мог бы навскидку перечислить десяток вещей, которые здорово огорчают его самого, но вряд ли кому-то будет интересно слушать. Максимум – станет больше на одно «извини».

***

На то, чтобы научиться правильно держать карандаш и без запинок записывать все буквы алфавита, ушла почти неделя. Навыки, пользу которых лично для себя Реджи продолжал ставить под сомнение. Другое дело ловушки. Растяжки, капканы, звероловные ямы – то, что пригодится не только во время боевых действий. В окрестных лесах, поговаривали, снова видели яо-гаев. В последний раз – в октябре. На севере эти твари впадают в зимнюю спячку, пережидают метели и холода, однако здесь зимы считаются теплыми. Хищники не отлеживаются в своих логовах до весны. А когда весна все-таки наступает, велик шанс столкнуться не только с голодными одиночками, но и с целыми выводками. А что может быть опаснее, чем разъяренная самка, защищающая свое потомство? «Разве что Элмер Пирс», – подумал Реджи. И усмехнулся. Фрументарий, который так до сих пор и не вернулся из убежища, внушал все меньше опасений. Во многом стараниями Марка превращался из конкретной личности в нечто размытое, нечеткое – абстрактное. Сложное слово, и Реджи пришлось его записать. Над тем, что сию минуту не тычет тебе в горло ножом, можно и посмеяться. Иногда даже нужно – об этом тоже говорил Марк. Шутил, и не всегда его шутки казались смешными, но Реджи в любом случае улыбался. Отчасти из вежливости, отчасти потому, что был согласен: люди нередко смеются над тем, чего боятся по-настоящему. Так легче справиться, но одновременно – проще недооценить угрозу. Все западное побережье смеется над Легионом. Над юбками. Над глупыми, по мнению плутократов, порядками. Над строгими законами, железными принципами и непривычными именами. – Придет день – и мы одним своим появлением сотрем улыбки с их лиц, – пообещал Марк, когда Реджи заговорил об этом. Заговорил случайно, упомянул вскользь и не собирался давать теме ход. Капканы вокруг лагеря ставили после полудня. В один из теплых январских дней, когда светило солнце и температура воздуха уверенно уходила в плюс. Сначала прослушали короткую лекцию, изучили простое устройство: металлическая станина, две зубчатые клешни, пружина, рычаг насторожки и круглая пластина посередине. «Тарелочка» – как обозвал ее кто-то из участвующих в обучении бойцов. – А если человек попадет? – прозвучал вопрос, когда их разрешили задавать. – Можно освободиться? Декан, проводивший инструктаж, помедлил и кивнул. Объяснил как – использовал моток веревки: через что-то ее продел, зафиксировал, показал, в каком направлении тянуть. Голыми руками разжать тоже можно, но сил приложить придется немало. И хорошо, если только до кости пробьет. Не повезет – сложный перелом обеспечен. Не повезет еще больше – порвет пару-тройку крупных сосудов, и кретин, угодивший в ловушку, истечет кровью раньше, чем ему кто-то успеет помочь. Часть бойцов была знакома с этими устройствами. Часть – нет. Первые помогали вторым, но все равно Реджи взмок, пока совладал со своим капканом. До крови укололся обо что-то в груде прелых прошлогодних листьев. Возле кирпичных останков чего-то древнего, поросшего лишайником и мхом, поранил плечо обрывком колючей проволоки. При расчистке места наткнулся на полусгнившую человеческую челюсть – возможно, беднягу как раз сожрал яо-гай. Раньше, рассказывали бывалые, в эти леса отправляли провинившихся рабов. Иногда – легионеров. Без оружия, без еды и воды. Если последним удавалось продержаться неделю, им позволяли вернуться обратно в лагерь. Судьба первых никого не интересовала, но вероятность, что они могли выжить, выбраться из леса и найти приют в каком-нибудь из поселений, исключалась легко. При помощи тех же ошейников и заданного радиуса детонации. Возле места, где нашел челюсть, Реджи еще несколько минут высматривал остатки взрывающегося «ожерелья», но не обнаружил. Зато во время короткого перерыва на попить-передохнуть за утыканным молодыми сосенками холмом наткнулся на группу своих. Четверо: двое незнакомых, с одним здоровались при встрече, четвертый – Келси. При его появлении что-то поспешно спрятали за спины, разговоры стихли. – Расслабьтесь, друзья, – Келси заговорил первым, улыбнулся Реджи. – Он не сдаст. Оказалось – курили. Подальше от остальных, скрывшись от глаз командиров и товарищей. Не наказуемо, но порицаемо. В воздухе распространялся характерный запах. Вился жидкий дымок. – Да неужели, – процедил один из незнакомых бойцов, однако наспех затушенную сигарету прикурил снова. На Реджи посмотрел исподлобья, и тот поспешил убраться. За разъяснениями к Келси подходить не стал. В лагерь вернулись после обеда, грязные по самые уши. Ноги промокли – кожаные сапоги задерживали песок, но легко пропускали влагу. На них налипли обрывки гнилой травы. Сухие листья вместе с осыпающейся хвоей у многих застряли в волосах. Реджи вытащил из-под наплечника какое-то неприятное насекомое – дюйма полтора длиной, вытянутое, блестящее. С кучей мелких противных ножек и угрожающе загнутым шипом на месте хвоста. Такое же, только раза в три покрупнее, Алекс достал из своего сапога и, улучив момент, кинул в Хирка. Ловко увернулся, когда все еще живая дрянь полетела назад. Подобрал ее с земли, огляделся, выискивая новую цель, и быстро нашел. Несколько минут было весело всем, кроме, пожалуй, неведомой твари, а затем Реджи вспомнил, что вечером ему снова тащиться в штаб. Почувствовал, как дернуло и заныло пораненное проволокой плечо. Борозда неглубокая, можно обойтись без швов и без лекаря. Просто промыть и пластырем залепить. Так и сделал после того, как избавился от грязи, песка и чертовых листьев. Вместе со всеми прошел ежевечерние ритуалы, поужинал и украдкой, пока никто не видит, вытащил из подсумка сложенный вчетверо лист. «Nil permanent sub sole», – гласила надпись на нем. И ниже перевод: «Ничто не вечно под солнцем». Рукой Реджи здесь же были выведены две фразы – «Мир через войну» и «Высшая власть». Подсмотрел на аурее, записал перевод. Вроде бы ничего не забыл и все сделал правильно. – Сам? – поинтересовался Марк после ужина, за пару часов до отбоя. Реджи подтвердил. Не самый дурной успех за неделю, да и буквы стали ровнее. Рука не болела, в пальцах уже почти привычно ощущался простой карандаш. Каждый вечер Марк с невозмутимым видом усаживал Реджи за стол, сам прогуливался по залу, что-то говорил – и это надо было записывать. И вроде бы все получалось, но… – Черт подери! – через четверть часа от невозмутимости центуриона и следа не осталось. – Это же просто! Я говорил об этом вчера, говорил два дня назад, а ты будто не слышишь! Зачеркивай все. Пиши заново. И очередное тихое «извини». – А что с рукой? – поинтересовался, пока Реджи скрипел карандашом. И зубами – от раздражения и досады. К черту буквы, надо бы просто поговорить. Признаться, что сморозил очередную невероятную глупость. Напомнить, что все-таки идиот. Сосредоточиться на задании было трудно. И плечо тянуло, казалось горячим. – Ерунда, – он отмахнулся. – Поцарапался сегодня, когда капканы ставили. – А залепил зачем? Реджи пожал плечами. Царапина пустяковая, не тратить же целебную мазь на ерунду. – Могу взглянуть? После короткой заминки Реджи кивнул. И через пять секунд подскочил от неожиданности – подцепив край пластыря, Марк, особо ничего не рассматривая, резко, без предупреждений, его сорвал. На миг показалось, что вместе с кожей. – Сиди, – надавил на плечо, стоило Реджи попытаться встать. – Царапина неглубокая, но загноится – и все внутрь пойдет. Нельзя наглухо заклеивать. Нужно снова промыть, продезинфицировать и наложить мазь. – А рвать было зачем? – Реджи наморщился. Пытался почесать зудящую кожу так, чтобы не задеть сочащуюся сукровицей борозду. – Это же пластырь. Их всегда срывают резко. Иначе будет больней. Давай дальше, – подвинул к Реджи на четверть исписанный лист. – А linea. С новой строки. За спиной потрескивал недавно растопленный камин. Вентиляция тут работала как надо, но все равно в штабе было чертовски душно. Не жарко – просто тепло. И совершенно нечем дышать. Через полчаса Реджи стукнул кулаком по столу, швырнул карандаш, который, покатившись, упал на ковер. – Все, – выдохнул и уронил голову на сложенные руки. – Хватит. Хватит с меня. – Подними карандаш. Пиши. – Что? Нет. Нет, слушай… – Карандаш, – четко произнес Марк. – Подними его и дописывай предложение. Это, черт подери, легко. Это умеет каждый тринадцатилетний рекрут. Даже дикари имеют какие-то представления о чтении и письме. А ты… – Я идиот. Я говорил об этом сотню раз. Я говорил, а ты не веришь. Потому что не слушаешь. А если бы ты слушал… Если бы ты слушал не только себя… Черт, – Реджи скривился. – Да на хрен. Я хочу сказать… Ты давишь. Брови Марка поползли вверх. – Не понял. В чем именно я давлю? – Да… Да во всем! Вот это, – Реджи хлопнул ладонью по столу, задев листок. – И все… Все остальное. Ты обещал так не делать. Я же просил. А ты обещал. Но в итоге… – Я давлю? Тем, что заставляю тебя писать? – Зачем? Что я… Что я вообще тут делаю? Каждый вечер с этими… гребаными бумажками. На меня смотрят, как на шпиона и доносчика. И я говорил про буквы и про слова, но… Это же полная чушь! Это… – У меня закончились поводы, – тихо сказал Марк, и Реджи проглотил незаконченную фразу. – Я хочу видеть тебя здесь, но у меня закончились для этого поводы. И за восемь дней ты не дал мне ни одного нового. Я подозревал, что так будет, поэтому… – Снова, – простонал Реджи и распрямился. – Снова это делаешь. Я же просил. – Я не давлю. Я обещал, и я… – И ты давишь. Постоянно. Давишь, давишь, давишь… Когда я чего-то не понимаю, когда не могу… Ты же сам когда-то мучился с латынью. Ты знаешь, что может быть тяжело. А сам ведешь себя не лучше, чем Пирс. Смотришь на меня, как… Вот так. Как сейчас. Как он смотрел. Как будто решал, прирезать или опять обозвать идиотом. Вы… Вы же похожи, черт подери! Ты сам говорил, что в чем-то похожи… но ни хрена. Ни хрена не в чем-то. Почти во всем. Ты даже иногда говоришь, как он, и… давишь, как он. И вообще… Блядь. Да на хер все. – Стоять. Не успел дойти до двери, как Марк преградил путь, толкнул назад, его взгляд клешнями капкана впился в лицо. – Я облажался, – вырвалось у Реджи. – Снова. Знаешь, что означает это слово? Так говорят на Западе. Переводится как «ошибся». Сделал что-то не так. Я… был напуган. И расстроен. И подумал, что, черт возьми, натворил уже столько всего, что хуже не будет. То есть… испугался, что будет еще хуже, если скажу что-то типа… Типа «извини, но нет». Думал – плевать, но… Понял, что это так не работает. Сказал – и отчего-то не ощутил, как гора свалилась с плеч. Ничего не свалилось, все осталось на своих местах, а вдобавок еще царапина дергала. Кожа, на которой засохли клейкие следы от пластыря, казалась стянутой и зудела. – Ты охренел? Неожиданный вопрос заставил забыть о царапине. Реджи даже попытался всерьез задуматься над ответом. – Да, я знаю, как говорят на Западе, – сообщил Марк, когда ответа так и не дождался. – Я много чего знаю. Мне рассказывали. Мой отец и Уалент. Уалент говорил, что… – Да мне… насрать, что он говорил, – Реджи процедил, не разжимая зубов. – Его там не было. А я был, и… Я думал, что вернусь и все наладится. То есть я думал, что в-вернусь и меня прикончат. Но надеялся, что еще может все как-то наладиться. Чудом. И оно почти… Почти наладилось, п-почти стало как раньше, и… И это вздор. Полная чушь. Ничего не станет как раньше. Достаточно посмотреть на себя, послушать, признать наконец. Стерпеть сравнение с Устином, про которого декан говорил: возвращается через год – и сам не себя не похож. Хочется, чтобы все стало как раньше? Не выйдет. Уже не выходит. Марк объяснял очевидное – и Реджи слушал, пялясь в невидимую точку, висящую между ним и центурионом. Ничего не получится, и был бы он не здесь, а в каком-нибудь другом лагере… – Ты верный воин. Стойкий и сильный. И ты будто вернулся из какого-то другого мира. Но тебе было лучше остаться там. – Как и тебе. Тебе надо было идти в ра-азведчики и… валить отсюда н-на хрен. По ту сторону реки таких… Таких, как ты, полно. И всем плевать. Н-никто не вешает их на крестах. Хотя не… нек-которых… стоило бы. А тут… Тут н-ничего хорошего не п-получится. Вообще н-ни-ичего, п-поэтому… – Так всегда? – перебил Марк, и Реджи на полувдохе умолк, сглотнул. – Когда сильно волнуешься, всегда заикаешься? Два глубоких вдоха и мысленное проговаривание вроде бы помогли. Пауза вышла короткой. – В последнее. Время. Реже. – Тогда помолчи. Ты высказался – я тебя услышал. Было ожидаемо. Теперь, пожалуйста, вытри сопли, прекрати чертову истерику и поднимись со мной наверх. Я хочу тебе кое-что показать. Кое-что важное. Ты должен это увидеть. Если бы не «сопли» и «истерика», Реджи бы и с места не сдвинулся. Или сдвинулся бы, но совсем в другом направлении, к выходу. Но Марк сказал – и с потолка будто вылилось ведро ледяной воды. Заставило содрогнуться, задохнуться и вроде бы даже остыть. Стыдно пока еще не было, но Реджи подозревал, что это чувство его накроет где-нибудь на середине знакомой лестницы. Или за знакомой дверью. Или в тот момент, когда Марк опять велел повернуть ключ в замке. Правда, на этот раз не требовал, чтобы Реджи его вытащил и отдал. – Ну и… И что? – неуверенно перетаптываясь возле постера с роботом, Реджи озирался. В спокойном искусственном свете ничего нового не увидел, не считая кофейника, кружки и остатков какой-то еды. – Что ты собирался мне показать? – Что такое доверие. И ответственность за собственные слова. – Это как? – Это как пластырь, – Марк усмехнулся и, приблизившись, остановился напротив. – Пластырь срывают резко. Но тут нужно доверие, Реджи. Ты что-то от меня скрываешь. Я что-то скрываю от тебя. Да, у меня тоже есть что-то, о чем я не хочу говорить. Не хочу, потому что боюсь. Видишь? – он улыбнулся, будто через силу. – Не только ты. Я тоже чего-то боюсь. И говорю об этом, потому что… доверие. Ситуация непростая. Сложнее, чем кажется на первый взгляд. И я боюсь, что ты станешь смотреть на меня иначе и видеть… искать во мне то, чего нет. Или еще хуже. Ты начнешь искать – и найдешь. И никому из нас это не принесет радости. И еще я боюсь, что ошибся, потому что… Людям свойственно ошибаться, а я всего-навсего человек. Для того, чтобы озвучить факт, совершенно не обязательно было подниматься на второй этаж. Реджи даже обрадовался, на секунду решив, что Марк с ним согласен, что сейчас все встанет на свои места и можно будет мирно, с пониманием, разойтись. – И я ошибаюсь. Иногда даже слишком часто, – прозвучало после недолгого молчания. – Я смотрю на происходящее и думаю: как бы поступил он? Как бы поступил мой отец? Я пытаюсь представить, пытаюсь думать, как он… И делаю все наоборот. Потому что верю, что наоборот будет правильно. А оказывается, что нет. Что надо было все сделать так, как сделал бы он. Не желаю его видеть, не хочу с ним говорить, но постоянно советуюсь с ним в мыслях. И не знаю… Не знаю, как перестать. А потом опять что-то случается, и я говорю себе: «Ладно. В этот раз я поступлю так, как он бы на моем месте поступил». И ошибаюсь снова. Уалент утверждает: «Наследственность». Так, словно это какое-то оправдание. А я… Я ошибся в самом начале, и теперь не могу быть честен с тобой до конца. Возможно, я в целом с тобой ошибся, и это… Это тоже меня пугает. «Вот», – рассеянно подумал Реджи. Вот сейчас проблема решится, и центуриону больше не придется выдумывать дурацкие поводы для того, чтобы вызвать одного из рядовых к себе в штаб. Буквы и правда были дурацкими. Реджи ненавидел их всей душой. – Я спрашиваю себя, что вообще делаю, зачем, и… не могу ответить, – Марк подался вперед, дотронулся до поцарапанного плеча, будто чтобы привлечь и без того принадлежащее ему внимание. – Ты можешь решить, что я заранее все спланировал. Клянусь, что это не так. И что я делаю? Не могу ответить даже сам себе. Но… ответственность. Понимаешь? Попытку Реджи отступить пресек, придержав за второе плечо. – Я за свои слова отвечаю, – поведал доверительно. – И жду, что ты будешь отвечать за свои. А ты не хочешь. И боишься. Все время чего-то боишься. А я боюсь напугать тебя еще больше, и это чертов замкнутый круг. Но во всей этой куче страха, недоверия и… долбаных противоречий… и лжи, и чувства вины… Во всем этом есть кое-что настоящее. Одна четкая, безусловная правда. Я не желаю тебе зла. Поэтому, пожалуйста, – чужой лоб коснулся лба Реджи. – Сейчас, – шершавые губы задели щеку. – Разреши мне содрать чертов пластырь. И тогда мы вместе посмотрим, что там под ним. Реджи был уверен, что ничего хорошего. Ждал, что хлынет гной. Густой, тягучий, вперемешку с отравленной черной кровью. Ожидал, что откроется рана. Воспаленная, инфицированная, кишащая жирными белесыми личинками, которые всегда присутствуют там, где что-то сдохло и разлагается. Хотя, конечно, это было чересчур, но Реджи решил ни в чем не отказывать своему живому, напрочь сбитому с толку воображению. Оказалось – рубцовая ткань. Всего лишь шрам. Свежий, чувствительный, слегка зудящий, но в целом ничем не отличающийся от десятков других, которыми усыпано тело. Пластырь сорвался резко и почти безболезненно. Вместо обезболивающих – обычные слова. Слова, которые Марк смешал в нечто такое, что, подобно морфину, проникло в кровь, добралось до мозга и обволокло сознание. Следующим утром, во время зарядки, Реджи пытался воссоздать в памяти услышанное, но всплывали только бессмысленные обрывки фраз. Зато тело, на рассвете машинально выполняющее привычные упражнения, отлично помнило прикосновения – не грубые, но уже без подчеркнутой осторожности. И поцелуи – короткие, сухие, немного колючие. Никто не пихал ему в рот ни скользкий язык, ни грязные пальцы… Некрасивые пальцы. Не ухоженные, не аккуратные. С тысячекратно сбитыми до живого мяса костяшками, на которых в итоге образовался естественный твердый кастет. Еще мозоли. У Реджи были точно такие же – от оружия, палок и турников. Он привык к тому, что они царапают тонкую кожу, когда ладонь плотно сжимает член, скользя по нему взад-вперед. Ради секундного удовольствия и долгожданной разрядки можно и потерпеть. Однако минувшим вечером мозоли – в этот раз чужие, но все равно привычные – он почти не ощущал. Анестезия из слов сработала избирательно, по-особому, вытеснив болезненное, неприятное, оставив место только для легкого головокружения и тепла, разливающегося в паху. А может, подсказывал неуверенный голос разума, Марк просто знал, что делает. В конце концов, за чужой член он точно держится не в первый раз. Потом Марк смеялся. Выглядел чертовски довольным, хотя сам, кроме испачканной, липкой ладони, в сущности не получил ничего. Говорил, что вытирать руку о шторы или спинку стула ему не позволяют воспитание и здравый смысл. Попросил открыть дверь. Повторил дважды, потому что Реджи в это время неловко одергивал тунику и пытался что-то сделать с дыханием, перестать хватать воздух ртом. Пока Марк был чем-то занят внизу, Реджи стоял в его комнате, слушал себя и ждал, что вот сейчас точно хлынет. Прорвется, выплеснется на пол, затопит чертов штаб. И зловонную жижу с пригоршнями червей шторой уже не вытрешь. Но вдруг оказалось, что гниющей раны и вовсе нет. Только зудящий шрам под воображаемым пластырем и вспухшая, воспаленная царапина в том месте, где еще недавно был настоящий. Она побаливала во время подтягиваний и отжимания. «И дальше что?» – Реджи задал себе вопрос, когда количество отжиманий перевалило за сотню. Тут же ответил: «Похер». И еще восемьдесят раз похер – пока в стороне не прозвучало финальное «двести».