И пусть боги не вмешиваются

Человек – это что или кто? Кости, кровь и плоть. Кожа, волосы, ногти. Вещь – целая куча невообразимым образом смешанных между собой вещей. Еще мысли. Мысли – это тоже «что». Мысли, воспоминания, нити, которые из настоящего тянутся в будущее. Волокут за собой омертвелое, ненужное, но прилипчивое и навязчивое прошлое. Человек – это шрамы. Все его шрамы, начиная от уродливых келоидных рубцов, заканчивая мелкими отметинами на раскроенных и потом заживших костяшках. За каждым шрамом – история, за каждой историей – чувства, мысли, пролитая своя или чужая кровь. То, что называется Питером Максвеллом, в сущности есть мешанина из плоти, крови, мыслей и рубцов. И только со всем этим – с каждым шрамом, каждой мыслью и каждой дурацкой ниточкой – оно может быть тем, что оно есть. Питер усмехнулся. Полное дерьмо. Полное, но складное, забавное. Снова лезет в голову, будто там для него есть место. Будто боль не забила собой все – от виска до виска, от переносицы до затылка. Это из-за перфораторов. Все гребаные перфораторы – они визжали, стучали сутками напролет. Хотя на деле – всего несколько часов в день. Но Питер и во время ночевок на военной базе НКР, и в периоды «отдыха» в ИУ продолжал слышать их стук и визг. Даже взрывы и те не так сильно били по голове. Мерещится. Снова мерещится – чудится то, чего нет. Как было всегда – и черта с два оно куда-то исчезло. Такое случалось и раньше: иногда отпускало. На месяц, два или больше. Изредка разрешало спать. Убаюкивало внутренней тишиной. И каждый раз Питер думал, что наконец-то оно ушло… Но оно постоянно возвращается. Каждый гребаный раз. Может, и прав был… кто-то. Питер не помнил, кто. Несколько лет назад кто-то говорил ему, что он спятил. Не в каком-то шутливо-ироничном смысле, вовсе нет. Буквально – рехнулся, сошел с ума, как иногда сходят те, кому в голову прилетает «щадящая» пуля или столь редкий на пустошах старческий маразм. Он спятил, оттого это происходит. Накатывает приступами – как кишечные спазмы или чертова мигрень. Достигает пика, сливается в одну ноту, погружает разум в бескомпромиссное, неконтролируемое безумие, выворачивает, выжимает до самых костей… Потом откатывает. Как волна, выбросившая на берег измочаленное, избитое о камни, но все еще живое тело. Живой комок мяса, мыслей и келоидных рубцов. Кто-то в ИУ жаловался, что с наступлением дождливых сезонов у него начинает ныть простреленное в юности колено. У Питера начинал ныть мозг, независимо от дождя или солнца над пустошами. Регулярно. Циклично. И, наверное, все же не просто так. Вдобавок начинали побаливать и вполне осязаемые, перекатывающиеся под подушечками пальцев шрамы. Питер бессознательно и нервозно ощупывал их, шатаясь по тюремному двору, валяясь на своей койке в блоке Б или бессмысленно пялясь в облезлую стену столовой. Что там говорил Элмер – будь он проклят – Пирс? Что-то про пластического хирурга. Что-то про новую внешность и новую жизнь… Найду тебя и прикончу. Но сначала убью всех, кто тебе близок, дорог или даже просто знаком. Питер был уверен, что минувшим летом он излечился. Что наконец-то все сделал почти, черт подери, правильно. Скинул бремя, оборвал все стальные, врезающиеся в сознание струны, куда-то направился, что-то решил… И нате вам. Снова дергает, снова ноет. Чертов Кук – кто он вообще, мать его, такой? Чертов Эдди – из шестерки уверенно превращается в лидера. Чертов Лем – крутится рядом, что-то шепчет, что-то обсуждает. Откуда-то раздобыл план тюрьмы. Чертов Нью-Рино, куда Питер обещал вернуться. Зачем? Что он там забыл? Кому он там нужен со всеми этими шрамами, мыслями и мозгами, свернутыми набекрень? Однако тянет. Тянет, ноет и дергает. А если начало тянуть и дергать, то легче не станет. Нужно прислушаться и подчиниться. Оно никогда не дергает просто так. – Заключенный номер пятьдесят семь. Джон Смит. Номер пятьдесят семь. – Джон Смит одиннадцатый, – сквозь зубы поправил Питер и поднялся. С большим трудом вытащил собственное ватное, непослушное тело из-за обеденного стола. Посмотрел на часы: прилично времени просидел, молча таращась в стену. Никто не подошел, никто и слова лишнего не сказал. – Начальник ждет. Вперед. Конвоир – очередной сопливый солдатик, бравый республиканский вояка – повел стволом. Нет выбора. В последнее время – в последние годы – все чаще нет никакого выбора. Есть иллюзия – грубая, неубедительная. Везде и во всем.

***

Под проливным февральским дождем – до здания администрации. Ноги вытер о грязную тряпку возле порога. Прошел знакомыми коридорами, поднялся по знакомой лестнице, оказался в знакомом кабинете. Посмотрел на знакомый портрет. Нарисованный Аарон Кимболл тоже посмотрел на Питера. Устало и с узнаванием. – Ну, день добрый, – поздоровался офицер Натан и кивнул на свободный стул. – Давненько не виделись. Присядь, поболтаем о том о сем. Болела голова, шумело в ушах, и не хотелось ни с кем ни о чем болтать. – Никак о моем досрочном поговорить наконец-то хочешь? – услышал Питер свой сиплый, будто простуженный, голос. – Так я всегда готов. Покосился на Кимболла – одобряет? Президент НКР делал вид, будто не понимает, о чем идет речь. Рано. Рано пока говорить о досрочном. Вкалывают каторжники что есть мочи, но вон и туннель еще до конца не пробили. А как пробьют – надо шлифануть, опорами укрепить, чтобы оно вдруг на головы всем не рухнуло. В карьере возле пятнадцатой тоже работы идут полным ходом – пашут свободные наемные труженики, добывают сырье. Все на благо общего дела, все для строительства важной железной дороги. На кой черт? Что значит «на кой черт»? Офицер Натан хмурил густые брови с редкими вкраплениями седых волосков. Косился через плечо: президент вон лично распорядился. Значит, дороге быть. Интересно, в шатрах и палатках легионеров тоже развешаны портреты их великого, справедливого, богоподобного – чтоб он сдох – вождя? Или им не нужны картинки – достаточно веры? Веры истовой, фанатичной. Вбитых буквально, кнутами и палками, догматов и железных положений армейского устава? Питер посмотрел на Кимболла и пожал плечами. Офицер Натан хмыкнул – не понял, что мысленно Питер разговаривает вовсе не с ним. – Ну так что? – вроде бы повторил уже ранее заданный вопрос. – Можно с тобой чисто по-приятельски, откровенно потолковать? Конечно можно. Все что угодно можно, особенно когда и выбора-то нет. Вот как сейчас. Или как в тот день, когда Сэмюэль Кук выложил крайне сомнительный план и тем самым сжег за Питером все мосты. Отрезал пути к отступлению, и теперь хочешь не хочешь, а деваться некуда. Наверняка знал же, что делает, черт бы его подрал. – Да откуда мне знать? Вроде ничего не происходит, – в ответ на вопрос Питер снова небрежно пожал плечами. – А если что и затевается, то мне никто не докладывает. – Вас с Куком частенько вместе видят. Болтаете, куревом перебрасываетесь. Неужто он тебе ни словечка не говорил? Питер нахмурился, изобразил задумчивость – ровно настолько долгую и глубокую, насколько требовалось. Ответил: – Не припоминаю. На Республику гавкает – это да, это есть. Злобно гавкает. Видать, здорово вы ему в свое время хвост прищемили. А уж мутит ли он что или нет… Я без понятия. Честное слово каторжника даю. Кстати, ну а что с досрочным-то? – Питер подался вперед. Момент для смены темы выпал чертовски удачный. – Сколько вы меня, невиноватого, тут еще мариновать будете? Точного ответа у офицера Натана не нашлось. Питер об этой беседе Куку, естественно, рассказал. Не в тот же день – через два. Когда их в очередной раз погнали к стройплощадке через аванпост Мохаве. Аванпост расширялся, обустраивался. Бродили патрули, стояли караульные, по широкой целой дороге с достоинством двигались торговые караваны. Оглушали мычанием браминов, били в уши звоном колокольчиков, обдавали застарелым запахом навоза. Мир жил. Просто жил, занимался своими делами, и в нем никому, ни единой душе, до Питера Максвелла дела не было. Не считая Пирса, конечно же. И, возможно, Шарлотты, если она действительно все еще его ждет. Как разрешить этот гребаный конфликт между двумя потенциально заинтересованными в нем, в Питере, сторонами? – Затаимся, – решил Кук, как только Питер закончил свой короткий и не очень подробный рассказ. – Будем тише воды. Я ребят предупрежу, чтобы лишний раз на рожон не лезли. Сейчас нас туда-сюда гоняют, охрана нужна. А как основные завалы разгребем… Чем тише вести себя будем – тем меньше солдатни будет бегать вокруг. Так, глядишь, и сложится нужная нам обстановочка… И это. Молодец, Максвелл, что все по-честному рассказал. «Еще Кук», – на этом Питер поставил точку в коротком списке тех, кому он в принципе может быть интересен. До того, как «сложилась обстановочка», погиб глуповатый, но чертовски полезный пацан-подрывник.

***

Все случилось быстро, внезапно и настолько по-идиотски, что Питеру сначала показалось очередным мутным сном. Сном, в котором события происходят просто потому, что происходят. Сплетаются в вязкий, нелогичный клубок, ход времени то ускоряется, то замедляется. Люди поступают так, как от них совершенно не ждешь. В тот день никто не ждал, что мальчишка, всем уши прожужжавший байками про батю, во время обеда вытащит из ящика динамитную шашку. Что он прямо на глазах у конвоиров подбежит с ней к походному костру и подожжет фитиль. – Брось! Бросай, мать твою! Брось!.. – услышал Питер, а сам превратился в статую с алюминиевой ложкой в руках. Видел широкую улыбку на лице пацана. Тот всегда так улыбался, ничуть не стесняясь неровно растущих зубов. Видел, как вскинулись стволы. Парень с динамитом стоял между каторжниками и охраной. И если бы солдаты открыли огонь, то как пить дать зацепило бы многих. – Какого хера ты творишь?! Бросай! – опять рявкнул кто-то из конвоиров, в спины которым палило солнце. Мальчишка быстро оглянулся на своих. И бросил. До Питера донеслось сдавленное «блядь» – и в следующий миг его уронило под стол оглушительным «ложись!» В чувствительные шрамы на лице врезался колючий песок. Питер закрыл голову руками, дернулся и сжался, когда в унисон прогремело несколько автоматных очередей. А затем рвануло так, что земля не просто вздрогнула – она встала на дыбы, подбросила вверх сливающиеся с ней тела, пошла крупной дрожью, будто живое, тяжело раненное существо. За первым взрывом раздался еще один. Спустя секунду – третий. Чужие крики Питер перестал слышать практически сразу. Пытался соображать, что происходит, но ударной волной выбило не только воздух из легких, но и все мысли из головы. Сознание поплыло, зрение обрубило. На спину сыпануло землей и камнями, несколько крупных булыжников ударили по закрывающим голову рукам. Мальчишка кинул динамит туда, где у всех на виду, без какого-либо специального надзора, хранились оставшиеся запасы взрывчатки. Зачем он это сделал, о чем думал и понимал ли, что произойдет потом? Никто не смог ответить ни в тот день, ни позже. Какие-то вещи просто случаются. Люди поступают так, как сию минуту хотят поступить. Следуют порыву, даже если он глупый, нелогичный, летальный. Оглушенный и дезориентированный, Питер вместе с другими каторжниками не сразу смог подняться. Сделал несколько шагов – вялых и неуверенных. Мир вокруг раскачивался и плавился в ярких солнечных лучах. В ушах тонко, пронзительно выло. На земле в беззвучном крике заходился раненый конвоир. Кривая деревянная щепка вошла ему в лицо под углом: выбила глаз и вспорола щеку. Наверное, отлетела от ящика, в котором хранились остатки динамита. Солдат кричал, но Питер не слышал его голоса – только отвратительно тонкий гул, от которого сдавливало виски. Смотрел, как содержимое глазницы, смешиваясь с кровью, течет по щетинистой щеке, пачкает волосы, капает на песок. Солдат поднимал руки – и сразу же ронял их, неловко и неуклюже. Его перекошенное лицо, куском обычного дерева разорванное пополам, Питер потом еще долго видел, едва закрывал глаза. Мальчишка-подрывник умер до того, как полевой лагерь каторжников разнесло мощным взрывом. Лежал на спине, с широко распахнутыми глазами и раззявленным ртом, в который тоже насыпало грязно-коричневого песка. Больше не улыбался своими кривоватыми зубами, а его роба напоминала синее, сочащееся кровью решето. Из конвоиров еще двое были легко ранены. Из заключенных, не считая мелких ушибов, царапин и контузий, не пострадал никто. – Вот дерьмо, – прочитал Питер по губам Кука. Несколько дней после этого инцидента он слышал звуки и голоса так, словно сам плавал глубоко под водой. Подрывники. Спустя сутки Кук, перестав проклинать кретина, устроившего хрен знает кому нужный спектакль, сказал, что они тут все подрывники. Не только нелепо сдохший мальчишка, к которому эта кличка еще раньше приклеилась намертво. Каждый из тех, кто был с ним в одном блоке, в одной тюрьме, на одной рабочей площадке. И теперь они все вместе, все заодно – будут тише воды – покажут сраной НКР, на что способна целая банда подрывников. Если уж один-единственный смог наделать столько шума, то банде куда большее по плечу. Питер слушал и молчал. Перебирал пальцами собственные шрамы. Прикидывал, мог ли тот солдат, чье лицо стояло перед глазами, остаться в живых. Если да, то не понадобится ли и ему хороший пластический хирург. А погибшего мальчишку даже было немного жаль.