И пусть боги не вмешиваются

Пирс забрал доклад – правильный, написанный пером и чернилами. Отправился с ним в столицу. Даже здесь, по эту сторону реки, исправно выполнял свои обязанности – доставлял корреспонденцию. Эльзу вернул в целости и сохранности. К просьбе центуриона отнесся с подчеркнутым уважением. Марк будто бы невзначай обронил, что на этот раз фрументарий решил не делать за него его работу. Реджи остался в лагере. С черным синяком, расплывшимся на пол-лица, непрекращающейся головной болью, разрезанной о зубы щекой. С чувством беспокойной, напряженной недосказанности. Пирсу ничего от него не нужно. Совсем ничего. Об этом сообщил Марк, и у Реджи не было оснований ему не верить. Люди бывают странными, а бывают очень странными. Возможно, такими рождаются: патология, мутация, насмешка природы или затейливый эксперимент эволюции. А может, становятся под влиянием других людей, событий, мыслей, обстоятельств. Или даже тех же книг. Марк таким родился. Сказал: «Наверное, какой-то испорченный ген». Нечто, передающееся из поколения в поколение, от отца к сыну. Проявляется каждый раз по-разному, но проявляется неизменно. Не исключено, что и Пирс родился… странным. Без сердца и без души, не способный ни любить, ни сострадать, не знающий ни стыда, ни чувства вины. Не человек – сжатая пружина, взведенный курок. Реджи сказал бы: «Коготь смерти». Опасная, пугающая тварь. Однако промолчал. Однажды бросив в адрес фрументария что-то резкое, он получил от Марка настоятельный совет сбавить обороты и впредь выбирать выражения. Пусть будет курок. Пружина. Одно неловкое движение, неудачное стечение обстоятельств, неосторожно сказанное слово… Никогда не угадаешь что. И пружина распрямится. Выстрел прогремит. В этот в момент лучше не находиться рядом. – По мнению Уалента, я, наверное, единственный человек на свете, чья судьба Климента хоть как-то интересует. И от которого ему действительно что-то нужно. Не считая, разумеется, того, что может дать ему мое звание центуриона. Но он этого от меня не получит. Будет искать варианты, альтернативы, пока до него не дойдет, что попытки нелепы и тщетны. И… Я не знаю точно, как все это работает в его голове. Могу лишь представить, как он тогда разозлится. Реджи представить не мог. «Тогда» выглядело очень далекой и невнятной перспективой. А здесь и сейчас было важнее другое: как отреагирует Пирс, если – когда – узнает, что его снова обвели вокруг пальца? – Он выпустит мне кишки. Точно выпустит, обмотает вокруг моей шеи и… завяжет каким-нибудь сраным бантиком… Что? – смотрел, как Марк сдержанно кашляет в кулак. – Смешно? А мне не смешно. Тебе-то он точно ничего не сделает. Говоришь, он был твоим инструктором? – Был. – Латынь? – Еще тактика, стратегия. Немного риторики и истории. – Я в девять лет поступил на службу. Сменил трех инструкторов. И ни один из них не учил нас ничему, кроме искусства боя. – И?.. Чего-то не хватало. Какой-то детали, маленького элемента, чтобы картина стала целой и однозначной. Марк возразил: «Нет». Четко произнес: «Табу», когда Реджи в очередной раз предположил самое, как ему казалось, простое и очевидное. С поправкой на то, что Марк – это Марк, а Пирс – человек, которому в принципе плевать на все. – Табу и Пирс? – идея показалась забавной. – Не думаю, что ему до этого есть какое-то дело. – Ему? Не знаю и не хочу знать. Мне есть. – Это… Стой. О чем мы говорим? Я сейчас вообще ничего не понял. Центурион сказал: «Нет» – значит, нет. Сказал: «Тема закрыта» – и спор может запросто вылиться в мелкий, но неприятный конфликт. Одним из раздражающих качеств Марка оставалось его высокое офицерское звание, которое оказывало влияние на все. В том числе, по всей видимости, на отношения с другими офицерами и прочими представителями высших чинов. Марк поведал, что Пирс действительно предан Легиону. Как системе, как последовательной и перспективной идеологии. Это не догма, вбитая палками и плетьми, а выбор. Выбор, который сделал он сам, – роскошь, мало кому доступная по эту сторону реки Колорадо. То, что делало Пирса странным, одновременно делало его сильнее, чем Марк, Реджи или даже декан Уалент. И опаснее, чем простой и предсказуемый коготь смерти. – Мне жаль, – Марк разглядывал все еще опухшее лицо. – Жаль, что ты вообще с ним связался. Но с другой стороны, он спас тебе жизнь. И только благодаря ему я имею удовольствие каждый день с тобой видеться и говорить. Синяк почти не болел – зато казалось, что под кожей и мышцами мучительно чешется кость. Вдобавок постоянно гудела голова, время от времени подступала дурнота, и от резких движений мир покачивался, уворачивался из-под ног. Ничего серьезного. Просто легкое сотрясение, и в этом даже нашлись свои плюсы: товарищи стали смотреть иначе. Менее подозрительно, вроде бы с некоторым сочувствием. Стоило Реджи тем вечером выбраться из штаба и наконец-то отплеваться кровью, многим стало понятно: с любимчиками так не поступают. С ними обращаются бережно и деликатно. Алекс, цокнув языком, покачал головой. Декан Уалент сделал вид, что ничего не случилось. В ответ на осторожный вопрос Хирка Реджи сообщил: «За то, что я кретин». Был предельно честен. Настолько, что ему поверили и больше ни о чем не пытались спросить. Оставалось перетерпеть несколько дней без физических нагрузок, побыть в покое, испытать на себе умеренное традиционное лечение – и Реджи вернется в строй. Пирс вернется тоже. Отнесет Цезарю сто раз переписанный, тщательно отредактированный доклад. Возможно, исчезнет еще года на четыре – а лучше бы на все сорок. Но в итоге обязательно вернется и, как всегда, никому не принесет радости. На этот раз обошлось: Марк все-таки вступился. Так, как сумел. Так, как мог себе позволить. Наговорил много неприятного, но отстоял одного из своих подчиненных. В воображении Реджи это продвинуло его на вершину списка самых замечательных людей на свете. За ним с большим отрывом следовал Хирк. После Хирка – декан Уалент. – Вы провели вместе сколько? – спрашивал Марк. – Месяца полтора? Два? Он хоть что-нибудь обо мне говорил? Хоть словом упоминал? Реджи качал головой – нет. Такого он вспомнить не мог. Лишь какие-то обрывки, кусочки почти стершихся из памяти разговоров. Что-то про восточный берег, про вести – добрые или скверные. Про Джастина, который Пирсу откровенно не нравится, но… – Устин родился в Коттонвуде, в Аризоне. А подразделение Уалента было приписано к Стерлингу в Колорадо. Я помню, что Уалент, пользуясь связями, иногда отпрашивался. Отлучался на пару недель. Когда мы с ним начали общаться, он мне рассказал про своего сына. Но мы с Устином так и не стали братьями. Познакомились, когда я уже был центурионом, а он – связным на Западе. Не знаю точно, чья это была идея, но думаю, что Уалента. – Какая? – Реджи слушал, машинально водил карандашом по бумаге и не без удивления наблюдал, как вырисовывается хоть и кривоватая, но вполне узнаваемая космическая ракета. – Что за идея? – Чтобы он работал с Климентом. С Пирсом, как тебе привычнее. Чтобы не только выжил, но и смог при помощи фрументария продвинуться по карьерной лестнице. Затея рискованная, но, очевидно, казалась удачной. Взамен Уалент пообещал, что у меня всегда будет надежно прикрыта спина. Это забавно, – Марк усмехался, пока Реджи пытался вспомнить, было ли на ракете Капитана Космоса что-то написано или нарисовано. – Я искренне люблю Уалента. Как хорошего друга. Как мог бы любить отца. Уверен, что это во многом взаимно. А Пирс не знает, что заботиться о ком-то и прикрывать чью-то спину можно не только в качестве ответной услуги, но и просто… Просто так. А это у тебя что? – Это? Ракета. Капитан Космос летит на Луну, – Реджи попытался ладонью прикрыть неудачный рисунок. Марк помолчал, задумчиво пожевал губами и спросил: – Что? Карандаш замер над листом. Брови Реджи поползли вверх. Серьезно? Центурион, читающий умные книжки с кучей сложных слов, ничего не знает про Капитана Космоса и его друга – мартышку Дженглса? Видел древние, многое пережившие билборды и старые постеры, но понятия не имеет, что на них нарисовано? Нет. Не верилось. Как такое вообще может быть? В следующий миг Реджи сообразил: очень просто. Марку о них никто никогда не рассказывал. Никто не показывал ему на звезды, не говорил про полеты к другим мирам. И сказки на ночь он, конечно, тоже не слушал. У него просто не было тех глупых детских воспоминаний, которые, как выяснилось, не умирают. Они остаются в памяти навсегда, пусть и погребенные под тяжелыми многослойными завалами. От глупых детских воспоминаний не выворачивает и не тошнит. Их совсем не тяжело нести с собой через годы. – Хочешь, расскажу? – Реджи прищурился и ждал, что ему рассмеются в лицо. Марк смотрел в упор недолго, но очень внимательно. А затем пожал плечами и бросил: «Ну давай». Тем для разговоров у них все-таки нашлось предостаточно. Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Старая поговорка, работающая в обе стороны. Марку, который в восемнадцать лет оказался по другую сторону необъятной пропасти, отделившей его от прежних товарищей, всего-навсего был нужен тот, с кем можно без надоевших формальностей поговорить. Кто-то подходящий по возрасту, а не ровесник его отца. Выбор пал на Реджи, других вариантов уже не было много лет. Реджи – потому что Запад. Потому что Пирс. «Проблемы с дисциплиной и субординацией», которые неожиданно сыграли на руку. Обычное, неподдельное любопытство. И что-то еще. Это «что-то» Реджи не нравилось, отзывалось легкой тревогой и чувством вины. – Удивительно, – заметил Марк как-то раз. – Мы с ним не виделись четыре года. Не разговаривали и того дольше. Лишь изредка через Устина обменивались новостями. Но вот он пришел. Явился в убежище. И вместо того, чтобы о чем-то спросить меня, почему-то заговорил о тебе. От неприятных ощущений Реджи отмахивался. Умом понимал: по-настоящему его вины здесь нет. Часто думал, что в другом месте и в другой жизни они с Марком могли бы стать просто хорошими друзьями. Встречаться, пить кофе или газировку… или что там еще пьют друзья? Пиво? Да, в другой жизни это могло быть пиво. И ни к чему не обязывающая болтовня о всякой ерунде. Может, и Марк в той, другой, жизни родился бы… нормальным. Или нет. Неважно. Всем было бы наплевать – и Реджи тоже. В этой жизни они друзьями не станут, потому что Марк распорядился иначе. Что-то говорил, что-то делал. Делал правильно, выверенно и аккуратно. Говорил, собирая из вроде бы обычных слов нечто на все сто убедительное. Вряд ли кто-то другой сумел бы так же. Реджи сдался быстро. Нашел в себе силы выбраться из-под завалов того, что сначала надломилось, а затем с пылью и грохотом обрушилось внутри. Расслабился. Смирился. И тогда вдруг почувствовал искренний интерес. Марк заставлял читать. Утверждал, что всегда полезно узнавать новое. Реджи без труда раздвинул границы этой незамысловатой концепции, и больше не требовалось многократно повторяемое «похер», чтобы перекрыть все остальное. Развалившись на стуле и подперев ладонью тяжелую голову, он рассказывал центуриону про дурацкую обезьяну в скафандре, и обоих это более чем устраивало.

***

Синяк рассосался меньше чем за неделю. Перестало ломить висок, отступила дурнота, мир снова стал стабильным и неподвижным. И теплым. В конце февраля в Аризону наконец-то пришла настоящая весна. Из убежища отозвали два рекрутских контуберния. С ними объявился инструктор, которого Реджи встретил без особой радости. Однако и без печали. Хирка все-таки сделали помощником, переложили на него часть обязанностей, и Реджи оказался в их числе. Личное время опять урезали, жизнь лагеря вернулась к прежнему распорядку. Впрочем, часа после обеда и двух перед отбоем хватало и на книги, и на прогулки, и на полные отчаянья попытки постичь непостижимое. Понять и научиться применять на практике мудреные правила игры в шахматы. «Научиться думать на несколько шагов вперед» – Марк настоял. Прогулки Реджи любил больше. Помнил, как в Нью-Рино в это время года раскалялся и плавился асфальт, жаркий воздух поступал в легкие вперемешку с сигаретным дымом, а из подворотен тянуло застарелой мочой. Здесь весна пахла иначе – нагретой землей, прелой травой и солнцем. Жидкий лес на северной окраине проснулся, зашумел молодыми листьями, засвистел голосами невидимых птиц. Щекотал воздушными ниточками тонкой паутины. Пятнадцатиминутная послеобеденная прогулка привела к небольшой забетонированной площадке, расположенной на самом краю широкой расщелины в земле. Остатки металлического ограждения и насквозь проржавевшая урна – когда-то это место посещалось людьми. И будка стояла. Маленькая, кирпичная, с чернеющими прямоугольниками узких окошек. Рядом с будкой – сложенные друг на друга автомобильные покрышки. Марк подошел, смахнул с них что-то, уселся. Привычным движением, словно бывал тут уже не раз. – Нашел это место прошлым летом, – подтвердил догадки. – Здесь тихо, спокойно, сюда никто, кроме меня, не ходит. И красиво. Видишь? Кивнул вперед – и Реджи, повернувшись, увидел по другую сторону гигантской трещины живописный ступенчатый склон, поднимающийся из глубин ущелья и устремляющийся к небу. Красно-оранжевые скалы и ярко-зеленые хвойные деревья обволакивала мягкая дымка тумана. – На перила не облокачивайся, – услышал предупреждение в спину. Склонился аккуратно, глянул вниз. Дна не рассмотрел – все застилала молочная пелена, ощерившаяся какими-то обломками. И оттуда, из глубины, доносилось, перебиваемое эхом, карканье вездесущего воронья. – Будь добр, отойди от края, – Марк приблизился, дотронулся до плеча, взялся за короткий рукав туники. – Каждый раз, когда я здесь стою, мне кажется, что оно пытается утянуть меня вниз. Однажды видел сон. Туман превратился в щупальца и схватил меня, когда я этого совсем не ждал. Реджи представил – ему не понравилось. На всякий случай отступил, натолкнулся спиной на Марка. Взял в сторону. – Куда? – тот успел придержать, обхватить поперек груди, скользнув по кожаному панцирю брони. Обычный захват, но так просто из него не вывернешься. Реджи снова глянул на пропасть, распростершуюся впереди. Попытался обернуться, убедиться, что рядом действительно никого нет. В периоды, когда ему начинало казаться, что на них смотрит весь лагерь, а каждый умеющий писать уже вовсю строчит доносы, Марк со смехом заверял, что нет. Чушь. На самом деле все в порядке. Или почти. В Реджи могут видеть шпиона. Считать его доносчиком и поглядывать косо, когда он после отбоя покидает командирский штаб. Но ничего другого им, бродящим снаружи, в голову попросту не придет. Неочевидно. Не укладывается в систему. В ту самую, рамки которой уже стали настолько нечеткими, что Реджи перестал пытаться их различить. – Сюда точно никто не ходит? – Я бы знал, – Марк прижался щекой к виску, ткнулся подбородком в плечо. – Боишься? Все еще боишься. Иногда мне кажется, что ты просто терпишь. И пытаешься получить удовольствие, чтобы не терпеть понапрасну. Реджи качнул головой. Неправда. Все не так. Ему, черт возьми, действительно нравился Марк. Каким-то невероятным образом – через знакомство, проведенное вместе время, попытки общаться и даже проклятые книжки – Марк ему в итоге понравился. Не так, как любая из доступных в прошлом и настоящем женщин. Не так, как Хирку нравилась «его» рабыня или как самому Реджи нравилась Хитоми. Тогда казалось, что он даже немного в нее влюблен… Тут все было иначе. Марк выглядел… не так. Его тело не обладало привычно приятными округлыми формами. И пах он совсем по-другому. Подбородок у него, невзирая на регулярное бритье, был шершавым и временами царапал. Ничего общего с нежной и гладкой девичьей кожей. Но не отталкивающе. Неожиданно нормально. Ведь главное – никто из них не раб. – Нормально? – от чужих слов уху стало щекотно. – Чуть-чуть не дотягивает до «отлично», но лучше, чем миллион других вариантов. Правда, иногда все же обидно. Я ведь не сделал тебе ничего плохого. – Ты мне однажды горло едва не проткнул. – Все еще злишься на меня за это? – Угрожал мне смертью. – Да, точно. – И пытками. – И это было. – Заставил меня несколько часов изображать статую. А сам рисовал койотов. – Мог бы нарисовать тебя. Но не умею. Ты радовал глаз. Разбавлял скучный интерьер. – Интер… как? По подсвеченному солнцем оранжевому склону на противоположной стороне ущелья скользнули тени. Пропасть снова каркнула по-вороньи. – Знаешь, – Марк чуть отстранился, проехался подбородком по шее. – Даже если просто подумать. Представить. Я четыре года не мог ни к кому просто так прикоснуться. Без повода. Без намерения причинить боль. Кажется – глупость, но иногда понимаешь, что просто… Просто вот так до кого-то дотронуться уже ценно само по себе. И сейчас во всем этом есть только одно, что меня тревожит по-настоящему. Отец говорил: все тайное рано или поздно становится явным. Во всяком случае, по эту сторону реки. И, если я здесь останусь, мне не удастся скрываться всю жизнь. Рано или поздно об этом узнают… Губами прихватил чувствительную кожу под ухом, и Реджи втянул воздух через сжатые зубы. Кровь отхлынула от головы, теплой волной пробежала до низа живота. Уклонился – и место неудачное, и время выбрано не то. Марк понял без слов, отодвинулся. – И что тогда обо мне будут помнить? – продолжил. – Что я, будучи сопливым мальчишкой, решил ситуацию в Колорадо? Что я был хорошим командиром? Что мои люди ни в чем не знали нужды? Нет. Я останусь в их памяти преступником. Профлигатом. Мужеложцем. Все остальное не будет иметь никакого значения. И иногда… Иногда я стою возле этой чертовой пропасти и думаю, что было бы здорово, если бы оттуда вдруг вырвались щупальца. Как в том сне. Чтобы они схватили меня и утащили на дно. И тогда я останусь в чужих воспоминаниях тем, кем являюсь на самом деле. Таким, каким меня видят сейчас. Я уже упустил один шанс погибнуть в бою за Дамбу Гувера. С нетерпением жду следующего. А еще на всякий случай храню пистолет у себя под подушкой. Точнее, не совсем под подушкой, но рядом с кроватью. Я тебе покажу, если мы когда-нибудь доберемся до моей кровати. Отстраненно наблюдая за тенями-птицами, Реджи молча проглотил напоминание о том, что от их близости Марк по-прежнему не получает ничего. Кроме, пожалуй, какого-то необъяснимого морального удовлетворения. Реджи хотел – может, даже и был готов – что-то предложить со своей стороны, но что именно, понятия не имел, а Марк не помогал подсказками. Будто совершенно никуда не спешил. Щупальца. Жутковатые щупальца из туманной бездны. И «все тайное становится явным». И грядущая битва, к началу которой на побережье отстраивают Форт. Пирс, Джастин, Легион, Цезарь. Природа, которая ошибается. И другая жизнь, которой никогда не будет. Почему Марк никуда не спешит? – Я вечером зайду, – бросил Реджи на обратном пути. – У тебя найдется время? – Для тебя? Безусловно, – Марк улыбнулся и прибавил шагу, чтобы вернуться в лагерь до того, как всех созовут на обед.

***

Камин не растапливался с середины февраля, однако в штабе было жарко. Теплом тянуло с улицы – сквозь закрытую входную дверь и плотно запертые ставни. Наверху копошилась Эльза – вот-вот должна была закончить с уборкой. Все как обычно. Уже стабильно, привычно и вполне безопасно. Лагерь знает: когда центурион обучает грамоте своего протеже, в штаб лучше не соваться, не вмешиваться, не отвлекать. Караульные на входе предупреждены, штаб изнутри запирается на надежный засов. Эльза – исключение, и отнюдь не лишнее. Марк все продумал, все на первый взгляд просчитал. Реджи нравилась Эльза. Впрочем, как и едва ли не каждому из сотни. Марку она нравилась тоже. Была по-своему дорога – как первое и, пожалуй, одно из самых ценных приобретений, сделанных вскоре после получения звания центуриона. Марк выбирал ее сам. По совету декана Уалента искал самую юную и симпатичную. Юную – чтобы на первых порах исключить интимную связь. Симпатичную – чтобы ни у кого вокруг не возникало сомнений в том, что рядом с центурионом ей предстоит не только смахивать с мебели пыль. С выбором не ошибся – признался, что женскую красоту видит и умеет правильно оценить. С характером Эльзы, как подумал Реджи, ему тоже повезло. Рабыня попалась спокойная, покорная, молчаливая… – Молчаливая? Ты просто не слышал, как она иной раз щебечет, когда рядом нет чужих. Если бы не единственное «извините» в первую встречу с Эльзой, Реджи мог бы подумать, что она и вовсе не умеет разговаривать. – Мне кажется, ты с ней довольно суров. – Я? Вздор. За все эти годы я и пальцем ее не тронул. Вернее, я ее трогал, но это… Это будет проще показать, чем объяснить. – Показать? В каком смысле? Марк не ответил. Прислушался. Наверху вроде бы отворилась дверь, но под легкой поступью Эльзы ступеньки не заскрипели. Она не торопилась спускаться в зал. Однажды Реджи приснилось, как он занимается с ней любовью. Именно любовью – не просто механическим сексом. С нежностью, осторожностью и щемящим, горячим трепетом под ребрами. С удручающим пониманием, что все происходящее всего лишь сон. В реальности ничего подобного он по отношению к Эльзе не испытывал. Закономерное влечение, иногда легкое сочувствие – но и только. Интересно, с ней можно о чем-нибудь просто поговорить? Выждав для верности несколько секунд, Реджи шепнул: – А я все еще чужой? – Не знаю. Надо будет у нее спросить. К слову, я вижу, как ты на нее смотришь. Вижу и… Я бы хотел кое-что предложить, но пока не уверен. Может, обсудим позже. Через пару мгновений Эльза все-таки захлопнула дверь и, тенью промелькнув в коридоре, спешно покинула штаб. Засов на дверях опустился. Помимо Эльзы, Реджи в последние недели снилось разное. В каком-то из снов он опять оказался на Дамбе Гувера и слышал выстрелы, видел Элмера Пирса в одежде сожженного легата. Встретил погибших товарищей, среди которых почему-то оказался Джастин. Реджи кричал и пытался им объяснить, что это уже случалось, что нельзя двигаться вперед, надо отступать. Легион не отступает, и Реджи с облегчением проснулся до того, как в Боулдер-Сити прогремели первые взрывы. Ему снилось, как декан Уалент о чем-то разговаривает с Питером Максвеллом у ворот Фрисайда и никто вокруг не обращает внимания на форму воина Легиона. Во сне Реджи смотрел на них издалека и больше всего на свете хотел отмотать время назад. Что-то переиграть, сделать и сказать по-другому… Потому что это все-таки дядя Пит. Единственный родной человек на всем белом свете. Но время, увы, даже во сне бежало только вперед. Снилось убежище – грибы, прорастающие сквозь стены. Призраки девочки и старухи, бродящие по коридорам. Едва знакомый парень в воинском обмундировании. Уверяющий, что Реджи ни в чем не виноват. Марк видит во сне чертову пропасть. Почему? Что могут означать подобные сны? – О чем задумался? Реджи рассматривал стеллаж и шлем центуриона, который то валялся на втором этаже, то был небрежно брошен на стол в зале. Сейчас он навис над краем одной из полок и, казалось, был готов упасть от слабого толчка. Марк однажды сказал, что он легкий, но неудобный. Натирает виски и переносицу, а летом в нем ужасно потеет голова. Шлем, мачете-гладий, доспехи с элементами силовой брони. Дорогой и мощный ствол. Термокопье. Наверняка и личные сбережения Марка не в пример тем средствам, которыми располагают рядовые легионеры. Хотя какой смысл в деньгах, если тратить их по большому счету не на что? – Я хочу подняться наверх, – Реджи шагнул к дверному проему. – У тебя там лежит копье, и ты им, кажется, сто лет не пользовался. Я бы хотел взглянуть на него поближе. Может, даже подержать. Это можно? Марк выдохнул. Растянул рот в улыбке. – Хочешь подняться наверх и… подержать мое копье? Ха! Еще спрашиваешь! Конечно можно. Конечно… Черт, прости, – рассмеялся в ответ на возмущенное фырканье. – Это прозвучало отвратительно и… неуклюже. Слишком вульгарно. Юмор никогда не был самой сильной моей стороной. Иногда Реджи попросту не мог понять, шутит Марк или говорит всерьез. Термокопье он, поднявшись на второй этаж, все-таки в руки взял. Холодная, тяжелая, громоздкая штука. По-своему эффектная и кажущаяся непомерно огромной для заставленного мебелью помещения. На копье совсем не похожая – скорее, на какой-то инструмент. Ею не бьют – ею прожигают металл вместе с плотью, цепляясь за удобные металлические ручки и держась подальше от сопла. Отличное оружие для ближних дистанций против закованного в броню противника. – Предпочитаю классику. Мачете и пистолет-пулемет, – Марк осторожно забрал термокопье и отправил его на прежнее место – на пол, за письменный стол. – Планирую ближе к лету организовать в лагере стрельбище. Уалент считает затею сомнительной, но когда в моих людей стреляют, я хочу, чтобы они умели стрелять в ответ. Реджи согласился. Полтора года назад им совсем не помешала бы дюжина метких стрелков. – Здесь у НКР преимущество, – процедил Марк. – Они убивают нас с такого расстояния, на котором мы ничего не можем предпринять. – Но мы умеем долго оставаться в бою. Даже когда тяжело ранены. – Если тебе в голову прилетит пятидесятый калибр, в бою ты точно не останешься. И я не хочу… Я вообще не хочу, чтобы тебе в голову прилетало что-то подобное. Ты уже научился читать и писать. Научишься играть в шахматы. И стрелять. Лучше, конечно, сначала стрелять. Шахматами войну не выиграешь. – И зачем? – Реджи развернулся, чтобы встретиться с ним взглядом. – Все равно это ничем хорошим не кончится. Ты назвал меня смертником, которому отсрочили приговор. А сам? Я вообще не понимаю, как ты вот так живешь. А Хирк или декан Уалент? И вообще… Вообще все остальные. – Каждый человек на свете. Даже гули не живут вечно. Certa finis vitae mortalibus astat¹. Не ручаюсь за точность. Смерть неизбежна. Вопрос лишь в том, каким целям она будет служить. – Но я не хочу, чтобы моя смерть служила каким-то целям. То есть я имею в виду… Пусть им лучше служит моя жизнь. И твоя. И Хирка с деканом Уалентом. Разве от живого не больше пользы, чем от мертвеца? «Как и вреда», – мрачно добавил про себя. Полтора года назад он бы и помыслить о подобном не осмелился. Не говоря уже о том, чтобы в присутствии центуриона – да вообще в чьем-либо – произнести вслух. А за последние месяцы не раз повторял эту мысль на разные лады, словно сам себя стремился убедить в чем-то важном. – Я тебя понял, – центурион кивнул, пока его пальцы перебирали образцово-аккуратную шнуровку жилета Реджи. – Поэтому – стрельбище. Когда оно будет построено, я лично прослежу, чтобы ты усердно тренировался каждый день. Говорил так, словно планировал будущее на многие месяцы, а то и годы вперед. И Реджи терялся. Потому что не верил. В принципе не верил в какое-то будущее, успел примириться и научился с этим неверием жить. Но раз стрельбище – значит, стрельбище. Почему бы и нет. – Ну и что ты делаешь? – он перехватил руку Марка, сжал, когда движения стали какими-то нервными и рассеянными. – Дались тебе эти шнурки. Жилет мой мешает? Снять? Недоверчивый взгляд и тихое «хм». Марк оставил шнуровку в покое, отступил. – Не знаю. Может быть… Да? – протянул неуверенно. – Нет проблем, – с этой деталью Реджи справился быстро, заодно отстегнул наплечники. Положил их на письменный стол. – Дальше? Не дожидаясь ответа, потянулся к ремням, удерживающим кожаный панцирь. Первые два расстегнул без проблем, третий заклинило – пряжка сдвинулась вбок, что-то застряло. – Я помогу, – Марк быстро протянул руку, чем-то щелкнул. Осведомился: – Что сейчас происходит? С чего вдруг? Не расскажешь? Реджи поморщился, вздохнул. Рассказать? Собрать воедино Пирса, пропасть, Легион, будущую битву и несбыточную другую жизнь… И «нечего терять». Долбаное memento mori². Невозможно. Не собирается. Ну и на хрен. – Не расскажу. В смысле… У нас с тобой все выходит нечестно. Просто нечестно и… Подожди, – отклонился, когда Марк вновь приблизился. – Я хочу сказать… Я вообще понятия не имею, что и как. А ты мог бы и подсказать. Марк усмехнулся прямо ему в губы, дыхнул в лицо. – В двух словах не выйдет. И вообще, признаюсь честно, для меня тут тоже немало нового. Объяснить не так просто. Реджи качнул головой, и от короткого сухого поцелуя на этот раз уворачиваться не стал. Лишь буркнул: – Нет. Не надо объяснять. Давай… показывай. Покажи, как там все это делается. Пальцы Марка пролезли за низкий воротник, прошлись по ключице. Той самой, которую полгода назад сломал его бывший инструктор. – Тут у нас могут возникнуть… некоторые затруднения, – выговорил он с запинками, а свободной рукой в это время звенел креплениями собственного металлического панциря. – И если что-то пойдет не так… – Если что-то пойдет не так, я тебя ударю и свалю отсюда к чертовой матери. И тебе будет намного сложнее объяснить тому же декану Уаленту разбитое лицо, чем… – вдохнул сквозь зубы, когда Марк приник губами к тонкой коже чуть ниже мочки. Какая-то особенная точка – тело реагировало, мозг начинал транслировать мысли в очень сдержанном и невнятном режиме. – Ты вообще как себе все это представляешь? – поинтересовался Марк почти по-деловому, будто спрашивал о чем-то совершенно обыденном и нейтральном. – Никак. Никак я себе это не представляю. Рассчитываю на тебя. И хватит… Хватит говорить. У нас не так много времени. Реджи хотел добавить: «До отбоя», но не добавил. Затруднения. Какие, черт возьми, тут могут возникнуть затруднения? Что может пойти не так? Когда-то давно, в Нью-Рино, над ним беззлобно потешались двое его охранников. Утверждали, что в сексе нет ничего сложного. Что природа, если надо, всегда придет на помощь, направит и подскажет. И тогда это сработало, но здесь природа отказывалась давать подсказки. Молчала, отводила взгляд. Реджи действительно рассчитывал на Марка – который не солгал. Хранил пистолет рядом с кроватью, на узкой полке под маленьким деревянным столом. Реджи его увидел, когда ткнулся лицом в подушку – умеренно мягкую, набитую каким-то тряпками, пахнущую стиральным порошком и чужими волосами. Стандартный, 9 мм, наверняка заряженный – зачем он здесь? Через секунду он забыл о пистолете. Марк шепнул: «Перевернись», и Реджи уставился в серый потолок, изрезанный тенями от тусклой настольной лампы. Подумал о том, что, наверное, стоило выключить свет – было бы проще, комфортней. – Закрой глаза. Идея показалась отличной – Реджи закрыл. Никаких затруднений не возникало. Во всяком случае, пока. Он почувствовал осторожное прикосновение грубых пальцев. Ощутил чужие губы на головке своего члена, теплый и мягкий язык. Очередное «Марк знает, что делает», если хочет так – пусть. Снова вспомнились Рино и красивая азиатка. Ее губы были намного мягче, язык маленьким и подвижным, и она терпеть не могла, когда Реджи клал руку ей на голову в безотчетном стремлении проконтролировать процесс. Стерпит ли Марк? Движение плавное, непродуманное. Короткие волосы скользнули между пальцами, Марк на миг застыл… И стерпел. Реджи едва удержался от того, чтобы не сжать пальцы сильнее, вцепившись в чужие волосы. Не стремление к чему-либо – просто какой-то дурацкий рефлекс… …и короткий разочарованный выдох, когда Марк прервался, прошелся губами по содрогнувшемуся от щекотки прессу, поднялся выше, задел сосок, ткнулся в шею. – Видишь? – шепот возле самых губ. – Если закрыть глаза, то совсем не заметишь разницы. Теперь ложись на живот. Подумать о разнице Реджи тоже решил в более подходящий момент. Сейчас перед ним встали новые вопросы – а вместе с этим возникли и первые затруднения. Секс – это не только форма физической близости, но и демонстрация силы, инструмент власти. Способ утверждения четкой иерархии… …и разный прочий бред, который пронесся в голове за долю секунды, прежде чем мышцы привычно обратились в камень, сердце скакнуло к горлу. Сжав кулаки и ощущая над собой вес чужого тела, Реджи зашипел, замотал головой. – Нет? – теплым дыханием обдало влажное от поцелуев плечо, чужая щека прижалась к затылку. – Не так? Ладно, тише. Хорошо. По-другому. Наоборот. Будет даже проще. – То есть… Наоборот? Совсем? Но… как? Марк отстранился. Лопатки щекотнуло – еще одно «непривычно». Ни у одной из знакомых Реджи женщин волосы на груди не растут. – Ты серьезно? Неужели мне и это нужно объяснять? Вариантов не так много. Но если ты вдруг запутаешься, я, разумеется, подскажу. Реджи мог бы сознаться, что запутался уже давно – окончательно и во всем. Но вместо этого шепнул: «Ну ладно». Перевернулся на спину. Подался вперед, своими губами – к чужим. Впервые за все время сделал это сам, вышло слегка неуклюже. Но Марк без промедления ответил, и этого хватило, чтобы больше не перебрасываться нелепыми глупостями, не задавать дурацких вопросов и не останавливаться. Власть, иерархия, сила. Все справедливо, когда речь идет о конфликте и противостоянии. Сейчас – нет. Сейчас никто никому не противостоит, не стремится что-то кому-то доказать, указать на его место. И вообще… Вообще, это чушь. Полный вздор. Его давно пора выбросить из головы. «Убирайся», – Реджи отдал молчаливый приказ, провел ладонью по чужой спине, по выделяющимся шрамам. Плеть, пуля, пара ножевых, один похож на тонкий порез от мачете. «Ладно, – продолжал твердить мысленно. – Ладно, так… Как? Наоборот? Черт возьми. Вот черт. Ну… Ну ладно». Вскоре затруднения возникли вновь. Дали знать о себе вещи, о которых Реджи никогда не думал, потому их не учел. Марк должен был учесть, но среагировал поздно – рыкнул от боли, вцепился пальцами в матрас. Реджи все видел – и побелевшие костяшки, и напряженную спину с широкими выпуклыми полосами, и мышцы, которые на миг проступили рельефными буграми над посветлевшей за зиму кожей. Сам тоже был не в восторге – ощущение, будто он пытается протолкнуть член в сухое бутылочное горлышко, на секунду стало таким ярким, что первым порывом было тут же все прекратить, извиниться, заверить, что как-нибудь в другой раз обязательно получится лучше… Но останавливаться в этот момент было бы самым идиотским поступком на свете. Не считая, конечно, той истории, когда он фактически сдал фрументария Легиона властям НКР. Или когда позволил подсадить себя на морфин. Или когда обманул все того же фрументария и сбежал от него в Аризону – чтобы просто оказаться среди своих. – Прости, – прошипел и толкнулся вперед. Вздрогнул от боли, замер, прильнул губами к чужой взмокшей шее – горячей и соленой. Был уверен, что его простят. Да и боль слегка снизила градус возбуждения, что оказалось кстати. Ощущение бутылочного горлышка отпустило, однако уверенности, что на этот раз удовольствие от процесса получат они оба, не было совершенно. Впрочем, эту мысль Реджи потерял так же быстро, как и чувство реальности. Он хватал воздух ртом, двигался, слушал грохот собственно сердца, тихий скрип кровати, шумное дыхание вразнобой. Вжимался лицом в заросший светлыми волосами затылок, хватался за бугристые плечи. Как долго? Наверное, от силы минуту. На дольше его попросту не хватило бы – слишком ярко, слишком по-новому. Почти как в первый раз – или не почти. В первый раз он тоже долго не продержался, но Хитоми была довольна, была готова и дальше платить по несколько сотен баксов за каждое свидание наедине. Он почему-то думал о ней, сидя на краю кровати, переводя дыхания и чувствуя, как вспотевшее тело медленно остывает. Старался игнорировать тихую возню позади – но долго игнорировать не вышло. Жесткие подушечки пальцев пробежали вдоль позвоночника, скользнули по коже. – Многие выглядят совсем старыми, – Марк наверняка говорил о шрамах. – Кто-то плохо себя вел, когда был ребенком? – Кто-то сильно заикался, когда был ребенком. Это всех бесило. – А мне кажется забавным. – Это не забавно, – Реджи обернулся через плечо, сел боком. – Это беспомощно, отвратительно и… унизительно. И раздражает всех вокруг. Пирсу тоже не нравилось. Марк скривился. Убрал со лба мокрые прилипшие пряди, приподнялся на локтях. – Я тебя прошу. Он нам здесь сейчас не нужен. Справедливо. Реджи кивнул и огляделся в поисках одежды. Подумал о том, что в этой комнате определенно не хватает часов – нет возможности следить за ходом времени. Когда реальность ускользает, а мозги отказываются нормально работать, совершенно непонятно, десять минут прошло или два часа. И вдруг он усмехнулся. Тихо прыснул, не считая должным сдерживаться. – Чего? Над чем смеешься? – Над… Ни над чем, – Реджи мотнул головой, попытался стать серьезным, но безуспешно. – Я просто… Я не уверен, но мне кажется… Мне кажется, я только что трахнул центуриона. Извини. Извини, но ведь правда. Черт. Если кому рассказать – не поверят. – И кому же ты собрался рассказывать? Одной фразой стер улыбку с лица – Реджи вмиг помрачнел. Заверил: конечно же никому. Это очевидно, не нуждается в дополнительных обсуждениях. И пусть он нередко склонен совершать глупые, преступно опрометчивые поступки… Но не до такой же степени, в конце концов. – А что самое глупое и опрометчивое ты сделал за последнее время? Не считая, разумеется, твоих приключений на Западе. Знаешь, иногда говорят… Есть выражение «облегчить душу». Сказать вслух о том, что тревожит и не дает спокойно спать по ночам. У тебя нет ничего такого? Реджи рассеянно смял свесившийся с кровати край грязно-серого покрывала. Зачем-то попытался его поправить. – Есть кое-что, – сообщил неохотно. – Но ты еще раньше запретил мне об этом говорить. – Что будет, если я об этом узнаю? – Ты прикажешь меня повесить. Или что-нибудь в том же духе. – Вот как, – Марк кивнул, поднялся повыше, разместив подушку поудобнее. – Тогда запрет все еще в силе. А хочешь, расскажу, что натворил я? Реджи не был уверен, что хочет. Но раздумывал слишком долго, Марк не стал дожидаться. – Я совершил огромную глупость, – признался. – Сильно разозлился на одного человека, но ничего не мог против него предпринять. Пошел на поводу у злости, обиды и других недостойных эмоций. Использовал свое положение, использовал все, что мог… Использовал другого человека. Начал лгать, запутал его, запутался сам. Просто чтобы… Я не знаю зачем. Это было действительно глупо и совсем… по-детски. В чем-то даже жестоко. И я думаю об этом каждый день. Оно меня беспокоит. Я не должен был так поступать. Часто спрашиваю себя: не поздно ли что-то исправить? Но самое скверное, что в действительности я этого не хочу. Не хочу ничего исправлять. Пусть уже… Будь что будет. Понимаешь? Реджи думал несколько секунд, прежде чем честно ответил: нет. Не понимает. Марк усмехнулся, махнул рукой – ну и ладно. Зашевелился. Потянул на себя покрывало, что-то высматривал на полу. Сколько бы времени они тут ни провели – десять минут или два часа – пора уходить. Не забыть прихватить с собой какую-нибудь книжку, успеть в барак до отбоя. Наверняка на улице еще не успело стемнеть – дни стали заметно длиннее, сумерки растянулись, ночь не наступала так стремительно, как зимой. – Ну а дальше? – оказавшись внизу, в зале, Реджи вертел в руках довоенную книгу, название которой даже не удосужился прочитать. – Что мы дальше со всем этим будем делать? Как долго? Марк пожал плечами: – Понятия не имею. Наверное, то же, что делают все. Будем просто жить, пока можем. Будем учиться, сражаться, побеждать, охотиться на яо-гаев… Лгать окружающим. И самим себе. Не знаю, как долго. Столько, сколько получится… Шучу, – широкая улыбка выглядела неподдельной. – Не слушай мою болтовню. Все будет нормально. Пару мгновений молча смотрели друг на друга, и в итоге, по безмолвной договоренности, оба сделали вид, что поверили в эту ложь. ------------------------------------------------------------------------------------- ¹ Неминуемый конец предстоит смертным (лат.). ² Помни о смерти (лат.).