И пусть боги не вмешиваются

У многих заключенных ИУ НКР на воле были родственники. Или просто друзья. Иногда подельники – более ловкие и удачливые, оттого оставшиеся на свободе. Они приходили раз в неделю, в строго отведенное время. Приносили курево и журналы. Радовали или озадачивали новостями. В окрестностях Нью-Вегаса, слышал Питер, все по-старому. На дорогах бесчинствуют рейдерские банды, гражданские недовольны, все чего-то ждут, на что-то надеются. Вот только после стычки с «Ханами» НКР лишний раз стволами не размахивает. А если и тычет ими куда – то лишь в восточную сторону. Стрип гудит, сверкает огнями. Тонет в преступности и наркотиках свободный от всего Фрисайд. Дамба Гувера стоит где стояла. И еще сотни лет простоит, главное – чтобы было кому за ней присматривать. Для столь важного объекта у НКР ресурсов нашлось предостаточно. Карьер к северу от ИУ все так же полнится рабочими – добывают известняк для нужд Республики. В основном для дамбы, но что-то и железной дороге регулярно перепадает. Хотя могло быть и регулярнее – после январского инцидента работы едва насовсем не свернули. Полностью остановили аж до конца весны, как раз и сезон дождей каторжникам удалось под крышей, в сухости, переждать. Дожить до того дня, когда власти снова вспомнили про ИУ и его обитателей. Охрану усилили. В мае семьдесят девятого поползли слухи: офицер Натан большую и злую жалобу в лагерь «Маккарран» официально оформил. Потребовал вернуть часть снятых с постов людей. Пограничье у реки – зона стратегически важная, но если из ИУ заключенные разбегутся, вряд ли ответственные лица сильно обрадуются. Никто не обрадуется – оттого и перестали из тюрьмы солдатиков забирать. Пока Легион своей бычьей головы не поднимает, можно пересмотреть приоритеты. Временно. Разумеется, временно – но офицер Натан и этим был доволен. Кук – наоборот. – Хотя мне-то куда спешить? – делился он с Питером. – Тут кого на пару лет, кого на пять упекли. А мне отсюда и до самой могилы в этих клятых стенах торчать, – обводил взглядом унылое убранство столовой. – Пока на ногах стою, не пристрелят. А стоять я еще долго буду. Хрен им собачий, а не дохлый Сэмюэль Кук. Месяц, полгода… Даже год и тот для него ерунда. Две недели в тюремных камерах и на тюремном дворе. Две недели – под палящим солнцем или внутри все еще не пробитого до конца железнодорожного туннеля. Туда-сюда, туда-сюда, одной и той же дорогой, почти всегда в одном и том же составе. Чисто долбаный старый маятник в довоенных часах. «Бом-м-м». Куку спешить некуда. Для Питера каждый лишний час – как скребком по нервам. Каждая секунда – перфоратором в гудящий мозг. К нему в последние недели тоже приходили посетители. Без гостинцев и новостей. В отличие от подельников и родственников других заключенных, этим визитерам не требовались специально отведенные дни и часы. Они заглядывали по ночам – к счастью, не так часто и не так навязчиво, как раньше. Давали Питеру понять, что он по-прежнему не один. Лорен, Ник, Патриция. И Эндрю. «Проваливай. Катись к черту. Тебе не место среди мертвецов. Ты живой». Не верил. Сам не верил – ведь Эндрю мертв. Погиб почти десять лет назад, был сожжен, обратился пеплом и смешался с радиоактивной землей. Сейчас кто-то другой там, по ту сторону реки, носит его выросшее тело, наряжается в идиотскую юбку, размахивает мачете и вскидывает руку в салюте – «Слава Цезарю!» Называет себя именем тупого злобного пса. А мальчишки, которого Питер помнит, больше нет. «Проваливай». Питер не верил – но все же. В этот раз, на этом витке безумия, их в конечном итоге осталось трое. Не живых, не мертвых, не настоящих. Плод воображения – и только. Теперь он наверняка это знал. За знойным маем наступил удушливо-влажный июнь. Следом за июнем – засушливый июль. Каторжники закончили пробивать туннель, проложили путь до старых, двести лет тут лежащих путей. Оставалось убрать подальше разваливающиеся на глазах вагоны, сохранившиеся с довоенных времен. От многотонных груд старого, осыпающегося ржавчиной и краской металла здорово фонило: с дюжину человек в середине лета слегло. Жаловались на тошноту и слабость, блевали по кустам и сортирам. Кто-то и мелкой ожоговой сыпью пошел. До того, как начальство всерьез спохватилось, двое умерли. Офицер Натан сердился. Республика зажимает не только людские ресурсы: даже ящика антирадина без проволочек не допросишься. Питеру тоже досталось, но несильно. Легкое облучение, дальше первой стадии не пошло. Отлежался, похудел фунтов на десять, не меньше. Ребра проступили, роба повисла, как ветхая тряпка на старинном манекене. Под неровной щетиной и уродливыми шрамами проступили скулы, обозначились желваки. Год. Скоро будет год – и в редкие минуты, когда Питер вдруг полностью осознавал, как много времени провел за решеткой, волосы вставали дыбом. Совсем скоро, очередным обжигающе-жарким августом, исполнится ровно год. И за этот год никакой Элмер Пирс по его душу не пришел. «Но ты все равно сдохнешь, – обещал ночами рослый бородатый мертвец, с которым Питер в юности не особо ладил, но он был мужем сестры, а значит – тоже частью семьи. – Сдохнешь тут, дружище. Не лучевка доконает, так руки к чертовой матери оторвет». Питеру не хотелось оставаться без рук. Без рук он не сможет ни из винтовки целиться, ни собственного ребенка поднять. На пути к полевому лагерю – десятый или одиннадцатый раз, туда-сюда, как проклятый маятник, – Питер сбился с шага. Увидел бредущих по раскаленной трассе путников. Среди них – женщину в грязных лохмотьях, прижимающую к груди скулящий, покряхтывающий сверток. Захотел взглянуть. Захотел увидеть, что у нее там кряхтит. – Надо выбираться. Мне надо отсюда выбираться, иначе… Что «иначе» – не успел придумать. Боль вбилась в череп. До красноты, до тихого стона сквозь сжатые зубы. Лем, понуро вышагивающий рядом, покосился, но ничего не сказал.

***

Вскоре после второй годовщины битвы за Дамбу Гувера случилось то, чего Питер совсем не ждал. Его снова настигло прошлое – но не давнее, жалящее фантомными всполохами. Сравнительно свежее, без горечи и рубцов. – Заключенный номер сорок восемь, Алан Бредли, – набирали очередную группу для отправки на расчистку местности. – Заключенный номер тридцать шесть, Джеймс Гарсия. Заключенный номер пятьдесят семь, Джон Смит. Заключенный но… Максвелл? Питер Максвелл? Ты?.. Прошлое в лице лейтенанта Хаксли таращилось из-под плотно прилегающих очков форменного головного убора. Листок подрагивал на жарком, дующем с юга, ветру. Питер щурился от яркого света. Молча пялился в ответ. Видел, что нет – уже не лейтенант. Вместо лейтенантских нашивок – знакомые сержантские. Разжаловали бывшего командира. Интересно бы узнать, за что. – Ну ни хрена себе, – бормотал экс-лейтенант пятью минутами позже, когда группа была отобрана, заключенные выстраивались в неровную колонну, а Питер стоял в стороне и тревожно озирался. Не хотел, чтобы Кук или кто-то из его ближайших сподвижников видел, как Питер по-приятельски болтает с одним из новичков-конвоиров. – Это… Это как же? Как ты здесь оказался? Какого черта ты за решеткой, а не в этом своем… Куда ты там собирался? На Запад? – Был я на Западе, – процедил Питер сквозь изжеванную сигарету. Краем глаза заметил Кука – тот устроился задницей на стоящем под открытым небом столе, курил и вроде бы в их сторону не смотрел. – И чего? – Хаксли не отставал, но и о своих прямых обязанностях не забывал. Отслеживал перемещение заключенных, ствол его винтовки смотрел в землю. Стреляет этот парень метко. Одним удачным выстрелом брату Шона два года назад полчерепа на хрен снес. – И… ничего. Долгая история, – Питер вдруг нахмурился, успел ухватить на лету какую-то вроде бы ценную мысль. – Слушай, давай… Может, какую минуту найдем, поболтаем. Не сейчас. Не здесь. Там, – мотнул головой на юг. – Вкалывать будем с перерывами, время отыщется. Или ты не идешь? Хаксли помолчал, поозирался. Буркнул: «Попробую поменяться». И, кого-то окликнув, скрылся из виду. Они никогда не были друзьями, но Питер помнил, как почти два года назад они разделили одну потерю на двоих. Даже не на двоих – на весь чертов взвод, двое из которого погибли так внезапно и так нелепо. Тогда Хаксли плюнул и отпустил. Должен был остановить, должен был арестовать – или выстрелить в спину. Но не стал, потому что, наверное, в сущности был неплохим мужиком. У него могли быть неприятности. У него были неприятности – Питер узнал об этом вечером того же дня. Когда заключенные прибыли на место, приняли смену, вяло поковырялись с инвентарем и с закатом отправились в нищенские бараки военной базы НКР. На 15-й трассе, которая будто насмехалась, свободно убегая за горизонт. – Сначала думал – уволят. Или посадят. А то и вовсе пристрелят, шутка ли – дезертира проморгал. С меня как с командира по полной был бы спрос. Но повезло. Бардак тогда был такой, что кого куда раскидало. Меня и еще нескольких наших в другую роту перебросили, а там уже капитан впрягся. Типа без того народу мало, а у меня послужной список, отметки, пара наград… Короче, – Хаксли махнул рукой, – обошлось. Судилище устроили, нашивки сняли. Считай, почти два года до сержанта опять выслуживался. А до лейтенанта мне теперь… На хрен. Я не злюсь. Могло быть хуже. Ну а ты? Тебя-то как угораздило? За старое, что ли, взялся? Поглядывал в темноту, тянул горячий вонючий дым через просмоленный сигаретный фильтр. Время от времени оборачивался – не идет ли кто, не станут ли допытываться, какого черта сержант НКР среди ночи, прямо на улице, треплется с заключенным. Хаксли стал первым, кто поверил Питеру. Поверил, что тот по большому счету ни в чем не виноват. Сглупил, подставился, не сориентировался – но что еще, черт подери, он должен был тогда предпринять? И доказать теперь ничего никому не докажешь. Да и времени прошло столько, что, кажется, всем уже плевать. – Мог бы перед капитаном нашим словечко за тебя замолвить. Так, мол, и так, наш человек, нормальный, свой. Облажался – так с кем не случается? Но если дело твое старое всплывет, считай, тебя не только не отпустят, но еще и сверху с десяток накинут. А то и сразу под расстрел. – А наш начальник? Офицер Натан? – Питер говорил шепотом, слушал звуки неспящей базы, следил за скользящими по асфальту тенями. Вжимался спиной в дверь барака, едва раздавались чужие шаги. Ночь выдалась душной – дышалось с трудом, будто сквозь мокрый носовой платок. – С ним ты можешь поговорить? – Поговорить-то могу… А он раз – и запрос в Маккарран сделает. И выяснит, что никакой ты, на хрен, не Джон Смит, а самый настоящий Максвелл. Кретин и дезертир. Питер соглашался – кретин. Тот еще кретин, но что теперь делать? За собственную глупость и дальше срок мотать? Глохнуть от взрывов, блевать от лучевой болезни, перемалывать зубами горький песок. Сдирать ногти до живого мяса, таская проклятые камни и фонящие железяки… Вместе с Куком, который сочиняет сказки и строит планы, но, мать его, никуда не спешит. Плыть по течению. Можно расслабиться и плыть по течению – любые попытки грести против раз за разом заканчивались провалом. Но если подчиниться течению, то в конечном счете оно обязательно размажет тебя о какую-нибудь внезапную сраную кочку. «Рано, – шептал в голове голос Лорен. – Тебе пока есть куда грести». – Я обмозгую, – пообещал Хаксли той ночью. – Прикину, что и как. Может, и на офицера Натана выход какой найду. Ты, Максвелл, главное, до той поры не подохни. Слышал, у вас потери тут уже нехреновые. Сколько узников сгинуло на каторжных работах, Питер давно перестал считать. Хаксли и еще трое бойцов были временным решением. Отмашкой Маккаррана – лишь бы офицер Натан угомонился и перестал ломиться к более высокому начальству. Пока что надзор усилили: никто не хотел, чтобы очередной поехавший идиот выкинул какой-нибудь финт. А к новой зиме, глядишь, утрясется все. Или наоборот – Легион шевельнется и цепь ослабнет. В конце концов, НКР держит дамбу, держит «Гелиос ОДИН» и подстанции. Воюет с «Чертями», стережет границу с Аризоной – вышки, патрули, лагеря на живописном скалистом побережье. Там люди нужнее, что бы офицер Натан себе ни надумал. – К зиме? Да ты ебнулся! – Питер стиснул зубы, зыркнул по сторонам, заговорил на полтона ниже. – Я не протяну тут столько. Я или подорвусь к чертям, или… вконец рехнусь. Хаксли помолчал недолго, после чего тихо спросил: – Что, опять? За столько-то времени не прошло? Выразительно постучал себя пальцем по виску. Питер развел руками. Время? Да, время, которое безудержной струей лилось в бездонную черную пропасть. Питер смотрел в нее и видел, как там, на дне, плещутся его прошлое, настоящее и будущее. Слитые, сплавленные в одно. Не верилось, что в ИУ НКР он провел уже год. Не верилось, что со дня битвы за Дамбу Гувера прошло целых два. Сопливому заикающемуся пацану из прошлого, которому где-то глубоко в воспоминаниях навсегда останется девять лет, через пару-тройку месяцев по-настоящему стукнет девятнадцать. Если, конечно, он где-нибудь там нечаянно не подох. В конце осени или начале зимы за сотни миль отсюда ребенок Питера отметит свой первый день рождения. – Ребенок. У меня ребенок, – пробормотал, уже взявшись за дверную ручку и чувствуя, как Хаксли сверлит взглядом ноющую спину. – Там, на Западе. Я все… Все, что можно, уже проебал. И это, кажется, тоже. Но если… – Вали в койку, Максвелл. Обещать ничего не обещаю, но мозгами пораскину. А вдруг? Питер кивнул: и правда – а вдруг? В очередной раз скривился. Едва не зашипел от боли в виске. Отмахнулся от скрежещущего о кости черепа шепота. И послушно свалил.

***

Кук говорил: «Отсидимся». Хаксли говорил: «Обмозгую, что-нибудь да придумаю». Офицер Натан говорил: «Сворачиваемся, нет ресурсов – нет работы». Часы на стене столовой говорили: «Тик-так, тик-так». Питер не знал, кого из них слушать, кому из них верить, но часы ничего не обещали – а значит, не врали. Просто безучастно отсчитывали время. Секунду за секундой, день за днем, неделю за неделей. Лето скатилось к своему завершению так же стремительно, как пролетел чертов год за решеткой. В августе работы не было: затяжные дожди превратили стройплощадку в болото, размыли насыпи, которые заключенные не успели укрепить. Республика снова зажала цемент, не прислала взрывчатку, не выдала инвентарь на замену вышедшему из строя. В сентябре небольшую группу отправили на расчистку последних завалов. Питер тоже хотел, но не срослось. Кук почти перестал говорить о побеге – выглядел тем, кого судьба облапошила, кинула и оставила ни с чем. Он по-прежнему ругал НКР, но уже без прежнего огонька. Что-то бурчал про «Подрывников», но уже не пытался зажечь пламенными речами тюремную молодежь. Питер время от времени ловил себя на том, что хочет Кука как-то обнадежить и поддержать. Просто чтобы не видеть, как еще один человек, пытающийся действовать наперекор всему, смиряется и плывет по течению вместе с ним. С кретином и дезертиром. – Прав ты был, – бурчал Кук, мрачно поцеживая жидкую сладковатую бурду, которую тут выдавали за кофе. – Шуму наделаем, а толку будет шиш. У них стволы, у нас пара динамитных шашек. Еще той зимой что-то сныкали. Если не завалило и не затопило, можно достать. Парнишка наш, земля ему пухом, годную идейку подкинул. Но сныкать – одно дело, а дальше что? Они в нас палить будут, а мы в них динамитом кидать? Питер пялился в стену, жмурился от дыма, попадающего в глаза. Пытался подсчитать, когда смена Хаксли, удастся ли снова поболтать о том, чего, скорее всего, никогда не случится. – Нам бы стволы раздобыть, а еще шприцы, таблетки… До лазарета пробиться, иначе точно передавят нас, как щенков. – Пробиться, – сипло повторил Питер и кашлянул. Где-то под грудиной уже с неделю как давило, зудело, постоянно просило откашляться. – Коридорами со взрывчаткой не пройдешь. Тут если только напролом. – Напролом? – Кук ухмылялся, поскребывал неопрятную бороду. – Напролом динамита не хватит. Стены толстые, как мой хер. Пластида просят. – Значит, нужен пластид, – на засыпанном пеплом столе Питер пальцем выводил неровные грязные круги. – Помнишь, что пацанчик говорил? Основу подорви правильно – остальное само рухнет. – Чтоб только не нам на бошки, – Кук морщился, и в его голосе не слышалось ни капли энтузиазма. – Думаешь, рискнуть и внутрь взрывчатку серьезную протащить? Питер об этом не думал. Он думал о Хаксли, о времени и кругах. Пожал плечами: – Можно рискнуть. До комнаты охраны дыру проделать. А там уже и стволы, и до лазарета рукой подать. Кашлянул – почувствовал вкус. Острый, непривычный, похожий то ли на какое-то лекарство, то ли на высохшую траву. – С4, пара сенсоров и детонатор, – за полгода подрывных работ Питер узнал о взрывчатке больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. – Два бруска в основании закрепим, рванем. Дальше уже вопрос, кто быстрее. Мы или они, – едва заметно кивнул на скучающего у входа солдата. В голове всколыхнулось: «Хаксли». Если в тюрьме начнется бойня, он запросто может пострадать. – Есть старые планы здания, – сообщил Кук о том, что Питер и так давно знал. – Если по ним глянуть и все аккуратно организовать… – …то дело выгорит, – закончил Питер. – Рано… Рано задумку-то хоронить. Тут главное – действовать аккуратно. Хакс… Один из охраны говорил, что к зиме, глядишь, слегка поуляжется. Если опять какого-нибудь дерьма не случится. Или дождаться, когда Легион вновь ударит. Может, тогда и выпадет удачный момент. – Вроде верно все говоришь, – Кук хмурил густые брови, смешно шевелил бородой. – Дело такое, что спешки не терпит. Чую, больше одной попытки нам никто и не даст. И знаешь… Ведь прав я был. Соображает у тебя башка. Я до дыры аккурат к оружейным шкафам хрена с два бы сам додумался. «Тик-так», – напомнили настенные часы в воцарившейся тишине. Питер согласился: тик-так, вашу мать. Тик-так.

***

Секунды, дни, недели, месяцы. Бормотание радио. Скрежет, шепот, настойчивые выкрики в голове. Кашель – мокрый, изматывающий, обычно появляющийся по утрам и стихающий ближе к обеду. Унылые стены, приободрившийся Кук. Гребаная каторга. Вместо перфораторов – натирающие до кровавых мозолей лопаты. Вялотекущие работы по формированию размытой за лето насыпи, замене отсыревших опор, перетаскиванию сгнивших старинных шпал и ящиков с каким-то до хрена тяжелым, глухо полязгивающим дерьмом. Хаксли, который вкалывал тут по сменам и в последнее время Питера будто бы избегал. Взглядом пересекался – и тут же отворачивался. На глаза лишний раз старался не попадаться. То скрывался в той самой комнатке для охраны, то исчезал за дверьми здания тюремной администрации. С Питером разговаривал редко, коротко, не по делу. Питер все ждал. Все надеялся на какое-то дурацкое «а вдруг». Болтал с Куком – шлифуя, оттачивая замысел, который ко второй половине осени из плана побега неожиданно превратился в план захвата тюрьмы. Добивался аудиенции у офицера Натана, но каждый раз получал отказ. Двадцать первого октября он залпом выпил кружку почти остывшего кофе. Выкурил две сигареты подряд и кашлял так, что едва не забрызгал все вокруг не успевшим перевариться обедом. В честь праздника – все-таки у единственного племянника день рождения. Мысленно произнес очередное «прости», адресованное давным-давно покойной сестре, и она простила. Потому что так захотел сам Питер. Наконец-то, спустя невыносимо долгие десять лет, он смог приручить своих мертвецов. И понял, что они всегда, черт подери, говорили то, чего хотелось ему самому. Потрясающее, невероятное откровение, которое ничем не отозвалось. От скуки и чтобы окончательно не съехать с катушек, Питер продолжал дорабатывать план тюремного бунта, щедро «дарил» его Куку со всеми возможными вариантами и деталями. Сочинялось не хуже, чем дурацкие байки годом ранее. Для начала – ограничиться узким кругом посвященных, а не трепаться о замыслах на каждом углу. Дождаться, когда снова даст о себе знать Легион. Так, чтоб Республика обгадилась и встрепенулась, чтобы все силы на пограничье перебросила. Как вновь допустят заключенных до взрывчатки – пару брусков С4 спрятать, детонатор разобрать, по частям до камер донести. А там уже действовать быстро: сквозь стены. Стремительно. Напролом. Потому что, как однажды вполголоса обмолвился Хаксли, если с железной дорогой не выгорит, полсотни головорезов на иждивении Республике на хрен не сдались. Не будет никаких амнистий, никто не выпустит Кука, Лема, Эдди и с десяток Джонов Смитов в свободные жаркие пустоши. В лучшем случае на врага как пушечное мясо погонят. Живым щитом от первой волны легионеров прикроются – благо первыми в бой с той стороны швыряют неопытных сопляков. Мясом давить мясо – годная тактика, когда не из чего выбирать. В худшем – попросту перебьют. А на месте тюрьмы обустроят военную базу или очередное блядское казино. В начале декабря, в серых стенах тюремного лазарета, Питеру сообщили: «Прогрессирующая обструкция дыхательных путей». Бессмысленный набор ничего не значащих слов. Питер, с трудом вбирая в грудную клетку пропахший медикаментами воздух, переспросил, как это будет по-человечески. – Куришь? Куришь, – припечатал «по-человечески» местный эскулап. – И дышишь чем попало. Грязь, плесень, цементная крошка. Чего ж ты хотел? Обычное дело, – что-то черкнул в бумажках, разложенных на столе. – И… что? – осторожно поинтересовался Питер, пряча под одеждой сизые татуировки, поглядывая в сторону двери, за которой его ждал конвоир. – Как с этим быть? – Воздуха чистого надо побольше. Нагрузки поменьше. Нормально обследовать и лечить. Мне тебя лечить нечем, а само оно не рассосется. Тут так, на глазок, – врач прищурился, – толком и не скажешь. Но дышишь, как раздавленный кротокрыс. Дерьмово дышишь, а дальше будет еще дерьмовее. – А если не лечить? Сдохну? Когда? Спросил и замер, так до конца и не застегнув рукав. Врач усмехнулся, почесал небритую щеку. – Рано или поздно все сдохнут, – изрек философски. – Но ты, приятель, в таких-то условиях… Тебе сколько? По бумажкам четвертый десяток пошел. Времени, чтоб здоровье угробить, было у тебя предостаточно. Сколько еще так протянешь? Врать не стану: год-полтора. Два от силы. У тебя тут срок или до самой могилы упрятали? Питер процедил: «Без понятия», сполз со скрипучей кровати на сломанных колесиках и, мучаясь одышкой, покинул лазарет. Не приговор – предупреждение. Веское, какое черта с два проигнорируешь. Еще один ствол, приставленный к виску. С одной стороны Пирс, с другой – какая-то новая идиотская болезнь. Не шепчущие призраки, а густая гнойная слизь, отхаркиваемая по утрам. Тело, израненное изнутри. Пока еще не приговор – но надолго ли? – Все, Максвелл, – раздраженно выдохнул Хаксли, когда Питер, улучив момент, поделился безрадостными новостями. – Хватит уже. Заебал. Иду к начальнику, говорю все как есть. И делай ты что хочешь, но сгнить вот так я тебе тут не дам. Посмотри на себя, – скосился и, посторонившись, выдохнул сигаретный дым по ветру, не в лицо. – Никогда красавцем не был, а сейчас так вообще… хоть живьем бери да закапывай. Питер проглотил «комплимент». Подумал, что бы возразить, но понял: возражать бессмысленно. Равнодушно обронил: – Ну и хер с ним. Иди. О чем именно и в какой форме бывший командир планировал говорить с начальником ИУ, Питер не спрашивал, потому что не хотел знать. И снова понеслись, побежали вприпрыжку прохладные декабрьские дни. Солнце всходило и заходило, заключенные отлеживали бока на продавленных матрасах, топтали тюремный двор. По небу плыли густые облака, иногда наползали мрачные грозовые тучи. Строительные работы вяло и лениво велись, но Питер за весь декабрь ни разу не покинул территорию ИУ – наверное, доктор подсуетился. Прописал зубодробительную скуку и покой, смахивающий на смерть. Иногда Питер представлял себе, что его посмертие будет похоже на это: серые стены, серый воздух, серые мысли и нескончаемое «тик-так», секундами-иглами выстреливающее в мозг. Без огня – год назад погаснув, Питер так и не вспыхнул снова. Призраки вернулись, но без факелов и костров. Редко, в основном бессонными изнурительными ночами, он смотрел в серый, черт бы его подрал, потолок и беззвучным шепотом приказывал себе: «Гори». Вместо него горел Кук. Горел идеей, планом – всем тем, что Питер ему старательно навязал. Они оба верили, что когда-нибудь все получится, однако Питер знал: до дня, когда задуманное воплотится в реальность, он тут попросту не доживет. Оказался по-своему прав. В конце две тысячи двести семьдесят девятого года, накануне очередного бессмысленного рубежа, Питера вызвали к начальнику – впервые за долгое время молчаливого игнорирования. Провели через продуваемый свежим западным ветром двор, распахнули перед лицом металлическую дверь. Терпеливо дождались, пока Питер, кряхтя и отдуваясь, поднимется по лестнице – с ощущением, будто легкие заполнены киселем. – Джон Смит? – с порога осведомился офицер Натан, заметно поседевший со дня их последней встречи. – Нет, – Питер качнул головой. – Питер Максвелл. В прошлом – сержант армии НКР. А сейчас вот… – Вижу. Уже знаю, – перебил офицер и указал на стул. – Садись. Конвоир скрылся за дверью. Питер огляделся, едва заметно, по-приятельски кивнул нарисованному Кимболлу – давно не виделись, мол. Осторожно вдохнул и сел. – Ну и что у нас тут выходит? Рассказывай, – захлопнув лежащую на столе папку, начальник тюрьмы подпер кулаком квадратный подбородок. – Еще раз. Все. С самого начала. И Питер рассказал с начала. С того дня, когда отгремели взрывы в Боулдер-Сити, когда подсчет его, Питера, жертв прервался на дюжине. Когда оказалось, что этого мало – и то, что полыхало внутри, накатило с новой силой, измотало незавершенностью, добило смертью лучшего – единственного – друга. Он не схватился за ствол и не стал поливать очередями все, что жило и дышало вокруг. Не погрузился в раскаленную бездну безумия, не искал виноватых среди тех, кто не был ни в чем виноват. Он просто ушел, потому что это было самым нормальным и самым правильным решением в тот момент. И его непосредственный командир ничего не сделал, потому что тоже был правильным. Нормальным. Прикрыл своего, подставился сам, сохранил чью-то – возможно, не одну – жизнь. И это все. Это действительно все, больше рассказывать не о чем. Кроме разве что женщины, которая где-то далеко-далеко, быть может, выносила и родила настоящего живого ребенка. Кроме собственной глупости – или рокового стечения обстоятельств, которые обернулись шестнадцатью месяцами в отвратительно-серых стенах и на опасных для жизни работах. Он не грабитель, не рейдер – даже если его татуировки кричат об обратном. Он, как и все, совершил в своей жизни кучу ошибок, но за каждую уже расплатился сполна. А если и нет – то расплатится. Непременно. Этот мир и те, кто им правит, никому не прощают долгов. – Шестнадцать месяцев, – офицер Натан таращился мимо, что-то обдумывал, похрустывал суставами пальцев. – Работаешь, жрешь, спишь. Неприятностей не доставляешь. Ни одного нарушения за тобой вроде не числится. И солдатик тот, твой командир бывший, головой за тебя поручился. А ты что думаешь? Зря он это? – перевел взгляд на Питера. – Или не зря? Питер несколько секунд обдумывал вопрос. Ответил: «Не зря». Офицер Натан усмехнулся, будто и не поверил. – Ну ладно, – бросил в итоге и, открыв папку, уставился в неразличимые для Питера строчки. – Предположим… Предположим, поверю. И тебе, и сержанту Хаксли поверю. И что у нас выходит? Напрасно ты почти полтора года тут просидел? Нет, – качнул головой. – Я ж вроде как раз тебе говорил, что просто так сюда не попадают. Просто так такого дерьма не случается. Провинился? Питер кивнул: – Провинился. – Срок заслужил? – Заслужил. – Отсидел? Отработал? Взгляд Аарона Кимболла был бесстрастен. Питер смотрел на портрет с полминуты, но так и не дождался подсказки. – Не знаю, – хрипнул и, глубоко вдохнув, подавил очередной приступ кашля. – Не знаю. Не мне судить. Кому судить, как там оно все по бумагам проходит, Питер тоже не знал. Своего участия ни в каком, даже в типичном военно-полевом, суде припомнить не мог. Видел записи – ровные строчки, короткие абзацы. Пара полностью заполненных страниц в картонной обложке. – Отсидел. Отработал. Полтора года, конечно, не срок… Что же нам с тобой делать, а, Максвелл? Ты у меня по документам один черт как Джон Смит проходишь. Ты – и еще полтюрьмы. Одним больше, одним меньше… Кругом бардак, – дернул глазом, словно подмигнуть хотел, но передумал. – Один Смит сгинет – а кто вас считать-то будет? – То есть… То есть как? – Питер моргал, тяжело дышал. Не понимал. – Как-как… По справедливости. Нечасто нынче такое случается, верно? Пакуй вещички. Сегодня бумажки подправлю. Завтра с тобой попрощаемся. И помни: твой бывший лейтенант головой поручился. Подставишь его – уже не расплатишься. Ну что сидишь? Чего таращишься? Иди, – откинувшись на спинку стула, начальник тюрьмы махнул рукой. – И языком там по камерам не трепли. Все-таки дело у нас вышло… тонкое. Пара листков в картонной обложке – тоньше и быть не может. Под пристально-равнодушным взглядом Аарона Кимболла Питер поднялся, одернул одежду. Сказал: – Все понял. Прощайте, господин президент. И вышел из кабинета.