И пусть боги не вмешиваются

Солнечная весна семьдесят девятого. Череда событий и разговоров. Короткие яркие вспышки, особенно заметные, когда все дни подчиняются одинаковому распорядку. Тогда каждый новый эпизод – в радость. Каждая интересная беседа надолго оседает в памяти. Хирк делился историями из своего боевого прошлого. Келси рассказывал о том, как Легион ассимилировал племена Колорадо. Декан Уалент вскользь обмолвился, что видел Цезаря – дважды, собственными глазами. В те времена, когда он сам еще был молод, а великий вождь – уже зрел и мудр. С марта по май в лагерь, вопреки всем надеждам, дважды наведывался Пирс. И один, и в компании Джастина. Дольше чем на пару дней не задерживался, и в эти дни Реджи изо всех сил старался быть как можно незаметнее. Смешиваться с толпой, сливаться с местностью, притворяться камнем, растворяться в воздухе. Получалось неплохо. Во всяком случае, оба раза обошлось без тяжелых разговоров и легких травм. После последнего визита фрументария центурион вплотную занялся воплощением своей идеи: Пирс стрельбище одобрил. В ответ на вопрос, за каким чертом им вообще понадобилось его одобрение, Марк усмехнулся: «Привычка, которую не изжить». Велел расчистить место неподалеку от псарни, изготовить и расставить мишени. Решал вопрос с оружием и боеприпасами. Использовать для обучения те, что имелись в распоряжении бойцов, не желал – ссылался на бумажки, редкость и дороговизну некоторых стволов и патронов. Много времени проводил за составлением запросов и переговорами со службой снабжения, выглядел занятым и слегка раздраженным. Реджи без персональных приглашений к нему лишний раз не лез. В начале мая воинские отряды бежали кросс. Двенадцать миль в одну сторону, короткая передышка – и обратно. Во время затяжной грозы, под проливным дождем. Реджи тогда впервые в жизни увидел, как ослепляющая ветвистая молния, подобно каре разгневанных богов, обрушивается на одинокое дерево. Следующая вполне могла бы испепелить его самого, однако в этот раз обошлось. Как и неоднократно ранее. Наверное, ему все-таки чертовски везет. Везет по-своему, с целой кучей недвусмысленных но. На исходе весны Марк пригласил Реджи к себе. Велел оставаться в зале, пока сам бегал наверх. Вернулся с очередной книжкой, сунул ее Реджи, сопроводив словами: «Хочу сделать тебе подарок. Подумал, это будет уместно». На ободранной пожелтевшей обложке сохранились разноцветные следы краски и остатки какой-то надписи. Края расслаивались, выглядели обтрепанными, пожеванными. Сама книга, казалось, вот-вот рассыплется в руках. Реджи рассматривал ее недолго, с недоумением. – Мне показалось, тебя заинтересует, – подал голос Марк, когда тишина начала затягиваться. – Открой. Осторожно, боясь случайно оторвать обложку, Реджи выполнил указание и на первой же странице увидел черно-белую картинку: человек в скафандре и круглом шлеме. С обезьяной, гордо восседающей на плече. – Ого, – губы разъехались в улыбке. – Ух ты. Это же… Я даже не знал, что есть такая книжка. – Я тоже. Смотрел, какие книги есть у одного караванщика, заметил эту. Решил, что… Ты же вроде любишь эту глупую обезьяну. Я увидел ее и подумал: почему бы и нет? Там внутри разные истории, я успел немного прочитать. Книгу про путешествия Капитана Космоса Реджи положил среди своих личных вещей. Несколько раз открывал, но на чтение не было ни времени, ни сил. Их нагружали по полной, словно отыгрываясь за холодную ленивую зиму. Тренировки, пробежки, походы до убежища и обратно. За зиму оно преобразилось – в металлических коридорах с низкими потолками уже не воняло плесенью, пыль и грязь убрали рабы, а в жилых комнатах больше не росли грибы. Там лежали свернутые в рулоны матрасы, хранились коробки с припасами, была расставлена отремонтированная мебель. Деревенька неподалеку тоже ожила – по приказу Легиона в нее переселилось несколько семей из окрестностей. О том, что случилось тут в конце прошлой осени, напоминал лишь облезлый череп, насаженный на зубья одной из оград. Острая деревяшка торчала из пустой глазницы, на сгнивший скальп налипли пучки волос, вместо лица – потемневшие кости. Говорили, что черепов было больше – зимовавшие здесь солдаты сохранили головы, избавившись от тел. Возможно, прибывшие гражданские выбросили остальные. К началу лета, как и планировал центурион, стрельбище в лагере было готово. Неровные круги-мишени, выпиленные из фанерных обломков, – маленькие, размером с ладонь. И легкие, падали от любого толчка. Еще мешки, набитые листьями и сухой травой, примотанные к кое-как сколоченным крестам. Похожие на пугала или на распятые раздувшиеся тела. Рабы потрудились на славу. Видимо, кто-то шутки ради распорядился нарисовать рожи, придать неказистым чучелам человеческие черты. Хирк искренне забавлялся, стреляя в них из пневматического ружья. Алекс одно из чучел называл генералом Оливером. Утверждал, что когда-то видел портрет. – Я знаю, что это выглядит несерьезно, – заявил Марк вечером того дня, когда в лагерь доставили партию пневматических ружей – нелепых, не наносящих толкового урона и не раздражающих отдачей. – Но для начала научитесь хотя бы пять из десяти пуль отправлять в цель. – Шариков, – поправил Реджи, наблюдая, как чужие руки заряжают один из полученных экземпляров. – Это же не настоящие пули. Просто какие-то дурацкие шари… Эй, – напрягся. – Не направляй его на меня, а то вдруг… Не договорил. Раздался громкий щелчок – и от ножки стула, в паре дюймов от голени, отлетели мелкие щепки. Маленький металлический шарик, не срикошетив, покатился по полу. Марк усмехнулся, бросил ружье на стол. – Видишь? А ты говорил, что дурацкие. – Дурацкие. Только ворон пугать, – сквозь зубы настоял Реджи, с подозрением осматривая вмятину в дереве. Угоди шарик в ногу – дырку точно пробил бы. – Я сделал запрос на два десятка варминт-винтовок. Должны прибыть в конце месяца. Стволы дешевые. Быстро ломаются, легко чинятся. Патронов хватает, а если закончатся, Стюарт из Тоналеи пришлет еще. Для обучения в самый раз. А это… – Марк тронул игрушку на столе. – Думаешь, из него можно убить ворону? Реджи, наклонившись, провел пальцем по выбоине, покосился на ружье. Человека из него убить вряд ли можно, но вот вороне придется несладко. Если только густое оперение не спасет. – Мне откуда знать? – огрызнулся вместо честного ответа. – Сам возьми и проверь. Неделей позже, горячим летним утром, Марк вышагивал перед ровным строем рекрутов, небрежно помахивая дохлой, довольно крупной вороной. Скрюченные птичьи лапы крепко сжимал в одной руке. Во второй – пневматическое ружье. У каждого из восьми рекрутов за плечами болталось такое же. – Слушать меня, бойцы. У меня для вас важная миссия. Она потребует от вас внимательности, аккуратности и меткости. И, разумеется, полной самоотдачи. Вот это, – Марк приподнял ружье, – ваше оружие. А это, – взмахнул вороной, – главный противник. Он проворен. Изобретателен. Дьявольски хитер. Не то что бестолковые плутократы. Задача – вычислить местоположение и атаковать. Провести зачистку вражеского сектора. Представить доказательства успешно выполненной операции. Иными словами… – ненадолго замолчал, и Реджи заметил, как в десятке шагов еле заметно улыбается декан Уалент. – Чтобы к вечеру каждый принес мне тело поверженного врага. Кто явится без вороны, тот будет наказан. Кто принесет две и больше – будет вознагражден. Все ясно? Porro¹. Дружным строевым шагом рекруты покинули лагерь. Ворота за ними закрылись. Не прихоть, не каприз скучающего центуриона, а вполне себе приемлемое решение и не самое паршивое развлечение. Так это охарактеризовал Хирк, когда Реджи тихо усомнился, что от стрельбы по воронам будет какой-то толк. У сделанных рабами мишеней отыскался один существенный недостаток – они не двигались. По ним, приноровившись, было слишком легко попасть. То ли дело проворные, пугливые птицы – там и сноровка нужна, и меткость. И способность тихо подкрасться до того, как цель ускользнет. По большому счету не самая дурная затея. Огорчало лишь, что Марк ею не поделился. И свою личную «операцию» провел втайне – даже декану Уаленту не сказал. О том, что центурион тратит на это «развлечение» собственные сбережения, Реджи тоже узнал с запозданием. После того, как в лагерь на закате вернулись рекруты – грязные и воняющие тухлятиной. Построились и по команде вытащили из заплечных мешков трофеи. По вороне на человека – неопытным мальчишкам все-таки удалось. Марк прошелся вдоль строя, придирчиво осмотрел каждую. Отступил. Кивнул одному из рекрутов: – Progredere². Тот шагнул вперед – длинная тень проскользила по утоптанному коричневому песку. Легионеры-зрители умолкли. Воцарилась умиротворяющая вечерняя тишина. – Что это у тебя? – Марк ее нарушил, указал на помятый комок грязных перьев, который рекрут бережно прижимал к груди. – Ворона, доминус. Сorvus… mortus³, – еще не переломавшийся голос звучал негромко, но твердо. – Mortuus, – поправил Марк. – Я вижу, что mortuus. Но позволь спросить, как давно она пребывает в этом состоянии? – Не могу точно знать, доминус. Я ее такой уже нашел. Казалось, в натянутом молчании слышно, как скрипят друг о друга жесткие вороньи перья. – Та-ак. То есть я правильно понял? Ты нашел дохлую ворону и принес ее сюда? Будь любезен объяснить зачем. Рекрут вдохнул, комок перьев в его руках шевельнулся. – Я выполнял ваш приказ, – отчеканил после короткой паузы. – Мой приказ? – Так точно. Ваш приказ. Вы приказали принести мертвую ворону. Я принес. – Если память мне не изменяет, я приказал доставить тело поверженного врага. – Эта ворона выглядела поверженной, доминус. Реджи сжал губы. Сказал себе: «Не смешно». Позади кто-то сдержанно кашлянул. Знать бы, как Марку удается сохранять невозмутимость. – Значит, находчивость. Ты проявил находчивость, – невозмутимостью был пронизан золотистый вечерний воздух. – Ценное качество, однако совсем не то, которое от тебя требовалось проявить. За находчивость две недели в ночных караулах. В первый раз – и в последний. Дважды подобное не пройдет. Это всех касается, – повысил голос, развернулся к собравшимся. – Тот, кто еще раз принесет мне вонючий труп, пожалеет об этом. На сегодня все, – махнул рукой и отдал приказ разойтись. На убийство целой вороны самому Марку понадобились несколько часов и штук тридцать дурацких – Реджи из упрямства продолжал настаивать – шариков. Большая часть времени была потрачена на то, чтобы тихо подкрасться. Не спугнуть. Подойти на такое расстояние, с которого выстрел из пневматического ружья нанесет серьезный урон. – У них перья крепче, чем наша броня, – жаловался Марк, когда появилась возможность побеседовать наедине. – Несколько раз попадал, но чертовы птицы просто улетали как ни в чем не бывало. Я уже почти смирился с неудачей, когда мне наконец удалось подбить одну. Правда, не насмерть, шею свернул руками. Но раз удалось мне, обязано получиться и у других. Проклятье, – усмехнулся. – Этот рекрут… Ты бы видел его ворону. Она же разваливалась в руках! Это неправильно. То, что выходит у центуриона, пятнадцатилетним рекрутам простительно не уметь. Реджи взялся было объяснять эту незамысловатую истину, но быстро сдался – Марк смотрел на вещи иначе, вкладывал в слова какой-то еще, не только буквальный, смысл. Реджи так и не научился его различать. – Тридцать шариков на ворону? Это много, – высказал он то, в чем точно был уверен. – Так они быстро у нас закончатся. Даже если подбирать после выстрелов… – Ерунда, – перебил Марк. – Закончатся эти – куплю еще. Договорился с тремя караванщиками. Среди их товаров всегда будет то, что мне нужно. Запросом на партию игрушек он озадачивать службу снабжения не стал. Благо шарики стоили гроши. Настоящие боеприпасы прибудут позже, вместе со стволами – легкими и слабыми. Однако из них можно будет не только серьезно ранить, но даже убить. Ворону уж точно. – Ворону? Нет, – Марк покачал головой. – Мы не станем тратиться на ворон. – А на кого мы станем тратиться? – насторожился Реджи. Марк пожал плечами. Сказал, что этого пока не решил. Отряд декана Уалента отправился воевать с воронами в середине июня, пятым по счету. До того только трое из четырех десятков бойцов вернулись в лагерь с пустыми руками. Центурион не пускал слов на ветер – каждому досталось по полной. Двоим до конца лета предстояло прибираться на псарне – «потому что на большее не способны». Третьему влетело так, что он до сих пор не оправился и не вернулся в строй. – А что будет, если я не смогу убить чертову ворону? – Реджи задал крайне животрепещущий вопрос накануне грядущей «операции». Марк помолчал, похмурился. Покачал головой, будто взвешивая варианты. – Уалент убьет двух и одну незаметно отдаст тебе. – Шутишь? – не поверил Реджи. – Не шучу. Главное, не забыть сказать ему об этом. Но ты не переживай. Я уверен, что у тебя все получится. А если нет – получится у Уалента. Он достаточно меткий стрелок. Самым сложным на следующий день оказалось не пристрелить проклятую ворону, а смотреть в глаза декану. Надеяться, что Марк все-таки забыл, и не спрашивать себя, почему не хватило духу возразить, ведь за собственные промахи каждый должен нести ответ. Реджи не хотел торчать на псарне до конца лета. И уж тем более не горел желанием обзаводиться новыми шрамами. Иногда он ловил себя на том, что устал. Ранения, ушибы, порезы, переломы, даже раздражающие мелкие ссадины – постоянно что-то болит. К этому приходится привыкать. Годами учиться не обращать внимания на повседневные мелочи, а в бою игнорировать серьезные, подчас смертельные ранения, чтобы, истекая кровью, из последних сил идти на врага. Реджи умел и то и другое, однако он помнил Запад. Несмотря ни на что, там случались дни, когда у него не болело ничего. В миле от лагеря, на вонючей свалке, утопленной в не менее вонючем болоте, каждому из отряда в тот день удалось подбить по вороне. Хрипло орущие твари черной тучей кружились в зловонном воздухе, пировали на разлагающихся тушах браминов. Временами на глаза попадались гниющие на жаре человеческие останки – черные кости, погруженные в хлюпающую жижу, расколотые черепа, обезглавленные торсы с налипшими на них остатками какого-то тряпья. Кучи разного бытового мусора – от ржавых тостеров до почти целых холодильников, щедро заляпанных птичьим пометом. Глаза от выедающей вони защитили мотоциклетные очки, но даже сквозь платок она била в ноздри, через поры просачивалась под кожу. Реджи был уверен, что неделю от нее не отмоется, однако вскоре сосредоточился на другом – старательно выцеливал черные подвижные мишени, отслеживал передвижение товарищей. Мысленно молился, чтобы декану Уаленту не пришлось убивать двух проклятых ворон. По приблизительным подсчетам, сделал с полсотни выстрелов – многие угодили в цель. Однако Марк предупреждал: сбить ворону на землю оказалось не так-то просто. Птицы каркали, верещали, взмывали в небо непрерывно гадящей стаей, чтобы через минуту, будто ничего не случилось, снова спикировать вниз. Выглядело так, будто чертовы вороны дразнятся. Издеваются. Слышалось что-то насмешливое в их нескончаемом «кар-р-р, кар-р-р». Прошло немало времени, прежде чем наконец удалось подстрелить зазевавшуюся птицу, разгуливающую по крыше ржавого автомобиля. До того как ворона опомнилась, Реджи, скользя по грязи, подбежал к ней, наступил на голову, вдавил в зелено-коричневую жижу. Не убирал ногу, пока крылья не перестали биться. Декану Уаленту выполнять работу за двоих не пришлось. Сутки спустя, обсуждая «операцию» с Марком и ругаясь на тошнотворную свалку, Реджи выяснил кое-что важное: декан Уалент не получал от центуриона никаких дополнительных инструкций. Марк этого даже скрывать не стал. – Не сердись. Я и без того в тебя верил, – сообщил он с самой искренней улыбкой. – Но так ты приложил куда больше усилий. Стыд для легионера сильнее страха перед наказанием. Я ведь прав? Скрипнув зубами, Реджи для приличия помолчал – и кивнул.

***

В середине лета, где-то между изнурительными тренировками, стрельбой по воронам, долгими кроссами и попытками прочитать хотя бы пару историй про Капитана Космоса, Реджи сделал то, о чем мечтала добрая половина лагеря. Или больше половины – все-таки с женщинами здесь было туго. С симпатичными и подавно. – Однажды при мне высказали мысль, что это спорное, даже в чем-то опрометчивое решение. Столь радикально ограничивать здоровых мужчин в общении с женщинами, а затем жестоко наказывать за то, что они находят иные пути для реализации естественного влечения. Особенно совсем молодые юноши, которые еще не научились держать себя в руках. В былые времена воины многочисленных армий имели доступ к домам терпимости, – рассказывал Марк так, словно читал вслух какую-то книгу, – но в нашем случае высшее командование отчего-то проигнорировало столь значимый исторический факт. – К домам терпимости? Это еще что? – Бордель, – четко произнес Марк и ухмыльнулся. – Дом терпимости – это бордель. И не спрашивай меня, откуда взялось такое название. Этого я не знаю. В Легионе вместо «домов терпимости» – рабыни. По одной на отряд – и то если с количеством повезет. Некоторые офицеры выбирали себе женщин из гражданских поселений, но можно было лишь представить, насколько сложно им поддерживать такую связь. Кто-то мог позволить себе личных рабынь – платить за их содержание из собственного жалования и быть уверенным, что без его разрешения к ним никто и близко не подойдет. – Тебе я разрешаю, – сообщил Марк. – Как-то раз мы с тобой говорили об этом, и ты тогда сказал, что ничего не имеешь против. Она тоже не возражает, можешь быть уверен. Это ведь важно для тебя? Чтобы не было возражений ни с твоей, ни с другой стороны. О том, в какой форме Эльза могла бы возразить, Реджи хотел поинтересоваться, но не стал. Переключился на другое – на попытки уложить в голове столь щедрое предложение, сопоставить его с обстоятельствами и уговорить себя, что нет, Марк не шутит. Марк очень серьезен, и это, кажется, вовсе не подарок вроде книжки о приключениях космической обезьяны. – Уалент тоже не против, – обмолвился Марк будто бы невзначай. – Собственно, он мне и напомнил, что история невинности моей рабыни начала чересчур затягиваться. Случись со мной что, это всплывет. Неизбежно поползут какие-нибудь глупые слухи. Он прав, однако я поразмыслил и пришел к выводу, что с тобой будет проще. Ты ведь моложе и определенно симпатичнее, чем он. – Ага, – вяло откликнулся Реджи, продолжая со скрипом переваривать услышанное. – Здорово. Спасибо. Я прямо рад. – Конечно, я мог бы… Да, наверное, я мог бы попробовать сам. Но, говоря откровенно, несколько опасаюсь. Если что-нибудь не получится, выйдет чертовски неловкая ситуация, которую придется как-то решать. – Стоп, – Реджи поднял ладонь, недоверчиво усмехнулся. – Подожди. Но ведь выходит какой-то вздор. У тебя не получится? Ну… Да, возможно. Но… Но она ведь тоже может говорить! Она ведь может просто открыть рот и кому-нибудь обо всем сказать… – И что ты предлагаешь? Отрезать ей язык? – Что? – Реджи вытаращил глаза. – Я предлагаю?.. Марк махнул рукой. – Это бессмысленно. Она все равно умеет писать. Но вряд ли Эльза кому-нибудь что-нибудь скажет. Она утверждает, что любит меня, и я ей верю. Что? – он улыбнулся. – Ты удивлен? Но это правда. А я ей говорю, что пока не желаю иметь детей, и на данный момент эта версия еще актуальна. Однако… Знаешь, – вдруг сбился, нахмурился. – Когда я родился, моему отцу даже семнадцати не исполнилось. Ему не было дела до какого-то дурацкого младенца. А когда я вырос, стало очень сложно понять, до чего ему вообще есть дело. И я иногда думаю, что если бы у меня каким-то образом родился сын… Я не хочу, чтобы у меня был сын. Просто не хочу этого. И все. – Боишься, что будешь дерьмовым отцом? Как твой? – ляпнул Реджи и тут же спохватился: – Извини, я не хотел выразиться грубо. Я просто… – Нет, – перебил Марк. – В действительности я боюсь другого. Смотри, – усевшись на край стола, он переложил пару листков с какими-то длиннющими списками. – Я много размышлял над этим и думал… Вдруг все будет иначе? Вдруг я стану как Уалент? Я полюблю своего сына, и мне будет не все равно. Я буду беспокоиться и желать ему чего-то иного. Лучшего и… большего, чем то, что есть. Я буду смотреть, как он растет, как учится, ошибается и пытается выжить, чтобы заслужить звание воина. И он его заслужит, потом и кровью. Пройдет тот же путь, что проходят все. А потом что-нибудь случится. Какой-нибудь плутократ прикажет подорвать моего сына вместе с каким-то дурацким городом… И что тогда? Зачем мне это? Или… Или вдруг он тоже родится с изъяном? Чертову наследственность нельзя просто взять и списать со счетов. Я не хочу… Ладно, – он хлопнул ладонью по столу. – Оставим это. Я думаю, ты меня понял. А если нет… Давай решим один маленький вопрос, а потом, быть может, вернемся к прочим. Так ты согласен? Реджи смотрел на него, изредка моргая. Жевал нижнюю губу, отдирая от нее лоскутки. Молчал. Вслушивался в тихое тиканье настенных часов, которые показывали полчаса до отбоя. – Да перестань, – протянул Марк, когда часы отсчитали двадцать секунд. – Я могу быть в чем-то наивен, но я не дурак. И не склонен к тому, чтобы строить иллюзии. Она тебе нравится, и я уверен, что ты все сделаешь правильно. Ты ее точно не обидишь. К слову, за Уалента поручиться, увы, не могу. – Ладно, – выдохнул Реджи, для которого последний аргумент отчего-то стал решающим. – Хорошо. Но со всем, что будет дальше, ты разберешься сам. И никому не станешь отрезать язык. Марк согласился. Заверил, что нет проблем. Это все же подарок. Ценный подарок – за усердную учебу, за успехи в чтении и письме, за дохлых ворон и верность Цезарю. Подарок, преподнесенный щедрым центурионом своему протеже, но без публичной огласки. Публику в личное вовлекать ни к чему, а кто вовлечет – тому не сносить головы. Всю эту чушь Марк позже старательно проговорил вслух в присутствии Эльзы, глядя на которую Реджи напоминал себе: «Рабыня». Просто рабыня, каких тысячи. С той, что приглянулась Хирку, проблем не возникало. И с этой возникнуть не должно. Точно ли она не против? За пару дней Реджи несколько раз задавал этот вопрос, и в итоге Марк поставил точку резковатым «довольно». Реджи был вынужден согласиться – довольно. Пора от слов переходить к делу. И он перешел. Не в штабе – в чистой и жаркой кладовой местной кухни. В то время, когда весь лагерь спал и только часовые бдительно всматривались в скучную, безопасную ночь. Это не было похоже на сон. Никакого трепета под ребрами, никакого тепла, обволакивающего сердце. Собственные пальцы поначалу казались чуждыми – слишком резко выделялись на гладкой темно-коричневой коже. Губы дотрагивались до чужих губ. Никогда раньше Реджи не целовал рабыню… но это была Эльза. Таких тысячи, но все-таки она – одна. Хрупкая, податливая, и – Марк не лгал – умеющая говорить. Способная сказать «да», когда Реджи об этом ее попросил, способная откликнуться на осторожную ласку, когда он пообещал, что ни в коем случае не причинит вреда. Она родилась в Аризоне и никогда не была свободной. Не знает, каково это, не может себе представить. Не хочет другой жизни, ведь – Марк не лгал и в этом – любит своего хозяина, который, невзирая на суровый характер, к ней неизменно добр. Даже сейчас он к ней добр – преподнес другу как награду. Как самое ценное, что у него есть. Это уже немало. Эльза умела говорить – и Реджи, пользуясь возможностью, спрашивал и слушал. Скользил ладонями по нежной коже, вдыхал чужой, незнакомый, но головокружительно приятный запах, касался волос, что-то шептал, улыбался. Это не выглядело сном – реальность сохраняла четкие очертания. Однако выходило что-то по-настоящему личное, наедине и вроде бы с удовольствием для обоих. Во всяком случае, Реджи старался, чтобы было именно так, и короткую вспышку боли, заставившую Эльзу вздрогнуть, попытался как можно быстрее заглушить поцелуями, прикосновениями, тихими заверениями, что так бывает только в первый раз. – И никому не рассказывай, – на всякий случай напомнил после, когда Эльза, неловко улыбаясь, заканчивала поправлять на себе чистую светлую тунику. – Не забывай, что центурион Марк желает сохранить все это в тайне. И сейчас, и впредь. – Конечно, – Эльза кивнула, склонила кудрявую голову. – Я никогда ничего не сделаю против его воли. Мне можно идти? На следующий день Реджи отчитался: все прошло очень даже хорошо. И это ощущение, это самое «хорошо», отчего-то прочно увязло, закрепилось в сознании. Реджи пронес его через жаркое аризонское лето, протащил через кучу неурядиц и малозначимых проблем. Легкая простуда, давшая о себе знать после очередной пробежки под дождем, отступила за несколько дней. Охота на яо-гаев с варминт-винтовками обернулась встречей с самкой и ее подросшим выводком. Реджи отделался разодранным вместе с кожей сапогом, погиб один из замешкавшихся рекрутов, а его товарищ, пытавшийся помочь, всерьез пострадал и только чудом остался жив. Марк велел взять нормальное оружие и прочесать окрестные леса. Проверить капканы, установить новые. Присутствие яо-гаев всерьез беспокоило, однако лагерь был обеспечен жестковатым, но очень питательным мясом на месяц вперед. Хорошо. В августе все едва не испортил Джастин. Снова. Явился в одиночестве, задержался на пару дней. Говорил с деканом Уалентом, ночевал в бараке разведчиков, несколько раз заглядывал в штаб. Надежда, что до Реджи ему больше дела нет, разбилась вдребезги, когда в середине третьего дня, сразу после обеда, он плюхнулся на стоящую под открытым небом скамью. – Салют, – бросил. Реджи, только-только закончивший трапезу и предвкушающий свободный час, поднял мрачный взгляд: – Что? Без «рекрута»? Джастин ухмыльнулся: – Та шутка уже устарела. Я сейчас размышляю над новой. – Вот и размышляй. Подальше от меня. – Да ладно тебе, – Джастин скорчил гримасу, поправил ремешок на горловине кожаной брони. – Как дела? – спросил. За его спиной возник и, замедлив шаг, остановился Хирк. Направлялся к Реджи, но, видимо, заметил Джастина. Решил не мешать. – Чего тебе нужно? – Реджи с сожалением смотрел в спину удаляющемуся товарищу. – Опять ищешь ссоры? Я не хочу ссориться. Хватит. Отстань. Джастин улыбнулся – в верхнем ряду недоставало одного зуба. Возможно, случайность или гниющая дырка, из-за которой зуб пришлось выдрать. А может, своему драгоценному Пирсу что-то не то сказал. – Давай так, – Джастин подался вперед, склонился над деревянным, за лето рассохшимся под жарким солнцем столом. – Ответишь на пару моих вопросов – и я отстану. Мне все равно уже пора уходить. – А может, просто уйдешь? – без особой надежды спросил Реджи. И тут же вздохнул: – Да черта с два ты так просто уйдешь. Ладно. Я отвечу на пару твоих вопросов. А ты – на пару моих. Потом ты свалишь на хрен. Оставишь меня в покое. Идет? Честная сделка с заносчивым, надоедливым мудаком. Сработает? – Идет, – без лишних колебаний согласился мудак. – Итак, вопрос первый… Сработало. – …объясни мне, как? Фрументарий, мой отец, центурион Марк… Они же знают о тебе. Знают, какой ты. И обо всем… почти обо всем, что ты натворил, им тоже известно. Но ты здесь – сидишь, будто ничего не случилось. Носишь эту форму, называешь себя легионером. Кажешься довольным. И до сих пор живым. Как, черт возьми, тебе это удается? Что в тебе такого? Ты же… – он скривился, качнул головой. – Ты обычный. Неинтересный. Stultus⁴. И… – Я везучий. И обаятельный. Давай второй вопрос. Просверлив взглядом пару дырок в лице Реджи, Джастин усмехнулся: – Ну конечно. Везучий и обаятельный. Даже центурион не устоял. Перед твоим везением? Или обаянием? – А я не знаю, – Реджи пожал плечами и глазом не моргнул. – Почему бы тебе у него не спросить? – М-м… Увы, – Джастин показательно вздохнул. – Мы с ним не настолько хорошо знакомы. Общаемся чисто по деловым вопросам. Изредка по личным, но… не настолько. Фрументарий рассказывал, что центурион Марк решил проверить, можно ли научить идиота читать. Пытается выжать из тебя что возможно. Как… из жалкой тряпки. С усилием и по капле. Но он не упоминал о том, что вы успели неплохо поладить. Он не в курсе? Нестрашно. Я ему доложу. Реджи мысленно уговорил себя не реагировать на «тряпку». Развернулся полубоком, чтобы смотреть вокруг и ненароком не проморгать кого-нибудь из офицеров. – И вот что я еще раньше заметил, – облокотившись на стол, Джастин проследил за его взглядом, но в той стороне не было ничего интересного. – Остальные солдаты. Из твоего отряда и из других. Не особо разговорчивы, не настроены на откровенность, но по углам между собой перешептываются. Любимчик командира, при нем нужно быть начеку… Тс-с, – приложив палец к губам, заговорщицки подмигнул. – Я-то тебя знаю. Ты та еще трусливая мразь, но за своими шпионить не станешь… – Опять? – Реджи нахмурился, подобрался. – Все Запад мне припоминаешь? А сам чем лучше? – Я? – Джастин изобразил секундную задумчивость. – Может, тем, что готов расплачиваться за свои проступки? До конца жизни, сколь бы долгой… или короткой она ни была. Я знаю, что такое долг. И благодарность. Плачу верной службой, а не ударами в спину. Устраивает ответ? Ответ Реджи не понравился – вот так, сразу, он не сумел придумать, что возразить. Был вынужден с кривой ухмылкой промолчать. – Теперь моя очередь, – сделка есть сделка, и Джастину тоже придется кое-что объяснить. – Что с Питером? Питер Максвелл. Мой дядя. Вы его нашли? С облегчением услышал, что нет. Не нашли. Пытались отследить маршрут, ориентировались по приметам – благо внешность у Питера такая, что, раз увидев, не забыть. Потеряли след возле торгового терминала «Оружейников». Чертов дурацкий робот, продающий там стволы и патроны, не запрограммирован выдавать информацию о покупателях. И уж тем более – куда они держат путь. – Торговцы его не видели. Чуть дальше на Запад прошли – там тоже глухо. Может, он мертв. А может, и нет. Пока вопрос остается нерешенным. Выдастся свободная минута – я лично обязательно им займусь. Но знаешь, что я думаю? Я думаю, даже если фрументарий о нем забудет, покоя твоему дядюшке не видать. Ты бы слышал их разговор, – от широкой улыбки Джастина у кого угодно на душе потеплело бы. Реджи разглядывал черную дырку на месте зуба, взгляд оторвать не мог. – Я ушел раньше, чем они закончили, но даю голову на отсечение – фрументарий был очень зол. – С чего бы? Что Питер сделал тогда? – Это второй вопрос? Пришлось прикусить язык. Покачать головой. Второй вопрос звучал иначе, и, не особо мучаясь выбором верных слов, Реджи его напрямую задал. – Почему я так сильно тебя ненавижу? – Джастин, глядя куда-то мимо, фыркнул. – Чепуха. Это не ненависть, ненависти ты не заслужил. Это… другое. На самом деле много всего. Но первое и главное – из-за тебя человек, на которого я столько лет равнялся, стал совершать ошибки. – Ну и? Я-то здесь при… – Но что еще хуже, – не дал продолжить Джастин, – так это то, что я о нем узнал. Благодаря тебе. Я узнал невероятное: он может быть сентиментальным. А сентиментальность – одна из самых глупых эмоций, делающих человека… слабым. – А, вот как. Прекрасно, – выдохнул Реджи. – Просто замечательно. При случае я обязательно скажу Пирсу, что ты назвал его сентиментальным слабаком. – Сделаешь это – я вырежу твою печень, – пообещал Джастин, – и заставлю тебя по кусочкам ее сожрать. – Несомненно. Если успеешь. Но звучит довольно… изобретательно, – Реджи демонстративно-уважительно кивнул. – Сразу видно, на кого равняешься. А кстати, почему на него? Почему не на декана Уалента? Он ведь сильный, преданный воин. И кроме того, он твой отец. – Он – декан, – обрубил Джастин. – Ему сорок, он всю свою жизнь посвятил Легиону, и он по-прежнему всего лишь декан. Я искренне его уважаю, – добавил, понизив голос, – но если стану равняться на него, то никогда не добьюсь того, чего собираюсь добиться. К слову, он уже с минуту стоит позади тебя. И смотрит на меня так… Так, будто что-то желает сказать. Вынужден тебя покинуть, – поднявшись, Джастин поправил лазерный пистолет на поясе, по-быстрому проверил кожаные ремни. – Рад был повидаться. Фрументарию передам от тебя привет. Привстав следом, Реджи увидел, что он не лжет: шагах в двадцати, в тени, отбрасываемой стеной склада, и правда стоит декан Уалент. Смотрит в их сторону. Наверное, неспроста. – И да, Реджи, – притормозив, Джастин обернулся. – Ты вроде бы изменился. С тобой теперь даже не так противно болтать. Возможно, еще чуть-чуть – и я перестану мечтать о том, чтобы ты поскорее сдох… Хотя нет. Конечно же нет. Ведь что это за жизнь без мечты? Ободряюще улыбнулся и без слов прощания быстрым шагом удалился прочь. Джастин мог бы все испортить. Одним своим визитом, своими словами и нескрываемым презрением отнять трепетно оберегаемое, хрупкое и явно недолговечное «хорошо». У него не вышло. Он покинул лагерь, за ним с лязгом и скрежетом сомкнулись створки ворот – и Реджи выдохнул: кажется, все. Просто маленький эпизод с долей риска. Вроде простуды – в Легионе любое заболевание может неожиданно стать смертельным. Вроде пробежки под дождем – такая пробежка может запросто обернуться простудой. Куда менее угрожающе, чем встреча с яо-гаем, защищающим потомство. И не так тревожно, как в прежние времена. Это лето в Аризоне выдалось долгим, приятным. Жара растянулась до конца сентября, захватила половину второго осеннего месяца. Редкие дожди, освежающий ветер с севера, тучи, набегающие на ясное небо, позволяли легко ее пережить. В Мохаве, помнил Реджи, намного жарче. Даже в других частях Аризоны климат и природа отличаются от здешних, там меньше зелени, больше коричневых скал и серых песков. В середине осени пошли разговоры, что войска постепенно сдвигаются на запад. Форт, разрушенный в боях с Новой Калифорнийской Республикой, отстроен и укреплен. Приспособлен под нужды новых хозяев. Великий Цезарь в грядущем году планирует выдвинуться туда, сделать Форт своей личной резиденцией на время подготовки нового наступления. С легатом Ланием тактика изменилась. Полководец, о котором рассказывали еще более жуткие легенды, чем о Джошуа Грэме, жесток, прямолинеен, но не глуп. Он не станет повторять ошибки предшественника, и до того, как Легион хлынет на дамбу, будет проведена тщательная подготовка по другую сторону реки. Фрументариям предстоит заручиться поддержкой гражданских лидеров, наладить связи с крупными бандами Нью-Вегаса, чтобы в переломный момент они встали на сторону Легиона. Воинские отряды, тайком переброшенные на запад, возьмут на себя стратегически важные точки, избавятся от снайперов на побережье, захватят и будут удерживать лагеря. Нужно нарушить вражескую систему снабжения, подорвать моральный дух противника, оказать давление на мирное население и отвоевать часть Нью-Вегаса до того, как грянет настоящий бой. И все это – под носом у НКР. Задача сложная. Каждый, на кого укажет перст легата, главы разведки или самого Цезаря, должен будет сделать все, чтобы ее решить. – Вот чем вы должны сейчас заниматься. Готовиться к бою. Думать о предстоящем сражении. Совершенствовать навыки, чтобы показать плутократам нашу истинную силу и мощь, – как-то вечером отчитывал их декан Уалент. – А что вместо этого? О чем вы думаете? Каждую ночь в бараке пустые койки. Где вас только носит, черт подери? – Но днем-то мы все на месте, командир, – Хирк пересекся взглядом с деканом и тут же уставился в пол. Реджи знал, где временами носит его самого. Был в курсе времяпрепровождения Хирка – видел его возле палаток рабов. Не раз замечал, как тот уводит «свою» Карен подальше от чужих глаз и уже не столь охотно делится ею с друзьями. Да и Хирк не скрывал – ночи нередко проводит с ней, возвращается в койку под утро. Что же до остальных – это их дело, а в чужие дела нос свой совать ни к чему. Даже если иной раз замечаешь «что-то не то». Даже когда, возвращаясь поздно ночью к своим, видишь красную форму, мелькающую в тенях. Когда вдруг встречаешь личную рабыню центуриона там, где в это время она находиться совсем не должна. И молчишь об этом, потому что не знаешь, кому и как рассказать. Возможно, Эльза умеет не только говорить, но и лгать. А может, это просто мерещится, потому что сам по уши закопался в ложь. – С утра вы обязаны быть бодрыми. Свежими. Сосредоточенными, – голос декана смягчился, но расслабляться было рано. – Готовыми в любую секунду взяться за оружие, а то и голыми руками дать отпор превосходящему врагу. Вместо этого я вижу сонные лица и красные глаза. А вчера на утреннем построении кто-то рискнул зевнуть. – Я рискнул, – признался Реджи. – Ночь провел на посту, выспаться не успел. Обещаю, что больше не повторится. И чуть не зевнул снова – на этот раз от обычной вечерней усталости. Смог удержаться, но под взглядом декана внутренне съежился. – Ночь в карауле – уважительная причина. Все остальное – нет. Чтобы начиная с этого дня я каждого видел здесь к отбою. Минута опоздания – пять ударов кнутом. Всем ясно? По бараку прошелестело сдержанное «ясно, ясно командир». Перехватив взгляд Хирка, Реджи ответил таким же, мрачным и содержательным. Кивнуть или что-то произнести вслух не рискнул. – Ну а что нам еще делать? – шептал Хирк позже, в темноте, когда храп декана позволил обсудить столь неприятный разнос. – Раньше, в Колорадо, Братство расслабиться не давало. А тут все время тишь да гладь. После битвы и то веселее было. И гражданских на место поставили, и сами хоть как-то развлеклись. А теперь вороны, яо-гаи и пробежки по колено в воде. Девки есть – да и к тем теперь не пускают. – Скорее бы на дамбу, – откликнулся Алекс через койку. – Помнишь, что декан говорил? Дамбу возьмем, займем Вегас, там и девки будут, и… Наверное, что-нибудь еще. Эй, Реджи, – позвал чуть громче. – А что там вообще есть интересного? На Западе. Ты же видел. Расскажи. Приподнявшись на локте, Реджи рассмотрел светлое пятно – лицо товарища. Протяжно зевнул, на этот раз не таясь. – Все, что там есть, нам нельзя, – шепнул. – Кроме… не знаю. Ничего не приходит в голову. – А сам ты как развлекался? Что ты там вообще делал? – Дрался, – честно признался Реджи. – И трахался. И мечтал вернуться домой. – Ясно. Все как здесь, – после недолгого размышления подвел итог Алекс и уронил голову на подушку. Реджи беззвучно хмыкнул. Да черта с два. – А я думал, ты там пленником побывал. И живым умудрился остаться, – донеслось из темноты. – Завязывай, брат, – Хирк снова зашевелился. – Я же говорил тебе: не бывает такого. Верно, Реджи? Пробормотав сонное «угу», Реджи развернулся лицом к потолку и закрыл глаза.

***

– …уделить внимание северным границам. Видишь карту? Синим отмечены подвесные мосты. Кое-где можно пройти ущельями. Нам известно о крупных племенах на территории Юты, но все они – дикари. Занимают территории от границы почти до самого Нью-Ханаана. Флагстафф уже и раньше отправлял к ним агентов. Я слышал, что с некоторыми вождями удалось установить контакт, но что до остальных… Реджи? Я опять разговариваю сам с собой? – Одиннадцать минут, – оторвав взгляд от циферблата, Реджи перевел его на Марка. Уточнил: – До отбоя. Может, я пойду? – Подожди, – Марк, обогнув стол, подошел, склонился над картой, в которую Реджи пялился и не понимал, зачем ему вообще ее показали. – Десятая центурия передвинулась сюда, – ткнул пальцем в местность на западе. – Седьмая отходит к югу. Вот эта территория, – провел пальцем вдоль неровных линий, очевидно, обозначающих каньон, – сейчас контролируется лишь патрулями. Что думаешь? – Девять минут. – Мосты. И ущелья. И дикари. Там четыре поселка почти без присмотра. Фермеры с картошкой и кукурузой и пара животноводческих угодий. Уже случился один незначительный инцидент. Гражданские в тех краях неплохо вооружены, могут дать отпор, но у нас начинают заканчиваться яо-гаи… – Марк… Реджи беспокойно елозил на стуле, но встать не мог. Марк нависал над плечом, упершись ладонями в столешницу. Голову вскинешь – ударишься о чужой подбородок. – Я пока не уверен. Отправить туда рекрутов с варминт-винтовками или опытных воинов во всеоружии? Вскоре нас снова ждут холода и убежище. Но до той поры есть возможность проверить навыки стрельбы в настоящем бою. Пусть и с бестолковыми дикарями. Хочешь поучаствовать? – Я?.. Сейчас я хочу уйти. Или с меня шкуру спустят. Я сомневаюсь, что декан Уалент… Реджи осекся, когда с тихим «ш-ш-ш» Марк прижался губами к его виску, задержался так на несколько секунд. – Дверь. Дверь же, черт возьми, не закрыта. – И что? – Как это что? – отшатнувшись, Реджи повернул голову. – А если… – А если сюда кто-нибудь зайдет, – вздохнул Марк и распрямился, отошел, бликуя металлическим панцирем. – Если кто-нибудь увидит. Если кто-нибудь узнает. Если, если, если… Ты не думал, насколько стало бы проще, случись хоть одно из этих чертовых «если»? Неужели тебе никогда не приходило такое в голову? Ни сейчас, ни в тот день, когда ты снова оказался по эту сторону реки? Со всем багажом, что ты принес оттуда. – Проще? Но меня же тогда убьют! – пользуясь шансом, Реджи подскочил, сделал несколько шагов в направлении двери. – И тебя. И, может, еще кого-нибудь. Заодно. – Vere. Но до того, как это случится… Неважно, как долго – час, день или два, – внутри себя ты будешь свободен. «Пять минут», – дернуло в мозгу, будто кнутом хлестнуло. Настойчиво потащило к выходу. Реджи послушался, но на самом пороге заставил себя остановиться. Задумался. Нужные слова отыскались не сразу. – То есть ты тоже этого не чувствуешь? Не ощущаешь себя свободным? – он помолчал, давая Марку время, но ни слова не дождался в ответ. Решительно произнес: – Хочу. Я хочу в настоящий бой. Отправь меня, как будет возможность, – и, попрощавшись, поспешил к своим. Через два дня ему исполнилось девятнадцать. Год назад в этот день бушевала гроза, дождь лупил в деревянную дверь штаба, а центурион, на которого Реджи едва ли не впервые смотрел вблизи, недвусмысленно угрожал ему смертью. В конце октября семьдесят девятого все было совершенно иначе. Светило солнце, в воздухе пахло дымом и жареным мясом, легкий ветерок гнал по небу белые невесомые облака. Центурион с командирами отрядов после обеда заперся в штабе, планировал новую боевую операцию. Хирк отирался возле открытой палатки, под крышей которой рабыни занимались сортировкой свежих фруктов и овощей. Остальные товарищи разбрелись кто куда, пользуясь личным временем, и было бы здорово, думал Реджи, если бы ничего не менялось. Пусть время застынет. Пусть настоящее обернется одним солнечным октябрьским днем. Пусть в этом дне будет все – и тренировки, и бои, и ссоры, и разговоры по душам. Пусть в нем будут дикари, вороны и яо-гаи. Главное, чтобы в нем не оказалось будущего, которое надвигалось стремительно и неотвратимо. Ведь не может быть… Просто не может быть, чтобы столь приятное и обманчивое «хорошо» растянулось еще на год. Оно закончится. Точно закончится, и невозможно предугадать, как скоро. Скольжение в пропасть – затянутую туманом, ощерившуюся угрожающими обломками неведомых древних конструкций. Пока скользишь – хорошо, но стоит оказаться на самом краю обрыва… Как бы Реджи себя ни готовил, «хорошо» оборвалось внезапно. Вместе с глухим выстрелом, прозвучавшим во время ужина под открытым небом. В начале ноября, когда уже заметно похолодало, но не настолько, чтобы прятаться в стенах столовой. Пулей, выпущенной в затылок из стандартного N99 с глушителем, Алексу, сидящему через одного от Реджи, пробило череп, проломило лоб. Он даже звука не издал – просто рухнул вниз лицом, прямо в тарелку с недоеденным супом. Что-то звякнуло, что-то упало. По деревянному столу неспешно растеклась лужа – прозрачный бульон с кроваво-красными разводами. Реджи смотрел на нее недолго и завороженно. После чего с усилием сглотнул. – Вопросы? Комментарии? – резкий знакомый голос за спиной окунул в жидкий лед. – Нет? Прекрасно. Можете продолжать. От соседних столов начали оборачиваться бойцы других отрядов. Смотрели быстро и тут же снова возвращались к своим делам. В стороне что-то мелькнуло – бегом пронеслось по дороге в штаб. – Ты какого черта себе позволяешь? – с противоположного конца медленно, словно борясь с оторопью, поднялся декан Уалент. Реджи сжал кулаки. Вспомнил, что с момента выстрела он еще ни разу не вдохнул. Наверное, потому и картинка вокруг поплыла. Воздух будто сгустился, и сквозь него было видно, как Келси напротив беззвучно положил свою ложку на стол. Снова Пирс за спиной: – Отойдем. Из поля зрения исчез и декан Уалент. Реджи не верил: как? Как, черт подери, его вообще можно было пропустить? Почему о том, что фрументарий заявился в лагерь, не твердили на каждом углу? Давно он здесь? Только-только пришел или… – Что там? – Хирк, сидящий рядом, чуть склонился над столом. Неотрывно пялился на Келси. – Где декан? Обернуться и посмотреть не решался. – Общаются, – едва слышно ответил Келси. Реджи наконец-то вдохнул. Скосился на труп – минус один в отряде. Взглянул на лужу супа вперемешку со свежей кровью. Хирк отодвинулся от тела, оказался впритык, мягко толкнув в плечо. – На ногу капнуло, – процедил, будто бы извиняясь. Вскоре за стол вернулся декан Уалент. Обвел умолкнувших солдат тяжелым взглядом. Опустился на свое место. – Заканчивайте ужин, – бросил и подвинул к себе тарелку. – В чем дело? – уставился на Хирка. – Я велел доедать. Глубоко вдохнув, Хирк на секунду застыл – и с силой швырнул ложку на стол. Она подпрыгнула со звоном, отскочила, свалилась вниз. – Прошу прощения, декан. Я бы предпочел воздержаться. В моем супе… кусочки Алекса. Декан помедлил, взглянул на суп. Мрачно кивнул. – Реджи, – выдержал пару секунд, за которые сердце комком свинца успело скатиться вниз. – Одна минута. После этого тебя ждет очень непростой разговор. Так и закончилось растянувшееся на несколько месяцев «хорошо».