И пусть боги не вмешиваются

Не помогли беззвучные клятвы больше не быть идиотом. Не сработало сотню раз повторенное про себя «нет» вместе с непонятно кому адресованным «пожалуйста». Декан напоследок бросил «удачи» – выстрелом в затылок. Реджи позавидовал Алексу: какова бы ни была причина, тот умер быстро, ничего не успев понять. – Марк. Ответь мне. Разве я о многом тебя просил? – Пирс сидел за столом, в руке держал простой карандаш. Поверх карты местности лежал пистолет с глушителем. – Нет. Я просил тебя об элементарном. Быть осмотрительным. Быть благоразумным. Не рисковать. Не подставляться. Не бегать за каждой чертовой. Красной. Юбкой. Не связываться с идиотами, – тупой конец карандаша отстукивал слово за словом. – Ты не послушал. Ты не слушаешь ни меня, ни Уалента, ни голос разума. Наплевал на осторожность. Забыл обо всем, что происходит вокруг. Забыл, где ты, кто ты и что с тобой будет. Ну а ты, – вскинул голову, хлестнул Реджи взглядом. – Снова меня удивил. Решился применить мои советы на практике? Я бы возликовал, если бы не одно но. Мой сын, – кивнул на Марка, – утративший всякое чувство меры. Советы? Какие советы? В мозгу красным сигналом тревоги вспыхивало «сын, сын, сын…». – Инициатива была не его. – О, уж об этом-то я догадался. Никаких сенсаций. Никаких невероятных открытий. Но о чем ты думал, черт тебя подери? – Так это… Это как? – Реджи моргал, морщил лоб. – То есть… Он что, твой отец? Вернее, твой отец… и твой инструктор… это все он? Но… Блядь. Как же это? Марк? – Черт возьми! – Пирс поднялся из-за стола, швырнул карандаш, с грохотом оттолкнул стул. – Он называет тебя «Марк». Подумать только. Мои дети. Настолько разные, но смогли подружиться… Что? – глянул на Реджи, которого передернуло. – Я, может, и не трахал твою мать, но я подарил тебе жизнь. Что же до него, – качнул головой, – то с ним у нас все сложилось более прозаично. «Может, сон?» – надеялся Реджи. Наверняка просто сон. Снились же и раньше всякие нелепые, абсурдные глупости. – Мой единственный родной ребенок, – обогнув стол, Пирс в несколько шагов оказался возле Марка, смерил его взглядом. – Моя плоть и кровь. Начитанный. Сильный. Красивый. Унаследовал внешность от матери, и я все еще надеюсь, что от меня досталась хотя бы капля ума. Но нет ничего совершенного. Маленький брак. Ошибка природы. Не проживет достаточно долго и не продолжит род. И все равно… Все равно лучшее, что мне удалось создать. «Ты говоришь, как он. И давишь, как он. Давишь, давишь, давишь…» Собственные слова, произнесенные когда-то, звучали невнятными отголосками где-то в мыслях. Вокруг и внутри с робким, неуверенным «но как?» в очередной раз рушилось все. Видимо, такова судьба: прожить короткую жизнь и умереть в окружении пыльных развалин. Было бы слишком здорово, если бы любое дерьмо в итоге оборачивалось просто тяжелым сном. Оказалось, это еще не дерьмо. Отнюдь. Всего лишь слабые миазмы, которые могут испортить воздух, проникнуть в кровь, отравить сознание… Но не фатально, не насмерть, не до конца. Алекс и Эльза – вот что действительно было дерьмом. То, чего попросту не могло случиться, потому что бред. Чистой воды самоубийство. Вместо того, чтобы решиться на подобное, проще сразу пустить себе пулю в лоб. Или в затылок – как в конечном счете и произошло. – Я не знал, – говорил Марк, и Реджи мысленно добавлял: «Я тоже». – Я и представить себе не мог. Как я могу уследить за каждым? Их же сотня. А я… Я один. – Достаточно было того, что творится у тебя под самым носом. Того, что твоя рабыня спуталась с рядовым. Как ты мог этого не заметить? Куда ты, черт подери, смотрел? На самом деле Алекс все сделал правильно. Втайне, но правильно – по совести, по инструкциям. Или почти все – за покушение на чужое не успел понести ответ. О чем-то узнал от рабыни, что-то надумал себе сам – теперь уже наверняка не выяснить. Не пошел к непосредственному командиру, зная, что для того Марк практически второй сын. Никому ничего не сказал. Через связного обратился к ближайшему «знакомому» фрументарию, ведь кому бдеть за порядком и нравственностью в рядах Легиона, как не личным агентам Цезаря? Не знал нюансов. Фатально просчитался. А Реджи называл доносчиком. Смешно. От женщин одни только беды. Так заявил Пирс, когда Марк предположил, что Эльза, возможно, никому не желала зла. Они никчемны, глупы, безответственны. Думают не головой, а тем, что находится у них между ног. Одна из причин, по которой в Легионе служат исключительно мужчины. Слабое место «Братства Стали» и НКР, где женщины не только носят форму, но и занимают руководящие посты. – Очень жаль, – искренне огорчался Марк. – Я успел к ней привязаться. Она сейчас с Уалентом? Ждет тебя? – он посмотрел на Пирса, и тот кивнул. – Хорошо. Я хочу с ней поговорить, прежде чем… – Сколько здесь всего рабов? – Двадцать четыре. С Эльзой двадцать пять. Думаешь, она могла что-то кому-то сказать? – Избавься ото всех. На всякий случай. Я позабочусь о том, чтобы тебе как можно быстрее прислали новых. Двадцать пять рабов, из которых Реджи от силы десяток помнил в лицо. И лишь двух знал по именам. – Ото всех? Но… – Слушай меня. В этот раз просто слушай и делай как я говорю. Можешь надеть на них ошейники и выпустить в лес. Пусть твои рекруты стреляют по ним, а не по воронам и яо-гаям. Можешь принести в жертву всемогущему Марсу, которого так чтит наш новый легат. Неважно, как ты это сделаешь. Главное – сделай. Сегодня же. Понял? – Да. Да, отец, я понял. Реджи по-прежнему отказывался признавать, что в мире есть кто-то, кто так его называет. Как этот человек вообще оказался чьим-то отцом? Как он оказался отцом, черт возьми, Марка? «Он может быть сентиментальным». Херня. Полная херня. Не может. Почти пять лет не разговаривал с сыном. Не потрудился выяснить, жив он или погребен под руинам Боулдер-Сити. Даже когда выяснил, все равно сделал что-то не так… Ничего не сделал. Ничего не сказал. Прислал какого-то глупого рекрута, велел приглядывать, ведь это так удобно, когда твой сын – живой высокопоставленный офицер. И плевать. Плевать, что какой-то там Максвелл целился из магнума в чей-то живот. Плевать, что никому не хочется выковыривать свинец сорок четвертого калибра из собственных кишок. Не мог отдать Устину другие распоряжения? Так ведь и позже, уже не под дулом револьвера, Пирс решил их не отдавать. Марк был обижен. Обижен и очень зол. Но все-таки Пирсу почти удалось. Почти удалось убедить, что Джастин в тот раз не солгал. Сентиментальность, что делает человека слабым. Мог ли Пирс оказаться слабым? Слабым хоть в чем-то, хоть в какой-нибудь незначительной малости? – Я был уверен, что ты мертв! Я был уверен в этом, черт подери. Шансов не было. Вернулись единицы. Я был уверен, что тебя нет в живых, что ты погиб с честью, как подобает воину. И я принял это как факт, который не изменить. А потом… В Нью-Рино наткнулся на него. Перепуганный мальчишка, который сам не понял, куда попал. Цеплялся за жизнь так отчаянно, что… я не стал ее отнимать. На его месте мог оказаться ты. Мог, но никогда бы не оказался. Но если бы вдруг… и какой-то другой агент перерезал бы тебе горло… Не знаю. Не знаю, хотел бы я видеть тебя там, где увидел его. Для меня ты в любом случае был мертв. А он стоял – живой. Готовый к тому, что я перечеркну все, что он сделал, лишь бы оставаться живым. Я не стал. Сохранил ему жизнь. Сохранил его для себя. Память о том, что когда-то у меня был сын… – Ты бросил меня с когтем смерти, – онемевшие сухие губы слушались с трудом, голос звучал глухо, будто сквозь лицевой платок. – Посреди горящей деревни. А сам спокойно отправился дальше. – А… – Пирс усмехнулся, пригладил волосы. – Да, верно. Это было. Тебя бы забрали пустоши. Приемлемый, справедливый вариант. – Ну а потом? – Реджи справился с лицом, справился с голосом. – Потом, в Вегасе? – Там я узнал, что мой сын жив. И это было очень… внезапно. Помнишь? – он вернулся к столу, уперся в него ладонями, мельком глянул на пистолет. – Отель во Фрисайде. За минуту до того, как известие о Питере Максвелле нам окончательно все испортило. Устин сказал, что с ним, – качнул головой в сторону Марка, – все в порядке. И я ответил… – Ты ответил: «Черт», – Реджи окунулся в недавнее прошлое, будто в болото. – Ты ответил: «Черт», и я готов поклясться, что ничего сейчас не путаю. Так вот оно что. Вот чему удивлялся Джастин. Я помню. Я старался запоминать все, что ты делаешь и говоришь, ведь от этого зависело слишком много. Неловкая тишина еще никогда не была настолько неловкой. Растянулась на пять, на десять секунд. А затем Марк кашлянул. Со странно-знакомой, тронувшей только губы, улыбкой покачал головой, прислонился к стене. – Что я могу сказать? – Пирс повернулся к нему. – Я был удивлен. Ну чего? Чего ты так на меня смотришь? Я свыкся с мыслью, что тебя больше нет. Свыкся с ним, – кивнул на Реджи. – Он был напуган и податлив, как глина. Делал глупости… Но кто без греха? Я должен был попытаться еще раз. Слепить что-то. Хоть что-нибудь. А потом в одночасье все… сломалось. Все мои планы полетели псу под хвост. Ты ведь знаешь, как сильно я не люблю, когда что-то ломается. Когда что-то меняется независимо от меня. – Ita vero¹. Я тебя знаю. Поэтому ни одному твоему слову не верю. Значит, все правильно. Все в порядке, раз в эти бредни не верит даже Марк. – И зачем мне сейчас тебе лгать? – Не зачем. Не зачем, а почему. Потому что ты лживый, изворотливый психопат. Пирс вскинул брови, застыл на мгновение. – О, – вроде бы удивился. – Вот как. Ну что ж. Уважаю твою прямолинейность. И откровенность. И раз уж мы говорим откровенно… Давай, – понизил тон до вкрадчиво-доверительного. – Начистоту. Что тут у нас на самом деле? – на Реджи бросил короткий взгляд. – Обида? Ревность? Глупость? Марк дернул плечом: – Не стану спорить. – И как тебе это вообще удалось? Я же его знаю. Он совсем на тебя не похож. В серых глазах Марка поблескивали яркие точки – лампочка, болтающаяся под потолком. С Реджи он взглядом не пересекался, смотрел на отца. Должен был что-то сказать. Что-нибудь правильное, что заставит раствориться колючий ком, собравшийся под ребрами. А дальше уже дело за Пирсом, и что бы он ни решил… – Я солгу, если скажу, что было легко. Пришлось приложить немало усилий. Найти верный подход. Как со всеми – ведь так ты меня учил? – вопрос в тишину. – Было непросто, зато теперь он похож на меня чуть больше, чем тебе хотелось бы. Ну а что? – Марк отклеился от стены, прошелся. Сверкнул панцирем, взмахнул коротким красным плащом. «Играет», – успело кольнуть в голове… – Ты развлекал себя по-своему, я – по-своему. Ты рисковал, и я рисковал. В конце концов, у нас с тобой много общего. И Уалент, и он, – качнул подбородком в сторону Реджи, – не уставали мне об этом напоминать. И между нами, отец… Да, вышло рискованно. Глупо. И чертовски непросто. Но оно того стоило. Верно, Реджи? Я все правильно говорю? Наверное, кто-то – может быть, сам Пирс – умудрился протащить в штаб какой-то невидимый мощный насос. Смог незаметно подсоединить его к легким, мышцам, сердцу и разуму. В нужный момент нажал кнопку, выкачав изнутри разом все – и воздух, и мысли, и даже самые простые эмоции. Остался только дурацкий ком – не исчез и не растворился. – О… нет. Нет-нет-нет. Положи ствол. Этому не бывать. Марк оказался возле стола, встал между ним и Реджи. Стремительно, молниеносно – так, как меняют позиции в бою. Был у стены – и вот уже перед глазами его спина, из-за которой остального не разглядеть. Только тень: Пирс замер, и вместе с ним замерло все вокруг. – Довольно, – резануло. – Игры кончились. – Уверяю тебя, отец, ты неправ. – Игры? – Реджи сделал шаг. Вышел из-за чужой спины, глянул на Пирса, на пистолет в его руке, на часы – сегодня не нужно являться в барак к отбою. – Но ты ведь обещал. Ты обещал, что не будет никаких игр. – Извини. Видимо, тогда я солгал. Но, – Марк вскинул руку одновременно со спазмом, ухватившим за горло, – я говорил также, что не желаю тебе зла. Это было правдой. Поэтому… нет, – снова обратился к Пирсу. – Положи ствол. Иначе… Тронешь его – я начну говорить. – Неужели? И о чем же? – О тебе. Обо мне. Обо всем. Угрозы? Шантаж? Пирс качал головой: не верил, что Марк решился разыграть эту карту. Не верил, что Марк вообще в курсе значения подобной фразы. Карты, блеф, высокие ставки – понятия из другого, бесконечно далекого от Легиона мира. – Я знаю, что означает это выражение. Я разыграю какую угодно карту. Тронешь его – начну говорить. Тронешь меня – заговорит Уалент. – Ну а дальше? Дальше, после Уалента? Или на этом все? Короткая тишина. Недоверчивое: «Блефуешь?» – Не больше… и не меньше, чем ты. Им нечего терять. Они тут все – смертники, которым просто отсрочили приговор. Включая мальчишку – глупого, выплюнул Пирс, мальчишку, – заигравшегося в обиженного сынка. – Надо же. Ты зол? – Марк стоял боком, заглядывал отцу в застывшее маской лицо. – Расстроен? Или снова разочарован? – Ну что ты. В этот раз я тобой горжусь. У самого порога, оставив на столе пистолет, прихватив центурионский мачете-гладий, который словно влитой смотрелся в его руке, Пирс обернулся. – Видишь? – спросил у Реджи, который не сводил с него взгляда и, забываясь, дышал через раз. – Это Марк. Мой сын. Вот теперь вы наконец познакомились. И вышел. Реджи вылетел следом от силы секунд через пять. Мотнув головой в ответ на нерешительное «послушай», проигнорировав требовательное «стой» и захлопнув дверь одновременно с тихим «пожалуйста».

***

«Все когда-нибудь заканчивается». Хирк изрек это глубокомысленно и почти философски. Реджи мог бы рассмеяться ему в лицо, потому что в жизни не слышал более глупой и бесполезной банальности. Не рассмеялся и, кроме не менее глупого и банального «мне очень жаль», не смог ничего сказать. В конце концов, Хирк был прав. Банальность при ближайшем рассмотрении оказалась неоспоримой истиной. Заканчивается все: боль, радость, тяжелая беседа, нудная книга или долгий изнурительный путь. Это неизбежность. Fatum. Точка ставится – иногда коротким росчерком лезвия и потоком крови, хлынувшим на песок. Той ночью патроны велели не тратить – пригодятся для ворон, яо-гаев и лезущих с севера дикарей. Под покровом темноты вывели из палаток две дюжины человек. Подняли рекрутов – они все еще учатся убивать быстро и без колебаний. И не запачкав рук: скользкими от крови пальцами неудобно сжимать рукоять. Приказ отдал фрументарий. Выстрела за ужином оказалось достаточно, чтобы никто не уточнял и не задавал вопросов. Он же подал пример – ударом-рывком, снизу вверх, от паха от самого горла. Один из рабов-мужчин, которого Реджи нередко замечал у ящиков с продовольствием, рухнул на колено, прижав руки к распоротому животу. В свете костров и прожекторов блеснуло между пальцами, проскользнуло, вывалилось наружу. Раб беззвучно упал, Пирс опустил мачете. Велел рекрутам заканчивать начатое. Это мачете Марка. Не кое-как собранный и заточенный самодел, а с любовью выкованное смертоносное оружие – одним движением отсекает головы. Способно перерубить даже бедренную кость. «Как?» – думал Реджи. Как Марк все это собирается объяснять? Не идиотской же интрижкой – Реджи с брезгливостью выкопал подходящее слово, – из-за которой можно запросто угодить на крест? Историей, которая и яйца выеденного не стоит: пара сотен миль к западу – и проблема уже не проблема, всем плевать. Здесь же за любое неосторожное движение приходится расплачиваться жизнью. Марку – да и Реджи тоже – повезло. На этот раз жизнь – не их. Но как Марк объяснит все это? Сразу пришел ответ: никак. Здесь он никому ничего объяснять не должен, его слово закон, приказы выполняются неукоснительно. Даже если не озвучены лично – молчаливого согласия с решением фрументария более чем достаточно. За последние несколько месяцев, думал Реджи, кое-кто, по всей видимости, спятил, отупел и забыл, где находится, с кем имеет дело. Утратил четкое видение обстоятельств, людей, границ… И самого себя. Теперь этот «кое-кто» не может избавиться от мысли, что был бы не прочь оказаться на месте кого-нибудь из рабов. Захлебнуться собственной кровью, задохнуться от боли и своевременно сдохнуть, пока разрушительное осознание, что его, идиота, чуть ли не в шутку использовали и предали, не накрыло полностью, с головой. Реджи ждал, что кто-нибудь из рабов побежит, но ни один из них этого не сделал. – Карен, – когда до нее дошла очередь, Реджи выдохнул, кашлянул. Прикрыл глаза на пару секунд, но не видел, сделал ли рядом стоящий Хирк то же самое. Услышал хриплое: «Да какого черта…», а потом узнал, что когда-нибудь все заканчивается. И согласился – потому что пусть и до отвращения банальная, но все-таки истина, мать ее. В какой момент место казни – нет, не казнь, а обычный забой скота – покинул Пирс, Реджи не заметил. Вместе с Хирком наблюдал, как подгоняют телеги, грузят пока еще мягкие окровавленные тела. Куда их потом? Сжечь? Закопать? – Что произошло? – к этому времени Хирк снова обрел дар речи, а Реджи – способность чувствовать холод и содрогаться то ли от него, то ли от измотанных нервов. – Ну давай. Говори, ты же знаешь. Реджи сглотнул. Покачал головой. Не знает, а если бы и знал – фрументарий все равно запретил. Очень удобно всегда и во всем ссылаться на приказы вышестоящих. – Ты там был. Ты как-то со всем этим связан? – Нет, – Реджи соврал и прекрасно понимал, что друг ему не поверил. Вскоре на место побоища явился центурион. Прошелся по мокрой, почерневшей земле, что-то сказал заметно уставшим рекрутам. Перекинулся парой слов с командирами. Развернувшись к северу, махнул рукой. – …дорога к обрыву, – долетело вместе с холодным ветром. – Отвезите и скиньте вниз. Прежде чем уйти, он задержался, обвел присутствующих взглядом, всматривался недолго. Реджи успел отступить в черноту – без умысла, просто на всякий случай. И все закончилось. Телеги, груженые еще не остывшим мясом, в темноте укатились на север – деревянные днища протекали, и наутро стали заметны четкие кровавые дорожки. Прошло несколько дней, прежде чем они исчезли, затоптанные подошвами сапог. Декан Уалент появился к рассвету – кивнул дожидающимся его бойцам. Вздохнул и молча отправился спать. На Реджи не взглянул и ни тогда, ни позже не пытался заговорить о случившемся. Как человеку, по самую макушку вовлеченному в отборнейшее дерьмо, удается оставаться настолько отстраненным и безучастным? Реджи не знал, но очень хотел уметь так же. Эльзу он больше не видел. Она исчезла, от нее не осталось ничего, кроме воспоминаний, которые день ото дня тускнели. Наверное, как и воспоминания о Карен – Реджи пару раз пытался, но Хирк наотрез отказывался о ней говорить. От Марка осталась потрепанная книжка с глупой, интересной только маленьким детям, мартышкой. Реджи засунул ее подальше, лишний раз в руки брать не хотел, но и выбросить не решался. Вдруг центурион как-то об этом узнает и разозлится? Окончательно растерянный, Реджи совсем не был уверен, что хочет его злить. Пирс в лагере тоже задерживаться не стал. Реджи смотрел, как он уходит – никем не провожаемый, все в той же серой солдатской шинели, которую носил год назад. По дороге – вначале рыхлой и темной, пропитанной кровью, а ближе к воротам обычной, утрамбованной сотнями ног. Везде, всюду, в любой ипостаси – будь то мальчик, бегущий босиком через пустоши, подросток, зарывшийся по самые плечи в обрюзгшее брюхо старого пьяницы, или взрослый мужчина – этот человек оставлял за собой цепочку кровавых следов. Реджи их собственными глазами видел. «Насилие, – однажды, давно, поведал Марк, – для него просто форма общения. Он знает несколько языков, но говорит с этим миром на том, который им обоим лучше всего понятен». Ну и пусть, думал Реджи, меланхолично обозревая то, что осталось от его фальшивого, ненастоящего «хорошо». Может, и правда это самый логичный и эффективный способ. Может, Пирс даже в чем-то по-своему прав. В то время, пока он об этом думал, пока бегал, отжимался, подтягивался, стрелял, махал клинком… Пока ненавидел себя, Марка, Пирса и весь долбаный мир, плавно и незаметно наступил новый, две тысячи двести восьмидесятый год. Без звездопада – несколько недель небо было затянуто тучами. Без изматывающих холодов – однако часть солдат, как и годом ранее, все равно отправили зимовать в теплых комнатах Убежища 33. В лагерь прибыли новые рабы – крепкие молодые женщины, несколько здоровых мужчин. Один контуберний ушел на северо-запад, временно оставшийся без должного надзора. Там, вместе с отрядами других подразделений, развернули походные лагеря. До весны, объяснял декан, ту местность предстоит контролировать совместными усилиями, а дальше уже из Колорадо пришлют бойцов. Основные силы Легиона медленно, но неотвратимо сдвигались к западу. Ближе к Форту и границе штатов, проходящей аккурат по реке. «Перейдем Рубикон». С единственным человеком, у которого Реджи мог бы спросить, что вообще такое этот загадочный «Рубикон», они больше не разговаривали, не встречались, не оказывались наедине. Возможно, именно благодаря такому негласному игнорированию бушующие эмоции со временем улеглись. Реджи начинал понимать. Во всяком случае, ему казалось, что он понял, почему Марк так старательно избегал откровенных бесед об отце. Узнай Реджи сразу – какое тут, к дьяволу, «без формальностей»? От родного сына Элмера Пирса он бы держался на расстоянии мили, даже если тот его командир. Невозможно. В какой-то момент все случившееся начало казаться абсолютно, решительно невозможным. Уже не сон – другая, посторонняя, совершенно не его, не Реджи, жизнь. Почему-то вдруг ставшая чем-то нормальным – как проклятый морфин, как гомон толпы и похотливые шлюхи Запада. Чужеродный кусок, вклинившийся в память откуда-то извне, из другого мира, другой галактики… Реджи знал слово «галактика» – закрывая глаза, видел перед собой туманно-звездные закручивающиеся спирали. И это тоже было не его, а чужое и постороннее. Он больше не ощущал себя целым. Дробился, разваливался на куски. На «до» и «после», на «здесь» и «там». «Ну и кто ты теперь такой?» – спрашивал себя, глядя в пустую пластиковую рамку над умывальником. Зеркала не было – в лагерях и бриться нередко приходилось на ощупь. «Тебя зовут Эндрю. Эндрю Джонатан Нолан». – Нет, – качал головой. – На хрен. На хрен иди, дядя Пит. «Все говорят, что у вас там полный Легион пидарасов». – И ты вали на хрен, если еще не сдох, – Реджи широко ухмылялся и ловил себя на том, что это полное безумие – отвечать воображаемым голосам в собственной голове. «Тряпка…» Может, он как Питер? Рехнулся на самом деле, ведь наследственность, черт возьми. Что-то семейное, не обязательно связывающее только родителей и детей... Или все это – полная, бескомпромиссная чушь. Это может оказаться чушью, потому что иногда Реджи думал о Джастине, о декане Уаленте и о том, что на свете, кажется, нет двух более непохожих людей. Как оно вообще работает? Почему? Ответа на этот вопрос не удалось найти. Да и времени не было – цепочки утомительных размышлений прерывались действиями и событиями, лишний раз напоминающими о том, что никакой он не Эндрю и не тряпка, которую выжали до последней капли. Он все-таки как-никак солдат… – State!² …и подчиняется приказам. В тот вечер декану можно было ничего не говорить. Рефлексы сработали за секунду до: стоило центуриону показаться в дверях барака, весь отряд подскочил – задремавший Келси оказался на ногах до того, как разлепил глаза. – Movemini³, – Марк быстро взглянул на каждого, осмотрел барак с интересом, будто ни разу прежде сюда не заглядывал. – Реджи. Пошли. Надо кое-что по-быстрому обсудить. Вот так, на глазах у всех, впервые за… сколько недель? Не недель. Счет пошел на месяцы, но Реджи не сумел сходу прикинуть точнее. И произнести что-то вроде «никуда я с тобой не пойду», разумеется, тоже не смог. Вышел из барака, отметил, что снаружи ожидаемо холодно. Глянул по сторонам, услышал, как тихо закрылась дверь за спиной. – Отойдем. Сошли с деревянного крыльца, отодвинулись в тень. Не в штаб? Вроде не в штаб. Реджи выдохнул с облегчением. – Без предисловий, – Марк заговорил ровно, вполголоса. – Ситуация на северо-западе тебе известна. Наши войска жмутся к Форту, регион контролируется несколькими отрядами. В Юте неспокойно. Агенты работают, но не могут уследить за всем. Племена дикарей – те же рейдеры. Если у них чего-то нет, пытаются взять чужое. В нашем случае – продовольствие и оружие. Иногда уводят людей. Видят, что мы из-за войны с НКР ослабили приграничный контроль. Несем потери, – понизил голос еще больше. – Пока незначительные, но… Я решил использовать ситуацию в интересах подразделения. Два года готовил рекрутов – пусть пройдут испытание боем. Выжившие будут удостоены воинского звания. Рекрутированные этого года прибудут в марте. Вроде неплохой план? По стальным элементам его доспехов плавали блики-отражения. Костры, фонари, свет строительных прожекторов возле вышек на главных воротах. Реджи наблюдал за тем, как переливаются, смешиваются красные и белые отблески. Решал сложнейшую дилемму: ответить на вопрос или ответить по уставу? Или ответить на вопрос по уставу, по форме, так, чтобы четко и однозначно… Буркнул: «Тебе виднее». Замер – что будет? – Да. Это так, – ничего, кроме зазвучавшей в голосе улыбки, не было. – Поэтому командиры отрядов уже извещены, выступаем через неделю. Если получится, то раньше. Выступаем, – повторил. – Я лично буду присутствовать. Обычно набираю себе отряд из ветеранов и разведчиков, но здесь концепция изменилась. Со мной будут рекруты и вексиларий. Еще Уалент. Он сам меня попросил об этом, и я не смог ему отказать. Марк замолчал. Прочистил горло. Вместе с выдохом изо рта и ноздрей вытекло жидкое облачко пара. – Ты тоже пойдешь, – поставил перед фактом. – Придется. – Да? Это еще почему? «Сбавь обороты», – Реджи отчетливо прочитал в чужом взгляде. Или просто показалось – неважно. Сбавлять обороты он в любом случае не планировал. Не хотел. – Ответить честно? Во-первых, ты знаешь, почему я произвел тебя в воины. Знаешь, – Марк подкрепил слова кивком. – Получив звание, ты все равно продолжал обучение. Я хочу видеть результат. Это первая причина. – Ясно. А вторая? – Вторая… – недолго смотрел в упор, будто ждал, что Реджи сам догадается. – Вторая причина – это мой наделенный широкими полномочиями и непредсказуемый, как спятивший гуль, отец. Я и Уалент покидаем лагерь. Две недели, может, больше. Не хочу по возвращении увидеть на стене штаба изготовленное из твоей кожи панно. Это такая картина, – пояснил. – На случай, если ты вдруг не знал. – Пирс умеет делать это… панно? – представив себе фрументария за рукоделием, Реджи не сдержал усмешки. – Не уверен насчет панно, но он совершенно точно умеет сдирать кожу с людей. Не хочу рисковать. И есть еще кое-что. Тебе это вряд ли будет интересно… Но я скучаю по твоему обществу, – Марк произнес это точно таким же тоном, каким говорил про содранную кожу пару секунд назад. – Не надо. Не делай такое лицо. Клянусь, что я был искренен с тобой во многом. Даже не во многом – почти во всем. – Ага, – кивнул Реджи. – Почти. Пара мелких деталей пришлась некстати. – Именно, – без тени насмешки согласился Марк. – И я виноват. Я должен был вовремя остановиться – не остановился. Мог бы попробовать все исправить, но не стал. Пытался тебе как-то сказать… не смог. Только моя вина. Сейчас я очень хотел бы спросить: простишь? Но не стану. Нет, – поднял ладонь, не позволив Реджи и слова произнести. – Я не спрашиваю, не надо мне отвечать. Может, как-нибудь в другой раз. Сейчас я просто… Пришел сказать, что нам вскоре предстоит немного повоевать. Надеюсь, что ни в пути, ни на месте у нас с тобой не возникнет проблем. Это все. Можешь быть свободен. Если, конечно, не желаешь ничего уточнить. Пришлось задуматься, поднапрячься. Вспомнить десятки воображаемых разговоров, что проматывались в голове ночами, когда ни черта не спалось. Там было много разного – например, украденный шанс на обычную, нормальную жизнь. На то, чтобы оставить по другую сторону реки все случившееся там. Вернуться в строй, быть как все, начать с чистого листа, не запятнанного позорными преступлениями. Марк не позволил – просто назло отцу. Хотелось напомнить, что он, Реджи, не игрушка, не тряпка и, черт возьми, не пушечное мясо, а вроде как живой человек. Даже Пирс – пусть и под воздействием крепкого алкоголя – как-то раз признал в нем живого, настоящего человека. Не просто одного из тысяч безликих солдат. Ничего из этого Реджи вслух не произнес. Сказал, что ему все ясно. Заверил, что проблем не возникнет. Попрощался и, ежась от холодного воздуха, вернулся к своим.

***

Почти пятьдесят миль на северо-запад. Спуск с обширного горного плато, переход по давным-давно высохшему руслу какой-то безымянной речушки. И снова вверх – по узкой светлой тропе-серпантину. С одной стороны – гладкий камень. С другой – великолепный масштабный вид и солнце, слепящее глаза. Климат жарче, дождей меньше. Лесов тоже – в основном неприступные скалы и лысые клочки пустырей. Вдалеке на горизонте – руины разрушенных городков. В Аризоне никогда не существовало ничего похожего на Вегас или Нью-Рино. Не было целых кварталов огромных многоэтажных домов, не было башен, пронзающих шпилями облака, и воздушных хайвеев, лежащих на огромных опорах. Вероятно, в окрестностях Финикса остались какие-нибудь впечатляющие развалины, но Реджи наверняка не знал. С этой стороны границы можно было увидеть лишь утопленные в земле, засыпанные камнями и песком останки невысоких построек. По другую сторону, на севере, – облысевшие, обожженные солнцем и ободранные ветрами деревья, растущие у подножья отвесных скал. Деревья и скалы. Пещеры и озера. Большой, действительно очень большой каньон. Населенный одичавшими, забывшими свои корни и язык племенами. Настоящая цивилизация начинается дальше – там, где проложены торговые маршруты, ведущие с юго-запада в Нью-Ханаан. – Они перебьют всех наших рекрутов, – декан Уалент, стоя в нескольких шагах от обрыва, по дну которого змеилась река, опустил бинокль. Протянул его Марку, и тот взял, приник к окулярам. – Будем надеяться, что не всех. Разведчик, отправленный через границу с Ютой, этим утром вернулся и «обрадовал» новостями: не меньше сотни человек. Дикари, вооружены – используют не только копья и дубины, но и стволы, зажигательные смеси. Женщины воюют наравне с мужчинами. Языка не знают, на контакт не идут. Отчаянные, агрессивные. В начале месяца уже второй раз нарушили границу, напали на близлежащее поселение, сожгли плодовую рощу, разорили продовольственное хранилище. Из местных один убит, несколько ранены. Потери невелики – но их и вовсе быть не должно. – Центурион Константин и его люди закрепятся на востоке, – Марк повесил бинокль на пояс и, прикрывшись ладонью от солнца и ветра, устремил взгляд на север – туда, куда вел длинный и не очень надежный на вид подвесной мост. – Дождемся сигнала от отрядов на западе. Когда они перекроют фланги, мы атакуем в лоб. Как думаешь, эта штука надежная? – он с недоверием рассматривал конструкцию из толстых канатов и побитых досок, которая поскрипывала на ветру. – Я со всеми рекрутами не рухну вниз? Прежде чем ответить, декан Уалент обернулся – возможно, чтобы убедиться, что рядом нет лишних ушей. Не считая Реджи, но его присутствие никого не волновало. – Не рухнешь. Потому что ты туда не пойдешь. С ними, – декан Уалент качнул головой в сторону походного лагеря, – пойду я. Я же постараюсь кого-то из них привести назад. Полтора десятка рекрутов с варминт-винтовками. Им повезло. У Реджи и его товарищей при битве за дамбу винтовок не было. Только мачете – снайперы НКР плевать на них хотели. – Я не собираюсь отсиживаться, пока мои люди воюют. – Non. Не отсиживаться. Страховать. Кто-то должен контролировать мост. Твоим мачете, – декан Уалент повернул голову, и черные перья на шлеме всколыхнулись порывом ветра, – можно быстро перерубить канаты. Если вдруг потребуется это сделать. – По-твоему, я сюда явился, чтобы воевать с чертовыми канатами? Это ты предлагаешь? – Я предлагаю тебе удерживать чертов мост. Удерживать чертов мост на случай, если по нему на наши земли побегут чертовы дикари. С чертовыми зажигательными бомбами. А они побегут, я в этом почти уверен. Кто-то должен будет их остановить. Да и в конце концов… – он понизил голос, и из-за платка, закрывающего лицо, стало тяжелей разобрать слова. – …не водил в бой мальчишек. Неужели откажешь в радости старику? Реджи все равно расслышал, потому что здесь было тихо. Действительно тихо – только ветер завывал, шныряя между колоссальными каменными глыбами, издали время от времени доносились разбавленные эхом выстрелы, а в сотне футов позади не прекращалась возня: лагерь собирался на очередной обед. Обычный походный лагерь. Продуваемые палатки вместо закрытых бараков, картонные подстилки и спальные мешки. Дежурства по очереди, вылазки за дровами, костры, на которых самим приходилось готовить себе еду. Песок в каждой складке на теле и никакой возможности нормально помыться. За полторы недели, включая несколько дней пути, Реджи лишь раз окунулся в какое-то мелкое озерцо, а потом изводил себя предположениями, насколько оно радиоактивно. Интересно, что там насчет реки, текущей далеко-далеко внизу? Серебряная лента, изгибающаяся, переливающаяся, завораживающая искристыми бликами. Скорее всего, какой-то приток Колорадо – значит, ее воды могут оказаться чисты. – Эй! Отошел от края! Реджи вздрогнул, отступил. Нерешительно обернулся. Это было? Что-то похожее уже происходило раньше? Странное чувство, напрочь сбивающее с толку, на мгновение пошатнувшее ощущение времени и реальности. – Не стой на самом краю, – Марк смотрел на него с расстояния в десяток шагов, и Реджи не уловил, когда успел удалиться, пропустить часть несомненно важного разговора. – И вообще, почему ты здесь? Иди к палаткам, там уже раздают обед. Ну, чего застыл? Absit!⁴ В этой миссии было два старших офицера. Командир десятой центурии вместе с дюжиной своих отправился в Юту окружным путем. В его задачу входило отрезать враждебному племени пути отступления на восток. Аналогичная задача лежала на двух отрядах, отправленных на запад. На север племя уйти не сможет – по тамошним скалам не вскарабкается даже геккон. Когда в небе зажгутся огоньки сигнальных ракет, бойцы центуриона Марка пойдут в атаку. Развернется настоящий бой. Реджи этого хотел. Реджи об этом почти мечтал. И когда то ли формальности ради, то ли на полном серьезе декан Уалент спросил: «Ты готов умереть сегодня?», Реджи без раздумий ответил: «Готов». А через минуту усмехнулся невеселой мысли: не вознамерился ли декан прикончить его в пылу сражения? Нет, вряд ли. Хоть и полностью не исключено. Огни сигнальных ракет вспыхнули в небе ночью – яркими красными звездами. Подсветили редкие облака, неторопливо поплыли к земле. – Вперед, – скомандовал декан Уалент. – Пошли. Пошли, пошли, пошли. По одному. Не спешим. Соблюдаем дистанцию. Центурион Марк и еще трое остались удерживать мост. Факелы не зажигали – света хватало, чтобы различить доски, канаты и очертания скал по другую сторону разлома. Отряды, дошедшие первыми, отвлекли внимание врага на себя, и огни на мосту зажигать совсем ни к чему. Впрочем, как и смотреть вниз. Реджи один раз глянул и сильно пожалел об этом. Он не боялся высоты, но когда целая река выглядит узкой ленточкой, а твоя жизнь зависит от прочности веревок и досок, которым вообще не пойми сколько лет… Мост раскачивался и скрипел. Ветер свистел, завывал, обдувая со всех сторон. Пальцы судорожно цеплялись за жесткие веревки, кишки сворачивались холодными змеями, ноги наливались свинцом. Мотоциклетные очки мешали в темноте, и Реджи, заставив себя отцепить от каната одну руку, попробовал их стянуть… Порывом ветра ударило по глазам. Хлестко, как плетью. Выступили слезы, очки моментально вернулись назад. Реджи оступился – пятка вошла между досками. Сердце перестало биться на следующие несколько шагов. Когда же закончится этот гребаный мост? Сколько в нем? Миль сто? Впереди дошедшие уже радовались твердой земле под ногами. В темноте было видно мельтешение одиноких фигур. Затем оно прекратилось. Отряд выстроился в боевой порядок, прозвучали последние инструкции: атаковать стремительно, бить наверняка, без команды не отступать, никому не давать пощады. Кроме детей – дикие мальчики в будущем станут преданными воинами Легиона. Это не карательная операция. Просто очередная маленькая, стихийно вспыхнувшая война. Мир больше не скрипел и не качался. По эту сторону моста он бил в уши заливистыми очередями, бодрил одиночными выстрелами и разноголосыми криками. На крупное поселение, расположенное в просторной низине среди голых скал, Легион напал с трех сторон. К востоку уже полыхало – огонь жадно пожирал низкие деревянные хижины. На западе велась безумолчная пальба. Те, кто подошли с юга, моментально рассеялись по деревне – Реджи, с пистолетом в одной руке и мачете в другой, рванул туда, где мелькала красная форма в окружении блестящих, раскрашенных белыми узорами тел. «Давай, – приказал себе на бегу. – Давай же. Давай, давай, давай, да...» С тихим «вжу-ух» мимо головы пронеслось копье. Переключение в особый, боевой, режим. Когда перестаешь думать, но действуешь. Когда телом управляет не опутанный мыслями разум, а что-то другое – более рациональное и эффективное. Без сомнений, без боли, без размышлений. Инстинкты, рефлексы и интуиция – в этот момент острее, чем лезвие закаленного клинка. Смуглые тела, покрытые белой росписью. Враги. Красное, черное, металлический блеск – свои. Огонь – живой огонь, расплескавшийся по земле. Зажигательные смеси? Бомбы? Неважно. Отскочить, уклониться, избежать контакта, нанести удар. Мачете не возьмет – Реджи выстрелил. Еще раньше, во время тренировок, заметил, насколько тверже за последние месяцы стала рука. Первый выстрел наугад – в бедро, в живот, в грудь… Куда угодно. Второй – в голову, чтобы противник уже не встал. И снова. И еще раз – повторять, пока на линии огня никого не останется. Сменить позицию – убедиться, что не ответят в спину. Позади встали двое рекрутов. Один непрерывно палил, пока второй перезаряжал винтовку. Центурион Марк знал, что делает. Центурион Марк хотел научить своих бойцов не только драться, но и стрелять. Опять копье – на этот раз угодило в цель. Один из воинов – незнакомый, но тоже «свой» – согнулся и тут же выпрямился, обхватил ладонью древко, рванул. Выдернул металлический наконечник из бока – со струйкой крови, брызнувшей на горящий песок. Реджи встряхнулся. Горячо. Внутри и снаружи горит, обжигает. Волоски на руках и ногах потрескивают, по броне пляшут искры – он давно не видел так много огня. – Decimus! Decim!.. – где-то слева другой, не их центурион что-то кричал своим. Один против трех – так им сказали ранее. Три дикаря на одного легионера. У врага нет шансов, при таком раскладе не выстоять никому. Вот только проклятый огонь был явно не на стороне Легиона. Дикари проносились сквозь пламя, сбивали его с коротко остриженных волос, но на их телах, будто обмазанных маслом, не оставалось ожогов. Реджи видел, как пузырится, вскипает кожа на предплечье рекрута, который занял позицию, чтобы его прикрыть. Под ногами хрустело битое стекло – от бутылок с зажигательной смесью. До момента минутной передышки опустело три магазина. Мачете срослось с рукой. Реджи точный подсчет не вел, но был уверен, что отправил на тот свет немало врагов – их ряды существенно поредели. Ряды легионеров тоже. В нескольких футах, возле полыхающей кучи какого-то хлама, один из солдат направил ствол в землю и выстрелил. Лежащая у его ног груда горелого мяса, на которую налипли ошметки красной туники, дернулась и затихла. – Не ранен? – Реджи пихнул рядом стоящего рекрута локтем. – Ты не ранен? Тот с секунду таращился сквозь очки, затем резко мотнул головой. Кажется, не считая ожогов, он действительно цел. – Duo… Duodec… – захлебывающийся кашель где-то справа. Сдавленное: – Черт подери… Двенадцатая! Реджи сорвался с места. Перелетел горящую лужу, смахнул пламя с подола туники. Пригнулся, услышав очередь за спиной. Перепрыгнул два сваленных друг на друга трупа. Оказался рядом с деканом, огляделся: где остальные? – Сколько? Секунда на то, чтобы сообразить, что спрашивают его. – Двое, – прохрипел Реджи сквозь платок. Увидел несколько фигур, устремившихся к ним. – Трое… четверо… Пять. Пятеро. Включая вас, командир. – Пятеро… – декан Уалент огляделся. В его руке подрагивал ствол. – Пятеро. Хорошо. План такой. Тиски. Тех, кто остался, зажимают с востока и запада. Мы отступаем к мосту. Ведем их за собой, потом… – закашлялся, сдернул тряпку с лица, закрыл рот ладонью. Убирая ее, размазал кровь по подбородку. – Декан Уалент?.. – Ты, – ткнул окровавленным пальцем в застывшего рядом рекрута с винтовкой. – Вроде самый целый. Идешь вперед. Мы прикрываем. На той стороне скажешь. Пусть… Пусть смотрят в оба. В нужный момент… пусть рушат к черту этот проклятый мост. – А мы? – Реджи всматривался в броню декана, пытался разглядеть, что не так. Драная пробоина в панцире – прошло по касательной. Шея над воротником блестит черно-красным. Один из наплечников сбит, туника под ним потемнела. Ноги залиты кровью – откуда течет, невозможно сходу понять. – Эй, – декан позвал, и Реджи вскинул голову, уставился ему в глаза. – Центурион Константин дает команду. Слышим – начинаем отступать. – Вы ранены? У меня есть целебный порошок… – потянулся к поясу. – Для себя оставь. Декан указал взглядом вниз, и Реджи уставился на собственную ногу – в то место, где сгоревший сапог сплавился со вздувшейся кожей. Боли не было – но это пока. – Ждем команды. Ведем дикарей к мосту. Получится – останемся по эту сторону. Не выйдет… Значит, не выйдет. Готовы?.. Сейчас будет. Сейчас… Все могло случиться совсем по-другому. Вместо декана Уалента мог пойти центурион – часть его доспехов не берут ни пули, ни огонь. К пистолетам и варминт-винтовкам добавился бы еще один мощный ПП – уж он-то точно пришелся бы кстати. У них могли быть стимуляторы. Или более прочная, закрывающая все тело броня. И племя. Это воинственное, сильное племя могло быть им не врагом, а достойным, внушающим уважение союзником. Сам Реджи мог бы остаться на другой стороне моста. На Западе… Мог бы остаться на Западе – в Нью-Вегасе или Нью-Рино, в любом из сотен затерянных на пустошах городков. В пещере, в каньоне, под землей – где угодно, где его никто не найдет. В другом месте, в другой жизни и с другими людьми все могло случиться совсем по-другому. Но не здесь. Они отходили, вели за собой оставшихся дикарей. Дюжины две или больше – в темноте, сквозь пламя, дым и закопченные очки сложно было в точности сосчитать. Возле моста должны были уйти в сторону, освободить путь врагу, чтобы все закончилось быстро и тактически верно. Не получилось, декан Уалент долго идти не смог. Насколько бы ни был велик его жизненный резерв, у каждого есть предел. И если бы Реджи остался по другую сторону моста, то не остановился бы вместе с оседающим на землю деканом. Не окликнул бы бегущего впереди разведчика, чтобы тот вернулся и не смел, черт возьми, бросать командира на пути отступающего врага. Они не успели убраться с дороги – устремились вперед, на мост, который Реджи искренне ненавидел и желал ему рухнуть в пропасть… Но только не сейчас. Минуты через три – пожалуйста, но не сейчас, во имя всего святого. – Оставь, – рычал декан, которого чуть ли не силой приходилось волочь на себе, спотыкаясь о ненадежные доски, стараясь не думать о сверкающей внизу реке. – Дай мне пистолет. Дай мне пистолет и оставь. Идите вперед, успеете… Где-то раньше декан Уалент обронил собственный ствол, но Реджи свое оружие ему не отдал. Вместо этого выстрелил дважды – туда, где уже слышался топот десятков ног, где мелькало черно-белое в темноте. Мост прогнулся, задрожал, пошел ходуном. – Прикрывай! – Реджи крикнул одному из впереди идущих и охнул – какой же тяжелый и скользкий от крови этот проклятый декан. – Пропусти нас вперед, прикрывай! Рекрут с варминт-винтовкой вряд ли кого-то надолго удержит, но может выгадать им несколько драгоценных секунд. – Я тебе приказал… – Да, – задыхаясь, соглашался Реджи и молился, чтобы чья-нибудь – его, декана или разведчика-помощника – нога не провалилась в прореху между досками. – Я слышал. Слышал. Мост трясся, позади раздавались выстрелы – рекрут старался как мог. Враги отвечали. – Рубите! – прошли больше половины, и откуда у декана только силы взялись? – Рубите канаты! – Нет! – Реджи, глядя на свет факелов впереди, рявкнул так, что эхом, наверное, на десятки миль разнесло. – Марк, это я! Со мной декан! Он ранен! Дай нам дойти! Иногда хорошие люди совершают скверные поступки. Глупые, нелогичные, продиктованные эмоциями или минутным порывом. Неважно чем, главное – хорошие люди потом сожалеют об этом. А плохие – нет. Зачем, к чему это было сказано, Реджи не понял. Хотел уточнить, но следом декан пообещал: «Прикончу тебя», и пришлось в очередной раз согласиться. Конечно. Конечно прикончит, вот только сначала… – Они за нами, – выдохнул Реджи и чуть не упал вместе с командиром, как только закончился мост. – Там… – Уалент! – Марк оттолкнул его, втиснулся между ним и деканом. – Вот дерьмо. Куда? – Спина. Грудь. Бедро. Еще живот… – Насколько плохо? Плохо, понимал Реджи. Наверняка это понимал и Марк, но продолжал совершать глупые, нелогичные поступки. На эмоциях или черт знает чем еще. Сверкнув мачете, бросился к мосту, но был вынужден отскочить – очередная бутылка с зажигательной смесью расплескала целое озеро огня. Пламя растеклось по земле, жадно набросилось на мост, побежало по доскам и канатам – но медленно, слишком медленно, чтобы кого-то остановить. – Давай свой ствол, – услышал Реджи. – Я их сдержу. Отходите. В следующую секунду его сгребли за грудки – так, что ворот туники, натянувшись, чуть не разрезал шею. – В моей палатке, – зашипел Марк в лицо, – в личных вещах. Отец оставил. Уаленту поможет. И… прости. Прости меня, черт возьми. – Мальчик! Да не будь же ты дураком! Рядом громыхнуло несколько раз. Просвистело возле головы, засело в ухе тонким пронзительным гулом. Отступая вместе с товарищами и деканом, который обмяк и больше не отдавал приказов, Реджи слышал, как стрекочет очередями ПП, как что-то бьется, кто-то кричит. Над камнями и силуэтами одиноких деревьев полыхало яркое зарево. С треском и грохотом мост – ничто другое это и быть не могло – рухнул наконец в глубокую пропасть, отделяющую Юту от Аризоны. Только добравшись до лагеря, Реджи начал чувствовать и усталость, и острую, пронизывающую все тело боль. Вскоре оттуда, где больше не стрекотало, не громыхало и не кричало десятками голосов, пошатываясь, вернулись двое рекрутов. В порванной, обожженной одежде. С винтовками, за которые держались так, словно теперь уже никогда не отпустят. Без очков, без платков – моргали, дышали, кашляли. Копались в вещах в поисках воды и целебного порошка. – А центурион? – Реджи спрашивал, пока позади него, в личной палатке Марка, по крови декана Уалента растекалось что-то, что оставил своему сыну фрументарий Пирс. Несколько стимуляторов и какой-то препарат в особом инъекторе – Реджи такой лишь раз в жизни видел. – Где он? Почему он не вернулся с вами? – Он нам велел уходить, – рекрут, выглядящий лет на десять старше, чем есть, поднял усталый, напуганный взгляд. – Отдал приказ. Мы ушли. Наутро, в ходе бесполезных, в сущности, поисков, среди покрытых грязью и копотью трупов тело центуриона Марка так и не было найдено. Не состоялось ни прощания, ни похорон. И в другом месте и в другой жизни все могло быть совсем иначе, но той ночью случилось именно так.

***

Талантливый командир. Сильный воин. Умный стратег и выдающийся военачальник. Один из самых молодых центурионов Легиона Цезаря. Благодаря новаторскому подходу, давший своим людям так много, как не давал, наверное, ни один центурион до него. – Таким его будут помнить? Да? – Реджи спрашивал, просто чтобы убедиться, знать точно, наверняка. И Хирк кивал – конечно же, как иначе? Совершал ошибки – но об ошибках не говорили. Ни остальные солдаты, ни Реджи, ни декан Уалент, которому потребовалось почти две недели, чтобы полностью оправиться от ранений и примириться с потерей сына. Так он называл Марка, и никто не спешил его поправлять. Было сложно. Реджи ждал, что декан во всем обвинит его. Неоднократное прямое неподчинение приказам, действия, идущие вразрез с инструкциями, неуместная инициатива с последствиями, которых можно было бы избежать… Не обвинил. Лишь обмолвился, что это, в конце концов, выбор Марка. Выбор, совпавший с моментом, с нужными обстоятельствами. И чем бы он ни был продиктован, он заслуживает того, чтобы его уважать. – Он, наверное, думал, что я его ненавижу, – Реджи вечером, после ужина, стоял на крыльце барака, пялился на ворота, поблескивающие вдалеке. Грыз губы, сжимал кулаки, втыкая короткие ногти в ладонь. – Нет. Он утверждал, что в тебе нет ненависти. Нет злобы. Не беспокойся, Марк знал об этом. И в итоге все вышло… – Нечестно, – Реджи перебил командира. – Нечестно, несправедливо. Неправильно. Все это. Вообще… Вообще это все. – Я знаю как минимум одного человека, – после недолгой паузы сообщил декан Уалент, – который может с тобой согласиться. Я отправил за ним курсора. Когда придет… Не знаю. Не знаю, как он воспримет это во второй раз. Тревожусь за Устина, – он вздохнул и на миг показался до непривычного человечным. – Волнуюсь за наше будущее. – А кто теперь будет командовать подразделением? – Реджи тоже волновался. Не хотел, чтобы все усилия Марка пошли прахом, если новый центурион выберет какой-нибудь другой путь. – Если не поступит иных распоряжений, то кто-то из нынешних деканов. Не исключено, что я. И вот что еще, – декан Уалент развернулся, и Реджи замер, так и не дотянувшись до здоровенного зудящего рубца, «украсившего» голень. – Ты, может, и славный парень, но, говоря между нами, дерьмовый легионер. Нам придется это как-то решать. Как решать – этого Реджи в тот вечер спросить не рискнул. И позже не спрашивал, хоть и строил в уме безрадостные предположения. День за днем, превозмогая дурацкое, бессмысленное «неправильно», занимался привычным и ждал, что же случится дальше. Предчувствие, осознание неминуемого – будто стоишь у подножья горы во время обвала, врос в землю, не можешь сдвинуться и видишь, как на тебя катятся гигантские валуны. В начале марта явился Пирс. Солнечным днем, после обеда, вместе с новыми рекрутами – двумя десятками совсем еще сопливых мальчишек. Быстро переговорив с деканом Уалентом, подошел к площадке. Остановил тренировку, заставил Реджи спуститься с турника. Уставился холодно, равнодушно, без интереса. – Я хочу знать, что произошло с Марком, – произнес громко и отчетливо. – Как и почему мой сын погиб в этот раз. В тишине кто-то сказал: «Ого», а Реджи, с секунду подумав, ответил: нечестно. Нечестно, неправильно и несправедливо. В этот миг он почему-то был уверен, что уж кто-кто, а Пирс точно сможет что-нибудь изменить.