И пусть боги не вмешиваются

– Я пытался. Прозвучало как заявка на отпущение всех грехов. Беспомощно. Неубедительно. Питер откашлялся. Побарабанил подушечками пальцев по холодной, липкой поверхности пластикового стола. Попробовал еще раз: – Пытался. Думал, буду делать… Делать то, что рвется наружу. Стрелять. Жечь. Мстить. Думал, что это легче. А раз легче, значит, правильно. Я никогда не хотел мстить. Мне так казалось. Потом понял, что… Это полное дерьмо. Я на самом деле жил только ради мести, а это как… Как бить ветер за то, что он раздул чертово пламя. Пламя опалило мое тело, но ветер не виноват. Виноваты те, кто им управляет. Те, кто управляет стихией. Легион – стихия, все эти… Он закашлялся снова, отхаркнул и, не придумав ничего иного, сплюнул прямо на пол. Тут не проходились тряпкой, наверное, со времен Великой Войны, лишний плевок грязи не добавит. – На хуй, – произнес отчетливо и, мельком глянув в глаза Хаксли, уставился мимо. В унылую дощатую стену. Повторил, что на хуй их всех. Он надеялся, что сможет по-другому. Сам. Будет решать, куда идти и что делать, чью жизнь отнимать не задумываясь, а кого беречь, как берегут самое сокровенное, святое, что дороже всего на свете. Хотел быть сам себе хозяином, но не смог уйти дальше гребаного Бонни-Спрингс! На шестнадцать месяцев сел – за что? Не то место. Не то время. Его, Питера Максвелла, долбаное личное кредо. И он, может, в чем-то и псих, но не настолько, чтобы всерьез верить в судьбу, единого Бога или каких-то других богов… Но что это тогда, черт подери? Почему все дерьмо обязательно происходит именно с ним? Вопрос, который хотя бы раз в жизни задавал себе каждый на этой пропитанной радиацией и проклятой несуществующими богами Земле. – Клянусь, – выдохнул Питер вместе с водочными парами. Первая пьянка после отсидки – с непривычки от пары стопок ведет. – Я перепробовал все… – Не все. Ты, Максвелл, самого простого не пробовал. Забить. Забить на всю эту хуйню и жить как все живут. Не заморачиваться. Не задавать себе слишком много тупых вопросов. Вот посмотри на меня, – Хаксли нетрезво ухмыльнулся. – Я не заморачиваюсь. – Плыть по течению? Я пытался, но… – Выбрать то течение, по которому тебе самому захочется плыть. Сложно. Слишком сложно – и размышления Питера оборвались, едва лязгнул механизм зажигалки. Густой дым заклубился в воздухе. В груди сжалось, булькнуло. Подступило к горлу. – Идиот ты, Максвелл, – изрек Хаксли. – Бросал бы уже это дерьмо, – пальцем указал на сигарету. – Я вот бросил. Пока под арестом из-за тебя, между прочим, сидел. И видишь? – развел руками. В какой-то подозрительный бар на отшибе приперся в форме, хоть и был в увольнительной. – Служить остался. Не потому, что заставили, а потому что сам захотел. Да и кто, кроме нас, этих выродков проклятых сдержит? Каждый, кому в руки ствол худо-бедно ложится, должен… – У меня племянник… в Легионе Цезаря… служит, – Питер прокашлял сквозь дым. В ответ на застывший взгляд уточнил: – Родной племянник. Сын сестры. Единственный, кто выжил тогда. Хаксли будто бы протрезвел на миг, встрепенулся, вытянулся. Питер покосился на почти пустую бутылку: бухло развязывает язык? Или наконец-то пришло настоящее, неподдельное безразличие? – Ты же говорил, что никто не выжил. Питер усмехнулся. Вот оно. То самое – то ли судьба, то ли сомнительные игрища высших сил. Черта с два обычному вояке, сержанту НКР, такое в двух словах объяснишь. – Я так думал. Потом узнал, что пацан остался. Его зовут Эндрю. Звали. Сейчас он называет себя Реджи. А у меня когда-то был пес… Блядь. Веришь или нет, но это, черт возьми, самое тупое, что случалось со мной за последние десять лет. Хотел рассмеяться – передумал. За смехом неизбежно последует приступ кашля, в груди давило, зуд перемежался со спазмами. – Тогда ему было девять. Сейчас… Если он жив, то ему девятнадцать, – продолжил под неуютным, нетрезво-пристальным взглядом бывшего командира. Тот тоже пил, хотя Питер смутно припоминал, что пьянки на увольнительных не особо приветствуются. – Он знать меня больше не хочет. Я его… тоже. Он вырос. Вырос там, и… Все. Я ничего с этим сделать уже не могу. Но я пытался. Сказал – будто поставил точку. Подкатившее изнутри отчаянье заглушил очередной затяжкой. Грехи не отпустились, и ничего ни вокруг, ни внутри не изменилось. Совсем ничего. Лишь едкий дым, угодив в глаз, заставил выматериться, мотнуть головой, растереть грязными пальцами выступившие слезы. – Мы с ним год… Нет, два? Черт… Сколько же времени уже прошло? Почти два года назад – вот когда мы встретились. Я ему так вломил, что… Думал: убью. Хотел убить, ведь я не знал… Я не знал, кто он такой. Просто еще один сраный легионер. Тринадцатый. Я тогда, на дамбе, считал. Прикончил дюжину. А он был бы тринадцатым, если бы… Видишь? – Питер склонился над столиком. – Даже число. Гребаное прóклятое число. Все проклято. Я проклят. И весь этот сраный мир тоже проклят. Мы все прокляты, и если я сгорел… То в жопу. Пусть сраный мир тоже горит. Это будет честно и справедливо… – Тормози, – Хаксли замахал рукой, едва не спихнув со стола бутылку с остатками водки. – Тормози, Максвелл. Снова порешь чушь. Что с племянником за история? Звучит чисто как пьяный бред. – Я не… Слушай, – не без труда шевеля языком, Питер попытался собрать в кучу расползающиеся мысли. – Он… Ему сейчас девятнадцать. Его зовут Реджи. Он хороший парень, просто… Так получилось. Вот ты. Ты решаешь, остаться в армии или свалить. А из Легиона сваливают только мертвецы. Выбора у них нет. Врубаешься? И если он еще жив, то в этой своей идиотской юбке бегает. Темненький такой, ни хрена на меня не похож. Шрам вот тут, – коснулся собственного лба у кромки волос. – И ухо… Ты это… Ты ведь снова по ним стрелять пойдешь, – выждал, выдержал немигающий взгляд. – Пойдешь и, черт подери, правильно сделаешь, но… Просто запомни, ладно? Потому что вдруг… Ведь вдруг? Иногда такое затейливое дерьмо случается, что не поверишь, не предугадаешь. И если вдруг… – Я ему башку нахер снесу. Как и любому из них. Питер на секунду застыл. Моргнул. Хмыкнул и, в последний раз наполнив легкие царапающим дымом, затушил сигарету в переполненной пепельнице. Вытер пальцы о стол. – Да, – кивнул. – Верно. «Я пытался».

***

Ему сказали, что до Нью-Рино он не дойдет. Свалится прямо на дороге, едва травмированные ткани, выстилающие бронхи, от очередного глотка пыли распухнут и дадут отек. Тогда он даже вдохнуть не сможет, просто рухнет, хватая воздух посиневшими губами. Как умирающая рыбина на берегу прозрачного озера Мид. – Я тебя помню, – симпатичная докторша, Джули Фаркас, на него не смотрела, что-то быстро записывала на листке, прикрепленном к планшету. – Ты вроде заходил сюда пару раз. Давно. Помнит. Вряд ли назовет его настоящее имя, но лицо – разве такое забудешь? В Мормонский форт Питер отправился, потому что Хаксли пообещал: здешние врачеватели не обратятся в военную полицию, даже если Питер припрется к ним, размахивая плакатом с надписью «дезертир». В полицию не обратятся, временным властям не сдадут, попытаются помочь и денег больше, чем требуется, не возьмут. «Последователи Апокалипсиса» – будто последний оплот нормальности в мире, раздираемом войнами и разборками сотен банд. В мире, от которого Питер даже толком отвыкнуть не успел: полтора года – чушь. Да и гоняли его по этому самому миру взад-вперед, взад-вперед… – Из военных? – Я? Нет. Больше нет, – Питер покачал головой, застегнул рубашку. Потянулся к молнии, но остановился. Может, рано еще обратно заворачиваться в броню. – Мне надо в Нью-Рино. Живым, – кашлянул, сглотнул противную солоноватую слизь. С трудом вдохнул. Спросил: – Как? Джули Фаркас промолчала. Продолжала писать, пока Питер проникался осознанием своего нового статуса, новой сущности. Рыба, выброшенная на берег. Выбросившаяся сама – больная, измученная, старая. Покрытая уродливыми рубцами вместо переливающейся на солнце чешуи. Хватает немеющими губами воздух. И этот воздух ее убьет. Прозвучало сложное слово «асфиксия». Питер слышал его и раньше, кивал, пока доктор Фаркас, закончив с записями, объясняла, что его ждет. Сначала – одышка и кашель, по нарастающей. Если сегодня ему сложно взбежать по крутой лестнице на второй этаж, то через полгода он и десяти ступенек за раз не осилит. Отхаркиваемая слизь будет становиться все более вязкой и мерзкой. В конце концов встанет пробкой там, где уже не просочится ни струйки воздуха. От колючей пыли, которой дышат все вокруг, поврежденные ткани будут опухать, раздуваться. И где-то там, внутри Питера, с комфортом угнездятся крошечные, невидимые глазу создания. Станут пировать и размножаться, вызывая боль, воспаления и жар. – С этим можно жить, – заверяла доктор, на которую Питер пялился в упор. По-прежнему находил ее хорошенькой. – Принимать лекарства, не бегать по лестницам, дышать через фильтр. И не курить. Тогда… Без точных прогнозов, – мотнула головой, украшенной совершенно несерьезным ирокезом. – Примерно лет десять. Или даже больше. Правда, с каждым годом будет становиться все хуже… – К дьяволу десять лет. До Рино месяца полтора пути, – перебил Питер. – Как мне добраться туда живым? Сначала – добраться. А там уже смотреть, осталось ли хоть что-то, ради чего стоит жить. Осуждение – вот что прочитал Питер в чужих глазах. Не сочувствие – наверное, при такой работе в конце концов перестаешь сочувствовать всем и каждому. И не злость – сердиться на каждого нерадивого пациента никаких сил не хватит. Просто легкое осуждение. Так смотрят на незнакомца, который покупает мыло, веревку и деловито интересуется, выдержит ли она его вес. – Я заплачу сколько нужно, – Питер привел последний, в его глазах самый веский, аргумент. – За лекарства. За что угодно. Мне просто надо туда дойти. На то, что ему после отсидки вернут все вещи, Питер и не рассчитывал. Был немало удивлен, получив на выходе из исправительного учреждения свой грязный, засаленный рюкзак, набитый стволами, крышками и химией. Только еду забрали и воду. – А что в Рино? Кто-то сильно ждет? Обычный вопрос – такие разве задают пациентам? Питер наморщил лоб, машинально помассировал рубцы на щеке. Ждет ли? «А если нет? – спросило изнутри. – А если у тебя и впрямь ничего не осталось?» – Я не знаю, – ответил. – Не уверен. Должен убедиться сам. Джули Фаркас не смотрела на него с сочувствием. Не демонстрировала ни жалости, ни раздражения. Но она помнила Питера, потому что его оказалось не так-то просто забыть. – Да нет же, – первая улыбка на хорошеньком личике заиграла, когда Питер спросил: «Потому что я урод?». – Ты не урод. Поверь, я видела вещи похуже. Твои шрамы… Позволь-ка. Чистые пальцы с коротко подстриженными ногтями коснулись щеки, надавили на рубцы. Лицо Питера развернули к свету. – Они выглядят неплохо. Не травмированы, не воспалены, ткани вокруг чистые. Беспокоят? От нее пахло стиральным порошком и медикаментами. Пахло приятно – даже если глубоко не вдыхать, можно было почувствовать. Питер, поколебавшись, кивнул. Беспокоят. Зудят, тянут, дергают. Иногда кажется, что шевелятся подобно змеям. Может, татуировки, украшающие плечи, каким-то образом, под кожей, проросли в рубцы? Обрели особенную, немного пугающую жизнь? – Бессонница? И это не забыла. Питер мимолетно удивился и кивнул снова. Дерьмо никуда не делось, шепчет, выворачивает разум наизнанку. Больше не жжет – веет холодом изнутри. Кажется, что мозг с наступлением ночи погружается в бездонную ледяную пустоту, откуда доносятся такие родные, такие мертвые голоса. – Есть система? То есть.… Периоды? Спады? Иногда становится легче, а потом все по новой? И Питер в третий раз кивнул. Откуда она знает, черт возьми? Джули замялась, задумалась, нахмурилась. Питер не отрывал взгляда от ее лица. Изо всех сил старался не пялиться ниже. Полтора года взаперти – не шутки. – Давай так, – к его разочарованию, Джули отошла, потянулась за планшетом. – Расскажешь мне о бессоннице и этих голосах. Потом мы с тобой решим, как нам дальше быть. Есть специалист. Она, как и я, из «Последователей». Доктор Усанаги, принимает в недавно открывшей клинике рядом с филиалом «Красного Каравана». Если у тебя и правда есть чем платить, она, возможно, сумеет помочь. Питер в принципе не верил, что хоть кто-то на этой планете может ему помочь. Хотел сказать: «Нет». Хотел повторить, что его, наверное, ждут в Нью-Рино. В конце концов, бессонница – это то, к чему он давно привык. Она его не прикончит, просто рано или поздно окончательно сведет с ума. Что же до непонятной новой болезни… – Я продам тебе нужные лекарства. Но сначала расскажи про бессонницу и голоса. Это не займет много времени. – А на свидания вы ходите, доктор? Сболтнул – прикусил язык. Кто, черт подери, за него дернул? Но улыбнулся – шутка. Просто шутка. – С пациентами? Нет, – Джули Фаркас улыбнулась тоже, совсем не натянуто, искренне. – Врачебная этика. Кто-то же должен правила соблюдать. Конечно. Правила наверняка предписывают держаться подальше от потенциально опасных, искалеченных огнем и полтора года отсидевших психов, разговаривающих с мертвецами. Питер все понял. Со всем был согласен. Он пытался.

***

Джули Фаркас отправилась с ним на свидание через неполные десять дней. Десять дней, в течение которых Питер дважды посетил «Медицинскую клинику Нью-Вегаса» – убогий сарай рядом с воротами «Красного Каравана». Снаружи такой же жалкий, как и внутри: голый бетон, стертый пол, диван, похожий на старого педика. Помятый, истрепанный, повидавший на своем веку столько задниц, что не сосчитать. Оборудование… В медицинском оборудовании Питер разбирался хуже, чем в диванах. И даже, пожалуй, хуже, чем в старых педиках. С выводами не спешил. – Это автодок, – заметив взгляд Питера во время первого визита, пояснила уже немолодая азиатка в белом халате со знакомой эмблемой. – Старая модель, но с операциями справляется успешно. Не переживай, в твоем случае мы его использовать не станем. – А что станем? – Питер, которого тут никто не раздевал и не осматривал, сидел на деревянном стуле и краем глаза наблюдал за перемещением наемного охранника за приоткрытыми дверями. – Я работаю по двум направлениям, – доктор Усанаги присела напротив. – Хирургия – одно из них. Второе – психотерапия. Звучит сложно, – серьезное кругловатое лицо с тонкими чертами тронула улыбка, – а на деле еще сложнее. Но у меня за плечами годы обучения и практики. Если ты мне поможешь, мы справимся. Звучало так, что отчаянно хотелось верить. И Питер даже верил, пока не сообразил, что вся психотерапия заключается в регулярных разговорах по душам за его собственные крышки. И еще в каких-то особых лекарствах – судя по описанию, та же химия, только дороже и кайфа от нее ноль. – Ну уж нет, – он фыркнул уже в дверях. – При всем уважении, док, я не думаю, что это пойдет мне на пользу. На следующий день ему посоветовали не быть дураком. Посоветовали по-профессиональному суховато, но Питер все равно не сдержал улыбки. Возразил, что он, конечно, чокнутый, но не дурак. Во всяком случае, не настолько дурак, чтобы выкладывать кучу крышек за болтовню и химию. Поболтать он и бесплатно может – до очередной увольнительной Хаксли рукой подать. А химия у уличных торгашей стоит в разы дешевле. – Решать тебе. Раз ты настолько равнодушен к своему здоровью, то и лекарства, облегчающие дыхание, продавать тебе смысла нет. – Стой! Питер подскочил, остановил Джули Фаркас возле выхода из брезентовой палатки. В точно такой же – может, и в этой самой – полтора года назад оправлялся от серьезных ножевых ранений Шон. – Погоди, – хотел дотронуться до локтя, но остановился. Только переполоха с охраной ему не хватало. – Так ведь нельзя. Я заплачу. У меня есть крышки. Если не хватит, продам барахло. Мне бы до Рино добраться. У меня там… «…скорее всего, уже и нет ничего». – Есть ампулы, – Джули развернулась к нему, смотрела снизу вверх, Питер на полголовы был выше. – Есть ингаляторы. За один визит к доктору Усанаги я продам тебе запас лекарств, которого хватит на неделю. – На неделю? – Питер нахмурился. – Но до Рино месяца полтора… Вот черт, – усмехнулся, едва сдержав кашель. – Шесть визитов? Хитро придумано. – А ты соображаешь. Ну так что? Договорились? Все-таки эту дамочку, несмотря на ирокез, нельзя не воспринимать всерьез. – Я схожу туда еще раз. Завтра-послезавтра, – решил Питер. – А потом получу от тебя лекарства и… одно свидание. Клянусь, что не опасен. Я с этой херней в голове уже лет десять живу. Снова пошутил, почему бы и нет? Врачебная этика, правила… Он чокнутый, но не дурак, и память у него что надо: некоторые вещи из нее и граблями не выскребешь. Но, к его удивлению, Джули пожала плечами – деланно равнодушно. Уж в чем-чем, а в наигранности и фальши Питер разбирался отлично. – Одно. Ушам своим не поверил, когда услышал. – И без секса, – невозмутимо добавила Джули. – Без секса? – Питер изобразил удивление. – И какой тогда в этом смысл? Он не урод – разве не так она говорила? Или лгала? Как лжет каждый, кто, стараясь не пялиться Питеру в лицо, заверяет, что на самом деле все не так уж и страшно? – Выполни свою часть уговора, – доктор, в неравнодушие которой было поверить еще сложнее, чем в искренность слов про рубцы, вновь повернулась к выходу. – Детали обсудим после. «Ты какого черта делаешь?» – голосом Лорен строго поинтересовалось нечто, обитающее в голове. Питер ухмыльнулся. Если б только он сам это знал. Несколько дней спустя Джули Фаркас продала ему маленький ингалятор – точь в точь как баллончик с винтом. Отсыпала ломких стеклянных ампул, похожих на нестреляные гильзы, – четыре штуки, использовать через сутки. Сказала, что этого хватит на первую неделю пути. Неодобрительно поморщилась, когда Питер вытряхнул сигарету из полупустой, местами порванной пачки. «Это снимает стресс». Полтора часа наедине с доктором Усанаги научили его тому, что стресс следует снимать при каждом удобном случае. Сигареты, секс и алкоголь. Всеобъемлющий список того, что поможет бороться со стрессом. Джули не поддержала, но потратила целый вечер на прогулку с Питером за стенами Фрисайда. Рассказывала о том, как сложно творить добро в мире, который совсем не хочет добра, и насколько размытой в итоге становится грань между насилием и благом. Питер слушал, подстраиваясь под чужой мелкий шаг. Смотрел по сторонам. На западе опускалось солнце, с востока дул теплый ветер, по дороге, позолоченной закатом, лениво вышагивал вьючный брамин в сопровождении торгаша… Приятный выдался вечер. Вот только дышалось по-прежнему тяжело.