И пусть боги не вмешиваются

Кожаная броня. Штаны и короткая куртка. Наплечники и наколенники. Металлическая пластина-нарукавник защищает предплечье. А спина открыта – уязвима для среднего калибра. Сотни застежек, ремней и пряжек. Хотя, конечно, не сотни – но по первому разу думалось, что им не будет конца. Все проверить, подтянуть, зафиксировать… Неудобно. Реджи был бы счастлив избавиться от части деталей, но без них смотрелся глупо. И неприлично. Казалось, что в этой лоснящейся коже он напоминает одну из вегасовских шлюх. Чем гаже ассоциации, тем сложнее от них отделаться. Пришлось притираться. К ремням, застежкам, звенящим пряжкам – они звенели и блестели совсем не там, где он привык. К тому, что в чертовой броне адски жарко: потеют подмышки, шея, спина и бедра. Жесткие швы натирают до зудящих ссадин. После рабочей смены, вернувшись в ночлежку, где обитал уже три месяца, Реджи вылезал из противной вонючей кожи, стаскивал влажное от пота белье и голышом шлепал в тесную ванную. Холодные струи смывали с него очередную ночь, проведенную под землей. Нет теплой воды – и не надо. В Мохаве жара стоит круглый год, разве что пара месяцев на стыке осени и зимы дают короткую передышку. Зато проведено электричество: местные утверждают, что только из-за нежелания НКР идти на открытый конфликт им пока не перекрыли доступ к столь ценному для Нью-Вегаса ресурсу. Проблемы с питьевой водой и нормальной едой тут решаются крышками и связями: у Реджи не было второго, зато пока что в достатке водилось первое. Он мог позволить себе что-нибудь поприличнее бесплатной комнаты в уродливом сером здании на отшибе Вегаса, но не желал лишний раз светиться перед чужаками. Да и вообще предпочел бы слишком часто не вступать с местными в контакт. С досадой признавал: не получается. Здесь с ним постоянно кто-то пытается заговорить. Разномастное отребье: полумертвые наркоманы, бродяги, сироты, игроки и проститутки. Иногда – вполне приличные на вид мужчины и женщины, которых каким-то ветром заносит в «Торн». Праздно шляющиеся уличные подростки, промышляющие кто чем, его одергивают. Здороваются как со своим. В основном совсем еще дети, но мелькают среди них парни и девушки повзрослее. Реджи уже какое-то время не без интереса присматривался к небольшой компании, собирающейся в вечерних сумерках на разрушенной детской площадке. Вроде бы его сверстники – лет восемнадцати-двадцати. Таскают стволы и дубины, но не выглядят бандитами или наркоманами. Девушки не смахивают на шлюх, говорят ему: «Эй, привет». Уже давно узнают в лицо. Интересно, кто они? Чем занимаются, почему приходят в это место по вечерам? «Это место» – площадь Норт-Вегаса. Вроде как маленький Вестсайд, только грязнее, беднее и в целом как будто бы равнодушнее. Местные бродят между ободранных кирпичных руин или валяются в беспамятстве. Иногда трясутся от ломки на обоссанных картонных подстилках, а то и вовсе на голой земле. Пустые ингаляторы, использованные шприцы – на них Реджи старался даже не смотреть лишний раз. Врачей нет. Тех, кому наконец-то повезло подохнуть от передоза, выносят за стену. Иногда не сразу, а только когда начинает сгущаться сладковато-прогорклый запах, горячим ветром разгоняемый по всем углам. Торговцев тоже нет – водой и провиантом приходится запасаться в других местах. Реджи нередко заглядывал в находящийся неподалеку Вестсайд. Поначалу осторожно – боялся, что кто-то случайно может его узнать. Потом смелее: убедился, что тех, кто мог бы его узнать, здесь давным-давно нет. Нет Питера Максвелла. Куда бы он ни направился, Реджи от всей души желал, чтобы Пирс и Джастин его никогда не нашли. Нет чокнутого рейдера со шрамом через всю его поганую рожу. Иногда Реджи прикрывал глаза, пытался вспомнить, как вообще выглядела эта рожа… И не мог. Нет крепко сбитой неотесанной охранницы. От торговца Реджи узнал, что они давно отсюда ушли. Вместе – рейдер с поганой рожей и та женщина. Быть может, мерзавец в конце концов нашел на что потратить свою никчемную жизнь. Мальчика, который когда-то продал Пирсу потрепанный комикс, тоже здесь больше не было. Выращивать овощи жителям Вестсайда помогал другой парнишка, помладше. Улицы, стены, вывески, которые теперь можно было спокойно прочитать, указатели и пара знакомых лиц – все это помогло быстрее освоиться. Привыкнуть – будто заново – к неоновому свету, преломляющемуся в лужах, быстро исчезающих после дождя. К непрерывному гулу – голоса, музыка, редкие выстрелы, звон разбитого стекла и лай собак монотонно сливались в одно. К запахам, которых не было в Аризоне. Найти работу. Такую, за которую платили не сдержанной похвалой, а глухо бренчащим мусором – бутылочными крышками. Где приходилось выполнять приказы тех, кто не доказал своего права их отдавать. Реджи помнил гигантские клетки, виденные два года назад в коллекторах под Вестсайдом. Узнал, что теперь это место, расположенное глубоко под землей, называется «Торн» и ему нужны охранники. – Стрелять умеешь? – спросил его какой-то чернокожий лысый хрен под шесть футов ростом, жилистый и поджарый. Стоял на решетчатом металлическом мостке, а внизу, огражденная надежной решеткой, красовалась арена. Тяжелый звериный запах витал в воздухе, смешиваясь с сигаретным дымом. Реджи ответил, что умеет. – А кулаками махать? Реджи усмехнулся и кивнул. От удара, направленного в лицо, легко увернулся. Оттолкнулся от перил, сманеврировал, избежав столкновения с эффектной рыжей дамочкой, подошедшей сзади. Качнулся влево, но стоило лысому хрену среагировать, резко сменил направление, оказался сбоку, ударом под ребра согнул противника. Рубанул по предплечью, перехватил и выкрутил запястье. Поднял упавшую резиновую дубину. Распрямился. – Так нормально? – вернул дубину хозяину. Эффектная рыжая дамочка, поймав взгляд лысого, улыбнулась. Сказала: «Оставляем». Она тут была главная. У Реджи не сразу вышло свыкнуться с таким положением дел. – Как звать? – громила, казалось, и не сердился вовсе. Когда Реджи представился, ухмыльнулся. Сообщил: – А меня Санни. И не вздумай лыбиться. Потом других узнаешь. Раскрытая ладонь, секундная заминка – и Реджи спохватился. Протянул свою. – В «Караван» играешь? – Во что? – Реджи чувствовал, как сильные пальцы стискивают кисть. – «Караван», – членораздельно повторил Санни и разомкнул рукопожатие. – Не слышал никогда? Ну а шахматы? Реджи качнул головой. Сказал, что нет. Не успел научиться. – Ну ладно. Придумаем, чем тебя тут развлечь. Рукопожатие Санни, которого сложно было представить за игрой в шахматы, по силе не уступало, пожалуй, стальной хватке Элмера Пирса. От этой мысли заныли кости, зачесались шрамы по всему телу. Яркое, сравнительно свежее напоминание: нельзя жить со стволом у виска и надеяться, что он никогда не выстрелит. Нельзя постоянно балансировать на краю обрыва и верить, что не рухнешь вниз. Реджи положа руку на сердце не назвал бы это напоминание лишним.

***

Почти четыре месяца назад в небе над лагерем двенадцатой центурии не сгущались зловещие тучи. Воздух не звенел, не застывал от напряжения. Судьба не подавала никаких предупреждающих знаков. Реджи почему-то верил, что и в этот раз обойдется. Обойдется очень непростым разговором. Может, парой-тройкой незначительных, быстро заживающих травм. В конце концов, обходилось же раньше, вот и тем ясным мартовским днем… «Выбор Марка», – Реджи имел неосторожность повторить слова декана Уалента, глядя Пирсу в глаза. Они все сделали верно, не допустили серьезных ошибок. Даже действия вопреки приказам в итоге могли обернуться совершенно иначе, если бы не выбор Марка. Перед этим выбором его поставили жизнь, родной отец и Легион Цезаря, которому он всей душой был предан. Несправедливо, нечестно и как-то по-особому, фундаментально, неправильно. – Это не только про Марка. Я говорю вообще. Обо всем. Если отступить и взглянуть как будто со стороны… Не знаю, – Реджи морщился до боли, изо всех сил подбирал хоть какие-нибудь соответствующие моменту слова. – Не знаю. Но ты должен понимать, о чем я пытаюсь сказать. Ты уж точно должен… – Крайне занимательно слышать от тебя, что я, по-твоему, должен. Присев на край круглого стола, пыль с которого давно не вытирали, Пирс казался феноменально спокойным. Слегка отстраненным и совсем не похожим на того, кто искренне скорбит, кто зол или негодует. Он был обязан злиться, был обязан негодовать. Если не из-за потери, то из-за обстоятельств, при которых это произошло. Но он выглядел настолько спокойным, что даже не верилось. Повод насторожиться? Реджи позже, чем следовало, осознал, что это был повод врубать тревогу – с красными мигалками и оглушительным ревом, разносящимся на много миль. – Ты мне напомнил об одном разговоре. Несколько лет назад Марк заявил, что скорее предпочтет умереть на кресте здесь, чем оказаться на западном побережье вместе со мной. Это тоже был его выбор. Я тогда его принял и… Позволь узнать, что тебя сейчас развеселило? Реджи усмехался сквозь гримасу. Смотрел мимо Пирса, за пределы оклеенных обоями стен. Не желал видеть запыленные полки стеллажей, фоторамку и знакомый до каждого узорного завитка ковер. Хотел как можно быстрее отсюда уйти. – Я его понимаю, – с трудом вернул лицу нормальное выражение. – И за такой выбор тоже не могу осуждать. Возможно, эти слова и привели в действие спусковой механизм. А может, не стоило поворачиваться спиной и направляться к выходу, без особой уверенности делая вид, будто планируешь покинуть штаб… Реджи заметил курьерскую сумку, брошенную между дверным проемом и ближайшим к выходу стеллажом. Успел отдернуться, когда под ногами метнулась чужая изломанная тень. Сработал автоматически, среагировал на бесшумное движение и ощущение угрозы, уколовшее в затылок. Если бы не отдернулся, удар в поясницу не пришелся бы вскользь. Но даже скользящего хватило, чтобы выгнуться от сокрушительной боли. И растеряться – на полсекунды, не больше. Столько же нужно было, чтобы собраться, включиться. Попробовать хотя бы защитить себя, не говоря уже о том, чтобы атаковать в ответ. Никто не дал ему еще полсекунды. Его отшвырнуло назад, распластало вниз лицом на столе, вышибло из легких весь воздух. Руку, которой он попытался оттолкнуться, перехватили, выкрутили, сжали, будто в тисках, придавили к столу. В мягком свете блеснуло – боевой нож, с изогнутым лезвием и тупыми металлическими зазубринами, прошил ладонь насквозь вместе с каким-то сложенным вдвое листком. Вонзился в отполированное дерево так же, как и в живую плоть. Из-за нехватки воздуха вместо крика из глотки вырвался короткий всхлип. Реджи вскинулся, умудрился вдохнуть, попытался вывернуться. Тут же понял, что зря. Вторую руку заломили за спину – дернуло, хрустнуло в плече, огненной волной прокатилось до кончиков ногтей. Чужие пальцы сдавили основание затылка, впились в какие-то чудовищно болезненные точки, вжали в стол лицом. Будто разъедающая кислота плеснулась в мозг. Перед глазами полыхнуло так, что, будь это настоящее пламя, им можно было бы спалить несколько деревень. – Нет… – прошипел Реджи, чувствуя, как медленно натягиваются мышцы, как выворачиваются кости и потрескивают сухожилия. – Нет-нет-нет-нет… стой, не надо, не надо, не… Второй раз тоже вскрикнуть не смог, не хватило сил. Еще одна вспышка, хруст, от которого померкло в глазах. Вместо вопля – тихий выдох со стоном. Рука, обмякшая, непослушная, упала на стол. – А это на всякий случай. Еще один нож – маленький, выкидной, который Реджи видел неоднократно. Вонзился в кисть, царапнул кость – и вторая рука оказалась пришпиленной к столу. – Знаю, что бываю груб, – стоило Пирсу заговорить, новая волна боли захлестнула от макушки до самых пят. – Но по-другому никак. С такими, как ты, приходится действовать быстро и без церемоний. Аккуратно получается не всегда. Больно? – он отпустил шею, коснулся рукояти боевого ножа. – Конечно, больно. В этом весь смысл. Реджи хотел спросить, какой еще, на хрен, смысл. Хотел спросить: зачем? Но вместо этого выдавил: «За что?» Дышал часто, с трудом. Ощущал, как привычно подступает тошнота – неизменная, неконтролируемая. – За что? Серьезно? Я в растерянности. Даже не представляю, с чего начать. Тревожные сирены взвыли, но теперь от них толку не было. Реджи понимал это так же четко, как чувствовал боль. Левая рука – уже не рука, а бессмысленный кусок нарастающей, растекающейся по всему телу боли. Пальцы правой он не ощущал, зато при любом напряжении мышц чувствовал чертов нож, видел, как в том месте, где он проткнул кожу, собирается кровь. Первые капли сползли вниз, мгновенно впитались в оказавшийся под рукой белый лист. – Можно начать с начала, – Пирс сбоку чем-то шуршал, с чем-то возился, его голос звучал почти безмятежно. – С твоего позорного дезертирства. С Нью-Рино, морфина и нашей удивительной встречи. А можно оставить это в прошлом и сразу перейти к Нью-Вегасу, – перед глазами Реджи упала курьерская сумка. – Что у нас там было? Помнишь? – Пирс склонился, заглянул в лицо. Реджи зачем-то попытался приподняться, невзирая на подкашивающиеся ноги. Попробовал опереться на локоть руки, которую пока еще чувствовал. Он ошибся. Опять ошибся, и его наконец настигло неизбежное. Пирс все-таки был зол – всерьез и, кажется, уже не первый день. – Лежать! – ударом об стол прострелило висок и скулу, зубы лязгнули, из зажатой между ними губы потекло. – Нью-Вегас. О, сколько же сил, нервов и времени я потратил из-за тебя. Полгода. Чертовых полгода я разгребал после тебя дерьмо. Был вынужден просить. Договариваться. Бегать взад-вперед по всему проклятому побережью. Искать этот сраный, гребаный компромисс. Подлизываться. Обещать… Обещать что угодно, лишь бы уважаемый фрументарий Пик соизволил заткнуть свой поганый холеный рот. А ведь вместо этого, – Пирс склонился к самому уху, – я мог лишний раз увидеться с сыном. Которого я уже потерял однажды. А потом снова… И ты прав. Прав на все сто. Это вышло чертовски нечестно. Неправильно. Кто-то ответит за это. Я еще не придумал кто. Лист стал ярко-красным. Плавал, раздваивался перед глазами. Реджи начинало казаться, что он сам тоже плывет. Вместе с комнатой, вместе с проклятым столом, на котором его распяли, как раба на кресте у дороги. Ноги отказывались держать – и Реджи был бы счастлив сползти на пол, но черта с два. Не выйдет. Сумка со стола исчезла. Что-то звякнуло, зашипело знакомо. Реджи скосился, кое-как сфокусировался. Бутылка. Ярко-оранжевая, с цветной этикеткой, режущей слезящиеся глаза. Успел выхватить первое слово – «Сансет», – прежде чем потерял бутылку из вида. – Я не знал, как он поступит, – Пирс, судя по звуку, сделал несколько глотков. – Думал, либо прикончит тебя сразу, либо сначала разговорит. Прикажет публично казнить? Вряд ли. Публичные казни требуют оглашения преступлений. Я не знал, но мне было интересно. Да, мне было интересно, как с тобой в итоге поступит Марк. Я строил разные предположения, но даже представить себе не мог, что он потащит тебя в постель. А ты и пошел. Пошел, да? – снова склонился к лицу, дыхнул в ноздри фруктовой сладостью. – Мой мальчик может… мог быть невероятно целеустремленным и убедительным. Особенно когда действовал мне назло. Реджи сглотнул. Обед, не успевший перевариться, подкатывал к горлу. Вместе с чем-то едко-кислым, обжигающим глотку. Главное – чтобы не стошнило, иначе придется валяться лицом в луже собственной рвоты. И листки. Какие-то бумажки, исписанные почерком Марка, никем не востребованные, не убранные со дня его смерти, могут испачкаться… Резкий звук ударил по ушам. Реджи вздрогнул, но не успел отвернуться – в лицо брызнуло газировкой и битым стеклом. Глаза зажмурил, но почувствовал, как ужалило щеку, царапнуло лоб. Слабо. Терялось на общем фоне. – Ты трахал моего сына, – острые осколки уперлись в шею под самым затылком, дыхание оборвалось. – Могу сделать с тобой то же самое. Не обязательно буквально. Могу взять нож. Или ствол. Затолкать поглубже… и бах! Стекло прокололо кожу, погрузилось в плоть вокруг шейных позвонков. Реджи закрыл глаза, шепнул: «Не надо». Беззвучно, едва шевельнув губами. – И знаешь, что самое интересное? Если действовать аккуратно, это тебя, конечно, убьет… но далеко не сразу. Ведь ты у нас выносливый. Выносливый, правда? – тяжестью чужого тела придавило к столу, дыханием обдало мокрую шею. – Сейчас мы выясним наверняка. Вскрикнуть опять не вышло. Ладонь, липкая и пахнущая газировкой, вцепилась в лицо, запечатала рот. Острые осколки вспороли шею от затылка до воротника, горячая кровь омыла плечи, хлынула по спине. Пирс отвел руку – и, звякнув о застежки то ли жилета, то ли панциря, стекло вонзилось между ребрами, в спину, не защищенную ничем. И еще раз – выше, под лопатку. Вошло в подмышку, провернулось, разрезало внутреннюю сторону плеча. Мелькнуло перед глазами бутылочное горлышко, ощерившееся окровавленными обломками, похожими на заточенные зубы каннибалов. – Что? Что мычишь? Больно? – Стошнит, – Реджи прохрипел, едва чужая ладонь отлипла от окровавленных губ. – Меня сейчас стошнит… Дышать глубже. Пирс приказал дышать глубже. Вдох – и выдох. Вдох – и выдох. Превозмогая боль, до сверкающих мошек перед глазами. Он выносливый. Ему и нож в ладони, и стекло под ребрами нипочем. Тело, покрывшееся испариной, с каждой секундой все больше походящее на решето, билось в ознобе, сочилось кровью. В глазах то темнело, то сверкало ослепительными огнями. Сколько уже вытекло? Сколько еще должно вытечь, прежде чем ему, выносливому, будет позволено провалиться в забытье? Онемевшие руки, сорванные ремни и застежки. Стекло раз за разом упиралось в кость, ломалось, оставалось внутри. Среди десятков ран – ни одной смертельной, Реджи знал, как все это устроено. С ужасом осознавал, что он, конечно же, умрет, но не сейчас, пока еще рано. – Давай. Не вздумай тут блевать. Вдох… и выдох… и вдох… Через рот. И еще раз, полной грудью. Что-то – возможно, ремень курьерской сумки – удавкой захлестнуло шею. Грохот крови в ушах, гул, разрывающий виски. Жар и холод. Свет и темнота. Ритуал. Ритуал воскрешения мертвецов. Так это назвал декан Уалент, переступивший порог зала. Реджи рассмотрел его сапоги, услышал голос. Не мог вспомнить, как отключился, как оказался на полу. Сквозь багровую пелену и черные пятна снова видел Пирса: с бутылкой в перепачканных руках тот встал на пути декана. С целой бутылкой, и это уже не сладкая газировка. Что-то другое – кажется, виски. Пронес через границу, прошел без обыска, без досмотра. Ему можно. Ему тут можно все – и вот результат этой чертовой необратимой вседозволенности. – А, салют, mi vetus amice!¹ – казалось, что в этот миг Пирс абсолютно счастлив. – Наконец-то! Я ждал тебя раньше. Проходи, располагайся. Извини, я тут напачкал немного, но это нестрашно… Можно убрать. Все это можно убрать, сжечь, уничтожить, утилизировать. Свести в абсолютный, чистый, как мои помыслы, ноль. Реджи? State!² Давай, вставай. Разве можно валяться в присутствии командира? Уцепился за плечо. За вздувшееся, отекшее. Дернул, подхватил, потащил вверх. Реджи был уверен, что вырубится снова, но не вырубился. На ногах устоять не смог. Плюхнулся на стул – Пирс заботливо придержал, не позволил завалиться вбок. Запустил пальцы в волосы. Взъерошил их – будто пса по голове потрепал. – Ну и как? – осведомился декан Уалент. – Есть результат? – Прости? – Пирс зашел Реджи за спину, облокотился на его плечо, придавил весом. Бутылку из рук не выпускал. – Не уверен, что понял вопрос. – Я спрашиваю, есть результат? У этого твоего… ритуала воскрешения мертвецов. После секундной паузы Пирс рассмеялся. Расхохотался чуть ли не в ухо, навалился еще больше, ткнулся в темя трясущимся лбом. Реджи не рискнул шелохнуться. Не рискнул что-либо сказать. Сидел и из-под тяжелеющих век смотрел на декана. Чувствовал, как липнет к ранам туника, как сквозь дыры в ней холодная спинка стула касается горящей кожи. На сиденье собиралась липкая лужа, застывающая кровь пленкой стягивала губы. Реджи и представить себе не мог, что отколотое бутылочное горлышко в умелых руках способно нанести столько урона. – О черт. Я и забыл, что у тебя есть чувство юмора. Такое тонкое. Почти изящное. Ты слишком глубоко прячешь его в себе. Декан качнул головой. Не ответил. Медленно прошел в зал. Осмотрелся. Остановился шагах в пяти. – Климент, – позвал негромко. Пирс, коснувшись бутылкой ключицы Реджи, застыл. – Что ты тут устроил? Если сейчас же не возьмешь все это под контроль… Клянусь, я тебя как бешеного пса пристрелю. Пирс расхохотался снова. Сказал: «Нет». Сказал, что ничего не получится. Чтобы кого-то пристрелить, нужен ствол. А декан Уалент явился без ствола – значит, отстрел бешеных псов отменяется. – Лучше… А знаешь что? Выпей. Давай, выпей со мной, старый друг. Не бойся, я никому не скажу. Выпьем вместе за наше прошлое, наше будущее. За тех, кого больше нет с нами… Твою мать. Я понятия не имею, что это, черт подери, должно означать. Пить за кого-то, кого рядом нет? Кто сам этого сделать не может? Но Марк бы и так пить не стал. А вот Реджи… Он с нами выпьет. Он и от морфина не откажется. О, я уверен, что еще никогда в жизни он так не жаждал пустить по венам эту отраву, как сейчас. Верно, приятель? Покажем декану Уаленту, как ты следуешь правилам, как чтишь закон… – Так вот чем провонял весь штаб, – декан перехватил бутылку, едва она коснулась онемевших губ. – Что это? – Сам попробуй. Смелее, – Пирс отошел от стула, на несколько секунд показал свое лицо. Непривычно живое, с широкой улыбкой. С блеском в глазах, от которых к вискам разбегались морщины. Перепачканное в крови, как и руки, и броня, и стол с документами, и ковер под ногами. Реджи опустил взгляд – цветной узор всколыхнулся. Пошел рябью, будто озерная гладь в ветреную погоду. Подходящее озеро всплыло в памяти – чистое, прохладное, с берегами, заросшими дурманом и мескитовыми кустами. Там еще ползал черный радскорпион, а где-то неподалеку зловеще шелестели коричневыми листьями мертвые кукурузные поля… – Черт подери! – кашель выдернул из воспоминаний, похожих на картинки, что мелькают в голове перед сном. – Ну и дрянь. Ты уверен, что это вообще можно пить? Зачем? Декан Уалент спросил как ни в чем не бывало. Как будто все нормально. Но внимательного взгляда с фрументария не сводил. – Зачем? Первый глоток обжигает горло. После второго полыхает нутро. А после третьего ты начинаешь понимать зачем. Это не дрянь. Это скотч. Старый добрый скотч. Дезинфекция для тела, анестезия для души. – Чушь… – Реджи, чья шея уже отказывалась удерживать голову, шевельнулся, едва усидел на стуле. От движения штаб накренился, в левый бок стрельнуло, свет в очередной раз померк. – У тебя же н-нет… Нет д-души. Собственное дыхание – поверхностное, редкое, тяжелое – горчило и отдавало железом. Марк и декан Уалент ошибались: в Реджи хватало ненависти. Она полыхала жаром в солнечное сплетение, была глупа, бессмысленна и бесполезна. – Опять? – Пирс развернулся к нему. – Теперь ты? Мне эта шутка перестает казаться смешной. – Мне кажется, он не шутит, – декан Уалент сдвинулся, посмотрел прямо. – По-моему, он истекает кровью. – Можно подумать, это когда-то кому-то мешало шутить. Брось. В твоем парне еще полно жизни. Не веришь? Смотри. Даже когда самая обычная чистая вода попадает в открытые раны, кажется, что их промывают концентрированной кислотой. В раны Реджи полился скотч – тонкой струйкой из полуприкрытого пальцем горлышка. С журчанием, которое вызвало сначала образ прозрачного ручейка, а следом – бродяги, отливающего в подворотне Фрисайда. Секунда, две, три… Внутри тела всколыхнулось буйное пламя – яркие раскаленные очаги. Расцвело, растеклось, побежало с остатками крови по венам. Пирс оказался прав: жизни еще было достаточно. Достаточно сил для того, чтобы выгнуться на стуле, взвыть, задергаться – и тогда рот опять накрыла чужая ладонь. Реджи вцепился в нее действующей рукой, впился ногтями, невзирая на сквозную рану, на пальцы, которые казались ледяными и двигались с трудом. – Тихо! – Пирс рявкнул в ухо, убрал руку от лица, убедившись, что воплей больше не будет. И следом декану: – Видишь? А ты не верил. Я же его знаю. Он крепкий парень, сильный, выносливый. Так отчаянно хочет жить, что сам еще нескоро попросит о смерти. И помнишь? Я тебе говорил, что… Фраза оборвалась. Реджи отключило от реальности снова, предварив забвение коротким уколом радостного облегчения. Декан Уалент со своей стороны не видел, но Реджи чувствовал – чужой палец прошелся по шейным позвонкам. Надавил на каждый, опустился ниже. Как бы между делом нащупал дыру под загривком. Поддел и раздвинул края, проник внутрь, сквозь кровоточащее мясо, в самую глубину… Реджи отключился. У него, как и у каждого, был свой предел. Остальное запомнилось кусками, фрагментами вперемешку. Без системы, без какой-либо возможности выстроить их в ровную линию, воссоздать в памяти все события и разговоры того дня. Он умирал – декан Уалент повторил это минимум дважды. Десятки колотых ран и глубоких порезов не закрывались, не затягивались. Нужны были швы, повязки, целебные мази и порошки. А еще лучше стимуляторы и – да, черт возьми, – проклятый морфин, потому что Реджи не знал, что сделает раньше: рехнется от боли или сдохнет от кровопотери. Кровь не останавливалась. От нее тяжелел воздух, она насквозь пропитала тунику, стекала на стул, капала на пол, впитывалась в ковер. В почерневший ковер, влажно чавкающий под ботинками Пирса, под сапогами декана Уалента. Реджи слышал чавканье, закрывал глаза – и ему представлялась зловонная свалка, заполненная гниющими трупами и взъерошенным вороньем. Там под ногами хлюпало точно так же. Сквозь хлюпанье, карканье и что-то неразличимое, произносимое голосом погибшего центуриона, Реджи слышал обрывки настоящей беседы. Кажется, что-то про подразделение. «Хочу взять под свое командование. Не ради амбиций. Ты можешь посодействовать?» Про Устина. «Где он?» – в ответ Пирс снова смеялся. Отвечал, что Устин ушел. Уточнял: смышленый гаденыш сбежал, как только услышал о смерти Марка. Быть может, вернется… Декан Уалент заверял: переждав бурю, непременно вернется. Пирс для Устина слишком важен и, если он действительно жив, то вернется, несмотря ни на что. Реджи приводили в чувство. Один раз похлопыванием по щекам и водой – настоящей чистой водой, омывшей пересохший рот. Второй раз – звонкой увесистой оплеухой, от которой в голове прояснилось. Реджи понял, что сидит на полу у стены – кто его туда оттащил, так и не узнал. Увидел перед собой лицо Пирса и отстраненно подумал: его глаза почему-то кажутся добрыми. В тот самый момент они казались добрыми, и это было чертовски странно. Пугающе. Ненормально. Реальность чуть снова не треснула и не разошлась по швам. – Ну что? – Пирс опустился рядом на корточки, скреб щеку, с которой осыпались мелкие хлопья подсохшей крови. – Что мне с тобой делать? Добить или отпустить? Решишь ты? Решу я? Или монетку бросим? Динарий, зажатый в пальцах, поблескивал тусклым золотом. За спиной Пирса молча стоял декан Уалент. Тот, чью жизнь спасли вопреки всем приказам. Кому, по идее, должно быть не все равно. Встретившись с Реджи взглядом, декан кивнул. Так, словно ответил на невысказанный вопрос. Наверное, это что-то значило, но Реджи не понял что. – Хочешь умереть здесь? – Пирс улыбнулся почти тепло. Реджи пялился в черную глубину расширившихся зрачков и в ней ни капли тепла не видел. Там вообще не было ничего привычного или даже просто знакомого. – Или еще побегаешь с остальными? Мысль. Та, что зародилась, когда центурия осталась без командира. Или раньше, просто не сразу проявилась четко. Потребовались долгие месяцы, чтобы невнятные ощущения оформились в слова. Чтобы слова собрались в фразы и предложения. Возможно, помогла обретенная способность читать и писать, складывать целое из разрозненного. А может, разуму – скованному и неповоротливому – было нужно именно столько времени на все. Не самый удачный момент. Совсем неудачный. Но ждать другого вроде и смысла нет. – Не здесь, – Реджи с трудом заставил шевелиться язык и губы, искал в затопленном безысходностью мозгу ту самую чертову мысль. – Не з-здесь. У меня не п-получается здесь. Я не как М… Марк. Я не хочу ум-мирать здесь. Хочу обратно. На Запад. Даже если с… с тобой. Я не знаю… Так можно? Момент чертовски неудачный. Все должно быть совсем по-другому, но… Пирс распрямился. – Тебе нужно было сразу сказать мне об этом, – сообщил невозмутимо. Реджи едва не рассмеялся. Как, черт подери, о таком можно было просто взять и сказать?

***

«Если хочешь сбежать – беги». Реджи сохранил в памяти руины Боулдер-Сити, куда они с Пирсом добрались на седьмой день пути. По ощущениям добирались дольше, чем шли от Нью-Рино к Вегасу. Мемориальная плита – она действительно тут стояла. Та самая, на которую Реджи когда-то не захотел смотреть. Здоровенный кусок камня, отбрасывающий аккуратную, правильную тень. С одной стороны – медведи, звезды и восхваление мужества павших. С другой – имена, мужские и женские. Не так уж и много, Легион потерял куда больше бойцов. Их имена никто и нигде не высек. – Почему у нас нет такого? – спросил Реджи в тот день. – Почему мы не ставим памятники погибшим? – Ты помнишь своих товарищей? Реджи кивнул. Он помнил всех. Принялся перечислять. – Вот поэтому, – Пирс перебил. – Мы помним тех, кого знали. Для всех прочих их имена не имеют значения. Как имена этих людей, – указал на плиту, – не имеют значения для нас. – Я не уверен, что дело в этом. За шесть дней он услышал от Пирса лишь пару десятков полноценных фраз. Не считая приказов, вопросов и тихих ругательств. – Если вздумаешь убить меня во сне, то действуй быстро. Иначе я успею проснуться, – сказал Пирс вечером того дня, когда они покинули базу двенадцатой центурии. Ни разу – ни за тот чертов месяц между Рино и Вегасом, ни за эту вечность, состоящую из шести дней, – Реджи всерьез не рассматривал такую возможность. Убить Пирса, пока он спит. Выстрелить в голову или вонзить в горло нож. Может сработать. В конце концов, Пирс сделан из мяса и костей, по его венам бежит такая же, как у всех, кровь. Его тело тоже пестрит шрамами – Реджи видел. А значит, он уязвим и наверняка смертен, как и любой другой. – Я не стану этого делать. Надеюсь, что и ты не решишь все-таки прикончить меня. Пирс согласился. Буря на время стихла. Было похоже на добрый знак. Однако ни во что доброе, связанное с этим человеком, Реджи в принципе поверить не мог. Слишком яркими были воспоминания о том, как из пульсирующего болью тела выковыривали стекло, как промывали раны, сшивали висящую лохмотьями кожу, стягивали прочными нитками разошедшуюся плоть. Но что-то все-таки изменилось – нельзя было не заметить. Голос, движения, выражение лица. Погруженность в себя – совсем не характерная для Пирса. Он казался тем, кто непрерывно размышляет о чем-то. Иногда хмурился, качал головой, видимо, не соглашаясь с собственными мыслями. Это был какой-то другой Пирс. Но по-прежнему чертовски напоминающий того, который резал Реджи на лоскутки. – Если хочешь сбежать – беги. Они сидели у походного костра в паре миль от Боулдер-Сити. Реджи заканчивал нехитрую трапезу – затолкал в себя банку мясных консервов, догрызал сочную свежую морковь и старался слишком громко ею не хрустеть. Подумал: наверное, показалось. Или фрументарий заговорил сам с собой. – Если действительно хочешь, – взгляд в упор отмел варианты. – Мне все равно. Реджи проглотил пережеванную морковь. Быстро огляделся по сторонам. – О боги, – Пирс прикрыл глаза, вздохнул. – Ну не прямо же сейчас, черт возьми. – Это с чего вдруг? – вместо готового сорваться с языка опрометчивого «а когда?». Пирс пожал плечами: – Я тебя привел туда, куда ты хотел. Куда ты просил. Ты мне больше не нужен. Говоря откровенно, никогда не был нужен. – Твой сын, – Реджи знал, что рискует, что в следующую секунду его могут макнуть лицом прямо в горящие угли. Но все равно произнес это вслух. – Тебе был нужен твой сын. Но я – не он. И Устин – не он. Никто им быть не сможет, как бы ты этого ни хотел. – Верно, – без колебаний согласился Пирс. – Поэтому ты мне не нужен. И Легиону от тебя пользы нет. – Это не так, – Реджи не обиделся, лишь озвучил то, что считал непреложным фактом. – Я стал сильнее. Стал лучше во многом. Я могу… Я хочу и дальше служить Легиону и великому Цезарю. Просто я не могу находиться там. – Цезарь может ошибаться, – наверное, Пирс был единственным среди тысяч легионеров, кто осмелился бы произнести вслух подобное. – Он может быть неправ в своих стремлениях и ожиданиях. То убежище. Чистый эксперимент. Столкновение противоположностей, замкнутая среда, попытка синтеза… Иллюзия незыблемости парадигм – и полный провал. Деградация и уничтожение. Цезарь ждет, что пламя, схлестнувшись с океаном, породит океан огня. Но в итоге может получить лишь облачко пара, что вознесется к небу и развеется, даже не достигнув облаков. Реджи нахмурился: – Цезарь мудр. Он знает, что делает. – Цезарь стар. И когда его срок подойдет к концу, Ланий утопит все это, – повел рукой, – в океане не пламени, а крови. Быть может, и не худший вариант. – Чем же он не худший? Пирс не ответил. А Реджи в тот вечер никуда не сбежал. Он прошел с фрументарием мимо 188-го Торгового поста, спустился вниз по ровному асфальтированному шоссе, миновал монолитные стены Маккаррана, косясь на круглые сторожевые башни и вооруженных солдат. Пересек жаркий, утыканный зелеными кактусами и пучками сухой травы пустырь. Протопал по засыпанным щебнем и песком дорожкам между маленькими обжитыми ранчо. Вышел к воротам Фрисайда – и остановился. Потому что Пирс застыл на перекрестке и простоял так с четверть минуты, что-то высматривая в пустоте. – Я никогда не любил Марка, – прозвучало неожиданно. Совершенно не увязывалось ни с местом, ни с настроением, ни с тем, о чем Реджи думал последние полчаса. – Но он был единственным, кого я пытался любить. Однажды едва не убил его. Тогда понял, что не выходит. Не получается. Но я обучал его, рассказывал, как в действительности устроен этот мир. Чтобы он знал. Чтобы оставался в живых… или хотя бы не закончил с позором на кресте. Я помог ему подняться настолько высоко, насколько позволяли обстоятельства. И все… Все… – он щурился, без темных очков рассматривая оранжевый солнечный диск, сползающий за горные вершины. – Все хорошее, – выдал с усилием, – что я когда-либо пытался делать, было так или иначе связано с ним… Плевать, – поморщился, передернулся. – К черту. Я еще могу сделать нового сына. Возможно, успею увидеть, как он тоже умрет. Как НКР… или Легион его прикончат. Я не смог привести Марка сюда, – кивнул на ворота Фрисайда. – Зато привел тебя. Такого же – неспособного срастись с системой. Cui ridet Fortuna, eum ignorat Femida³. И на этом все. Реджи осознал услышанное не сразу. Был уверен, что понял неправильно. Что происходящее, преломляясь через его собственные желания и стремления, воспринимается как-то не так. За словами Пирса, надо думать, скрывается потаенный смысл… Или уловка. Подлая, опасная уловка, потому что… Это же Пирс, черт возьми! Как ему вообще можно верить? – У тебя достаточно денег. Склонив голову, фрументарий взглянул на свисающий с плеча Реджи мешок – кроме провианта и воды, там лежало жалование за полтора с лишним года. В Аризоне особо не на что было тратиться. – Здесь повсюду принимают динарии и ауреи. Ты можешь снять жилье. Купить оружие и одежду. Советую найти работу, деньги закончатся быстрее, чем ты ожидаешь. Можешь остаться здесь и увидеть, что будет, когда Ланий приведет сюда наши войска. Можешь приветствовать их как подобает легионеру. Назовешь себя – проверят, признают как своего. Но если хочешь сбежать – беги. Я не стану тебя останавливать. Если ты мне вдруг понадобишься, я тебя где угодно найду. И да, – он вскинул голову, будто спохватившись. – Если вдруг на тебя наткнется Устин, передай ему, что бояться нечего. Я по-прежнему не желаю ссоры с его отцом. Центурион Уалент еще может быть мне полезен. Как и сам Устин. Центурион Уалент и декан Хирк – два человека, с которыми Реджи надеялся когда-нибудь увидеться вновь. Он не сказал об этом Пирсу. Ничего не стал уточнять, до холода под сердцем опасаясь, что в следующий миг тот передумает и все слова слова заберет назад. Шепнул: «Слава Цезарю. Vale» – и долго смотрел в спину удаляющемся фрументарию. Потом развернулся и направился прочь от зловонного, шумного, переливающегося разноцветным неоном Фрисайда. Бежать от Легиона он не планировал. От Пирса – пока что не видел смысла, тот наконец-то сам его отпустил. Но буря не миновала. В небе к востоку от Вегаса собирались черные облака.