И пусть боги не вмешиваются

Летом две тысяча двести восьмидесятого года Питер осознал две абсолютные, бескомпромиссные истины. Осознал во многом благодаря доктору Усанаги, которая прекрасно справлялась и без его помощи. Сама. Вопреки упрямому сопротивлению. Он трус. Он, Питер Максвелл, бывший рейдер, изуродованный огнем, участвовавший в войне, отмотавший пусть и маленький, но срок, вышедший живым из сотен драк, перестрелок и каторжных подрывных работ… Он – трус, каких еще поискать. – Я до смерти боюсь, док, – признался сам, никто за язык не тянул. – Я боюсь, и от этого ваше мозгоправство не помогает. К этому моменту у него накопилось столько разных лекарств, что их хватило бы не на полтора месяца, а на полгода нелегкого пути. Те, что пока не использовались, хранились в отключенном от питания и запертом на замок холодильнике. В бесхозном мотеле, за которым толком никто не присматривал, а значит – никому не надо было платить. Наводку на эту невообразимо убогую, однако внутри вполне пригодную для жизни помойку несколько месяцев назад дал Хаксли. Показал, как дойти, – дорога до каждого камня знакомая. Рассказал о неписаных правилах: двери запирать, шибко ценное барахло внутри не бросать. Если начнется пальба – смотреть в оба. Вокруг полно военных, они вмешаются, и неизвестно, кому это в итоге на пользу пойдет. – Тут не так паршиво, как кажется, – ободряюще хлопнул Питера по плечу. – Главное, рожей своей перед солдатиками, – мотнул головой в сторону лагеря «Маккарран», – не свети. Справишься? От порога мотеля открывался захватывающий вид на глухую высокую стену, сторожевые башни и вооруженных бойцов, охраняющих ворота крупнейшей базы НКР в регионе. Питеру оставалось лишь в очередной раз поблагодарить бывшего командира за все. И заверить, что справится. Приемы у доктора Усанаги начали приносить плоды. Самое главное – ощущение. Необычное, ни на что не похожее. Будто кто-то вытряс сознание – заполненный изломанным хламом мешок. Высыпал все барахло, отсеял лишнее, вышвырнул ненужное. Вернул на место лишь то, что еще пригодиться может. Разложил аккуратно и бережно: каждой вещи свое место. Что-то на самое дно, что-то – пусть валяется наверху. Когда надо, просто руку протяни и достань. Поверх прошлого легло настоящее. Поверх незначительного – насущное. И мелочи по воображаемым кармашкам. Разум перестал напоминать зловонную бурлящую кашу, которой Питер давился, в которой захлебывался последние десять лет. Идеальный порядок, даже места свободного осталось немало. Питер знал, чем его заполнит. Заполнит, как только удастся стабилизировать это дивное состояние идеального порядка и ясности. Когда он сможет спать без таблеток и перестанет ждать, что мертвецы, обитающие в лабиринтах мозговых извилин, снова заговорят. Научится уживаться с самим собой. Оно стоило и потраченного времени, и сэкономленных на мотеле крышек, которые Питер, больше не сомневаясь, честно отстегивал за каждый прием. А потом вдруг случилось то, что подтолкнуло к пониманию первой истины и поганой сути некоторых вещей. Нечто закономерное. Логичное. Ни с чем не идущее в разрез. Одним душным майским вечером Хаксли, по случаю переодевшись в гражданское, позвал Питера развеяться. Заставил спуститься под землю – в сырые коридоры, потолок которых, казалось, вот-вот обрушится на макушку. В бетонные лабиринты, где воняло дымом, разложением и мочой. Сказал, что тут местные развлекаются по ночам – таращатся на арену, делают ставки, смотрят, как твари пустошей жрут друг друга. Почему-то именно той ночью твари на хорошо освещенной арене напоминали людей. Смахивали на двух молодых мужчин, затянутых в кожаную броню и вооруженных обычными боевыми ножами. Хаксли и Питер не успели к началу. Явились, когда кровь уже раскрасила цементный пол широкими темными мазками. Кто и насколько серьезно ранен, невозможно было понять: противники на арене двигались свободно, стремительно и технично. Питер с полминуты таращился зачарованно. Гадал, что за парни – уж явно не вестсайдовская шпана, да и техника совсем не уличная, кажется смутно знакомой. Хаксли в стороне у кого-то спрашивал, что это нахрен за нововведение и где обещанный радскорпион… Считаные секунды. Один из бойцов допустил ошибку. Какую – Питер не понял, не успел ничего разобрать. Второй вдруг оказался там, где его и быть не могло. Будто провалился в какую-то пространственную дыру, чтобы возникнуть в другом месте, блокировал выпад, выкрутил руку противника, материализовался за его спиной и выполнил мастерский захват. Первый в него благополучно угодил. Черное мельтешение прервалось, картинка застыла, и… Что-то хрустнуло, пошатнулось, пошло гигантскими трещинами. Откуда-то сверху за воротник посыпалось воображаемое цементное крошево. Питер потрясенно выдохнул: – Ах ты ж еб твою мать!.. Захрипел, закашлялся в ладонь. Поспешно отступил от невысоких перил. Парням внизу сейчас не до публики, но чем черт не шутит. Вдруг кто-то из них рефлекторно обернется на звук? К счастью, негромкий кашель почти сразу утонул в какофонии свиста и восторженных воплей. – Эй? Ты чего? – Хаксли забеспокоился, тронул за рукав. – Вылупился так, будто призрака увидел. Питер мотнул головой. Нет. Не призрака. Чтобы видеть призраков, нужно искренне верить в смерть. Вторая истина, которую он в ту ночь осознал. Не призрак. Не галлюцинация. Рослый, крепкий парень – за два года будто бы вытянулся и стал шире в плечах. Изменился, но не настолько, чтобы Питер облажался дважды и не узнал знакомое до каждой черточки лицо. Два года прошло – и он все еще тут? Снова тут? Сам по себе или?.. Питер тревожно осмотрелся. Среди немногочисленных зрителей других знакомых лиц не увидел. Обратился внутрь себя. Спросил: «Ну? Что?» И тишина в ответ. – Максвелл? Второй. Питер вспомнил и второго – невысокого, совершенно обычного, такого случайно не выцепишь из толпы. Этим он и примечателен. Оттого и запомнился, хотя на глаза попадался лишь раз. – Все нормально. Просто воздух тут… тяжелый. Питер кашлянул еще раз, для убедительности. Ненарочно оттолкнув Хаксли, устремился к перилам. С облегчением констатировал: от захвата Реджи освободился, оба противника дышат. По-прежнему стоят на ногах. С упорством и рвением, за которыми отчетливо проступает личное, пытаются прикончить друг друга. – А скажи, красиво дерутся. Где-то я такие приемчики уже видел. Ты бы на кого поставил? Я бы на того, который пониже, – снова Хаксли. Видимо, огорчен, что со ставками опоздал. Неожиданно трезво прикинув расстановку сил, Питер честно ответил: – Не знаю. Без понятия. Я хочу отсюда уйти, – не его решение, слова сами сорвались с языка. – Тут тяжело дышать. Я пойду. Мне тут нечего делать. Не на что смотреть. Тут нет ничего… Ничего интересного. Может, вместе пойдем? Посидим на воздухе. Выпьем. Здесь все равно уже бабок не срубишь. На кой хрен нам эта драка сдалась? Изо всех сил старался, чтобы в голосе ничего лишнего не звучало. Был готов симулировать приступ, инфаркт, бешенство, внезапную гулификацию. Наливать до самого утра за свой счет. Что угодно, лишь бы Хаксли вместе с ним покинул зловонный «Торн». «Не надо, – мысленно уговаривал себя, пока они вдвоем шагали к выходу. – Хватит. Все, хватит. Не лезть, не помогать, ни о чем не спрашивать. Не мое дело. Больше уже не мое». Молча обращался к племяннику: «Ну какого черта ты до сих пор не сдох?» Удивлялся: разве это было так сложно – взять и сдохнуть? Или хотя бы навечно застрять по другую сторону реки. В Аризоне. Дома. «Ты ведь так рвался, черт подери, домой». Изнутри откликнулось: «Ты тоже» – и Питер споткнулся. Передернулся, будто что-то стряхнул. «Ты тоже рвался, а сам до сих пор тут». Очередная долбаная не-случайность. Знак, который невозможно истолковать двояко. Указатель, полыхающий неоном в кромешной тьме. Огромная красная стрелка, и на ней написано: «Беги, идиот, беги». Кто вышел победителем из того боя, Питер ни в ту ночь, ни позже не пытался выяснить. Краем уха слышал, что вроде обошлось без покойников, а подробности… На хер подробности. Вестсайд и треклятый «Торн» он по широкой дуге огибал. Присматривался к прохожим, чтобы не нарваться на встречу, которая растопчет, смешает с пылью и выльет в сортир весь… Как там говорила доктор Усанаги? Прогресс. Во время очередного, на этот раз последнего визита в клинику Нью-Вегаса Питер произнес вслух то, что никогда раньше не смог бы произнести. – Я до смерти боюсь, док, – сказал и уставился в стену. Голубая краска на ней вздулась, слезала ошметками – точь-в-точь как кожа с тухлого трупа сходит. И ржаво-белое внизу проглядывало, притягивало взгляд. Питер смотрел в стену. Говорил, что боится предстоящей дороги – не дойдет, не сможет, снова выберет неправильный путь. Боится смерти – но и жизни тоже. И этого гребаного, быть может даже несуществующего ребенка боится до кома в груди и дрожащих коленей. Бесполезный шевелящийся кусок мяса – теплый, живой, по-настоящему родной. Ужасающе уязвимый. Он боится, что там, в Рино, уже давно никому не нужен. А если вдруг нужен, то рано или поздно проклятый Элмер Пирс… – Кто такой Элмер Пирс? – доктор Усанаги слушала и записывала. От вымученной усмешки щеки едва судорогой не свело. Кто такой Элмер Пирс? Не кто, а что. Символ. Рок. Воплощение воли какого-то черного божества, ответственного за все дерьмо на свете. Дерьмо необходимо – для хрупкого баланса между ним и благом. Благом, которого этот мир не хочет, которому противится и умудряется отвертеться, даже когда добро движется по пути насилия. Мир охотнее идет на контакт с такими, как Пирс, потому что тогда все по-честному и они прекрасно дополняют друг друга. Кусочки мозаики сходятся, воцаряется повсеместная дерьмовая гармония, и злобный божок радостно хлопает в ладоши. А тот, который отвечал за светлую сторону бытия, давно сдох, и его труп сожрали койоты. – Я боюсь, – Питер вздохнул и поерзал на удобном, совсем не скрипучем мягком стуле. – Я мог бы давно уйти, но боюсь. Поэтому до сих пор здесь. Реальность в кои-то веки казалась четкой. Пугала сильнее, чем вымышленные призраки в голове и воображаемая семья дальше к Западу. И Питеру, с его застарелым, пропитавшим сознание посттравматическим стрессовым расстройством и непроизносимым шизо-чего-то-там, эту гребаную реальность предстояло как-то принять.

***

Ни веры, ни домыслов, ни надежды. Одни лишь сухие факты. Он предупреждал Шарлотту, что уходит надолго, но о двух годах речи явно не шло. Он знал, что Шарлотта наркоманка – многим рейдерам фору даст. Рассчитывать на благоприятный исход ее затеи с детенышем чревато болезненным разочарованием. Нью-Рино похож на дикого гуля, нарядившегося в дорогой костюм. Под привлекательной оберткой скрываются гниль и вонь. А еще – опасность. Питер кинул своего бывшего работодателя. Кинул всерьез: вместо того, чтобы стрясти долг с «клиента», с этим самым «клиентом» из города фактически сбежал. Мог ли сукин сын Фестер выйти на Шарлотту и попытаться стрясти причитающееся с нее? Мог. Или сам, или наняв какого-нибудь торчка, куда меньше склонного к церемониям, чем бывший коллектор-неудачник. Еще был Арчер. Арчер, которого Питер, в сущности, кинул тоже. Оставил умирать от острой лучевой болезни на старом рейнджерском посту. Вернулся не через обещанные три дня, а почти через неделю. Тела не обнаружил, но где гарантии, что Арчер, если выжил, сам не сдал Питера с потрохами? Может, даже и не со зла, а по-настоящему веря, что тот уже никогда никуда не вернется. И Пирс. Тайный агент Легиона. Или лично самого Цезаря – Реджи вроде бы объяснял, но Питер тогда слушал вполуха, думал совсем о другом. Да и какая разница? По-любому элита драная, будто от обычных легионеров было мало бед. Хватило ли драному Пирсу времени, чтобы забыть тот незначительный инцидент с лагерем «Маккарран», магнумом и шантажом? У ублюдка хорошая память: Питера аж по Рино вспомнил. Рассчитывать, что он забудет фокус с магнумом, еще глупее, чем надеяться на живое, здоровое дитя, рожденное истощенной наркоманкой. «Беги, идиот» – несуществующая неоновая стрелка указывала на запад. Мерцала в ночной темноте, просвечивала сквозь предрассветный туман. Вела безопасным маршрутом в обход Разлома – зияющей раны в земле, источающей радиацию и изрыгающей песчаные бури. Вместо того, чтобы направить в дикие пустоши, на знакомое и почти безлюдное шоссе, заставила шагать на юго-запад по оживленной 15-й. Вынудила радоваться повсеместному присутствию НКР. План, предложенный Джули Фаркас и одобренный сержантом Хаксли, был прост: передвигаться от одного крупного поселения до другого. Не торопиться. Если лекарства закончатся или пропадут, обратиться к ближайшему медику. Не изматывать себя, беречь силы. Не теряться среди холмов и горных ущелий – держаться поближе к людям. Не вступать в конфликты. Не ввязываться в перестрелки. От себя Питер добавил: с осторожностью относиться к новым знакомствам. Как знать, вдруг приятная женщина средних лет, с внушительной тряпичной сумкой через плечо, тоже работает на Легион? – Уже, считай, второй десяток с посылками по всему побережью бегаю, – рассказывала случайная попутчица Питера, с которой он поравнялся, когда гигантские статуи на аванпосту Мохаве еще из виду не скрылись. – Работа есть всегда, платят исправно. Среди заказчиков разные чудаки попадаются, не без этого. Тут, как и везде: главное – уметь за себя постоять. Я умею, – улыбалась широко и открыто. Питер и сам видел: умеет. Крупнокалиберный револьвер на поясе и штурмовая винтовка с модифицированным прикладом за спиной. Не новые, но в завидном состоянии. И взгляд – оценивающий, заинтересованный, – который женщина-курьер бросала на оружие Питера. – Вижу, оптика стоит. Держишь дистанцию? – подмигнула. Не флирт – просто дружеское расположение. Чем-то Питер ей приглянулся, едва они перебросились парой ничего не значащих фраз. Женщина-курьер вряд ли работает на Легион. Вспомнив о тамошних порядках, Питер успокоился и расслабился. Рассеянно пялился на выцветшую надпись «Мохаве-Экспресс» – чужая сумка постоянно мелькала перед глазами. Будет чертовски забавно где-нибудь по пути случайно наткнуться на еще одного, знакомого, курьера. Чертовски забавно – и столь же закономерно, как ни крути. – Ну ни хрена!.. – женщина беззастенчиво присвистнула, едва во время первого привала Питер стянул с лица платок. Так себе фильтр, но ничего приличнее не нашлось. – Это где тебя так поджарило? Питер прикинул риски и без утайки сообщил: в Аризоне. Где из-за какой-то глупости погибли все, кто был ему дорог. Где от поселка, в котором он прожил большую часть своей жизни, остались обугленные руины. Там он когда-то похоронил чудом сохранившийся детский ботинок, выкопанный из-под спекшихся, воняющих горелым мясом останков. Зарыл в землю, как пес зарывает драгоценную кость, к которой все равно никогда не вернется. И оказалось – зря. – Мне говорили, в Хабе есть хороший пластический хирург, – пришлось к слову. – Это правда? – У нас? Есть такой. Ты к нему, что ли, держишь путь? Сказала «у нас». Главный офис курьерской службы тоже там расположен. Шансы на крайне нежелательную случайную встречу вдруг взлетели до самых небес. – Красота идет изнутри. Так у него в рекламе написано. Врубаешься, к чему? Питер подумал, поморщился. Было что-то изощренно-ироничное в том, что он, Питер Максвелл, сидит в тенистой, поросшей настоящей зеленой травой низине и разговаривает с едва знакомой женщиной о красоте. Неуверенно потянулся к поясной сумке: вроде еще оставалось в пачке несколько сигарет. – Не каждый внутри красавец, – буркнул и, не найдя, в какой карман сунул зажигалку, изловчился прикурить от костра. Не побоялся пламени и даже брови не опалил. Затянулся, откашлялся. К черту сраную красоту. Искусственная красота лжива. По-честному – это когда форма соответствует содержанию. «Ты симпатичный». Так когда-то утверждала Шарлотта, закрыв прохладной ладонью половину его лица. Можно ли быть и внутри красивым наполовину? – Я не плохой человек, – сказал, на миг забыв, что возле костра находится не один. – Просто трус. Спятивший трус. И жить боюсь, и помереть все никак не отважусь. – Что? – Доедая свое, женщина смотрела уже без улыбки. – Неужто так плохо все? Питер поднял взгляд. Подумал. Пожал плечами: – Да нет. Не плохо. В общем-то, как у всех. Сам себе не даю покоя, – быстро глянул на перебравшееся к западу солнце. Сощурился. Пробормотал: – И не дам. Обойдусь. Не заслужил. Новое знакомство и знакомством-то назвать было сложно. Питера не интересовало личное – он даже имени не спросил. Болтая о разной ерунде – о курьерской работе, обстановке на Западе, НКР, Легионе, «Братстве», рейдерах и наводняющих север мутантах, – они вместе проделали солидный путь. Несколько раз сворачивали с 15-й к приютившимся близ проторенных путей деревням. Ночевали в местных подобиях мотелей или любезно предоставленных фермерами сараях. Часто и вовсе под открытым небом – на этом пути опасность представляли разве что хищники, да и тех разгоняли вооруженные путники, наемники и военные. Медленно. При иных обстоятельствах дорога от Нью-Вегаса до Хаба заняла бы куда меньше времени. Если бы Питер шел один. Если бы не устраивал привалы каждые три часа. Если бы не спал по восемь часов в сутки со всей ответственностью. Радуясь тому, что может наконец-то спать. – Срочных заказов нет. – Заметно сдувшаяся курьерская сумка раскачивалась на не по-женски крепком плече. – И ты тоже, я смотрю, особо никуда не спешишь. Питер нехотя сознался, что на самом деле спешит. Спешил. Но уже настолько везде опоздал, что мчаться за солнцем, обливаясь пóтом и глотая пыль, смысла нет. – И все-таки тебе везет, – сказала женщина, когда позади осталась целая колонна слившихся с асфальтом и наверняка до черта радиоактивных автомобилей. – Сам не видишь, болван? Ты хотя бы знаешь, куда и к кому идешь. У меня такого нет, – она снова улыбнулась, и Питер вдруг подумал, что, когда их пути разойдутся, ему будет не хватать этой улыбки. – У меня нет того, к кому можно идти. Наверное, поэтому я курьер. Чтобы меня хоть кто-нибудь где-то ждал. Питер ухмыльнулся, но что на это ответить, не придумал. Возразить? Не хотел возражать. Хотел верить в то, что ему хоть в чем-то действительно повезло. Во всяком случае, пока обратное не ткнулось в морду упрямым фактом. С этими мыслями, какими-никакими надеждами и все еще приличным запасом медикаментов он на закате очередного жаркого дня наконец-то вошел в Хаб.