И пусть боги не вмешиваются

Это был действительно долгий путь. Путь, который начался не с Вегаса, не с проклятой дамбы, не с лагеря «Маккарран». И не с Примма, где Питер когда-то сорвался с места и никто не сумел его удержать. Он начался даже не в Аризоне, и на подходе к Нью-Рино стало окончательно ясно: нет смысла искать это чертово «где», потому что с ним в паре – неотъемлемое «когда». Где – в Аризоне, на дамбе, в Примме, в Рино. В долгой погоне за призраками. В попытках сбежать от них. В заключении и на воле, в мыслях, памяти и тяжелых снах. Когда? Возможно, в тот самый день, когда Питер решил: надо двигаться, потому что недвижимое – мертво. Все эти годы он двигался, подстегиваемый то мыслями, то инстинктами – самыми глубокими, определяющими бытие. Не решался остановиться и не искал покоя, потому что верил: покой надо заслужить. Прошагал сотни, а то и тысячи миль. Встретился с прошлым – отрекся от него ради будущего. Посмотрел в лицо своим страхам – принял их как неотделимую часть себя. Подготовился к реальности. Так тщательно, как только смог… И вот она – реальность. Стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к рассохшемуся косяку. Смотрит снизу вверх по-старушечьи мутными, утопленными в черепе глазами. Смотрит без страха – ей-то чего бояться? Шамкает плоскими истончившимися губами, одергивает аляповатый халат, а из-за ее спины тянет затхлостью и теплом. Реальность. Древняя старуха, которую Питер не помнил. И она его не помнила, но жила тут явно не первый век. Тут – по-соседству с Шарлоттой, в убогой квартирке. В заселенном наркоманами и выпивохами доме, куда Питер почти не надеялся вернуться. Этот дом никогда не был его… И никогда не станет. Один-единственный вопрос. Глупый и беспомощный. Заданный реальности прямо в сморщенный лоб. – Как это умерла?

***

Он останавливался в Хабе – задержался, смотрел на город и обитающих в нем людей. Они не были похожи на жителей Рино или Вегаса, отчего-то казались более сытыми, спокойными и счастливыми. Развитие и процветание: офис курьерской службы, главный филиал компании «Красный караван». Обычная, не военная, полиция – уникальная структура, поддерживающая порядок на улицах и выводящая патрули за городскую черту. Больше такого, кажется, нет нигде. Что станет с ними, когда Цезарь приведет сюда своих «дикарей»? Клиника пластической хирургии. Питер таращился на вывеску. Курил. Размышлял, как много в нем, в Питере Максвелле, внутренней красоты. Так и не решился зайти внутрь, не решился что-либо в себе изменить. Незачем. Он добрел до бывшего Шейди-Сэндс – ныне НКР, столицы одноименной республики. Тут на первый взгляд и не изменилось ничего за последние несколько лет. Все та же солдатня да ребятня на улицах. Бары, отели, школа и парикмахерская. Чисто и прибрано. И стволами размахивать нельзя. Химия под запретом – почти как в Легионе. Только без публичных казней на вкопанных у дороги столбах. И Брокен Хиллс. Последняя остановка перед Рино. Остановка важная, знаковая, символичная. Жизненно необходимая для того, кто израсходовал к этому времени почти все лекарства – даже те, что пришлось докупать. Ведь это был долгий… Очень, черт возьми, долгий путь. – Привет, Гил, – Питер, с которого при каждом движении осыпалась коричневая дорожная пыль, вошел в знакомый бар. Махнул рукой одноглазому супермутанту, отчего-то стоящему за стойкой, под светящейся гирляндой с кучей перегоревших лампочек. – А Элис где? Тут, в отличие от столицы, за пару лет кое-что изменилось. Тихо отошел в мир иной старый хитрый ремонтник – Питер когда-то его проклял, а потом попросту забыл. Окончательно закрыли тюрьму, двенадцать суток в которой уже вспоминались с теплом. И Элис перебралась в Нью-Рино – неожиданно, с каким-то залетным хреном, которого даже толком рассмотреть никто не успел. Оставила свой бар на Гила, и он ему не был нужен. Как весь Брокен Хиллс не был нужен уже никому. – А этот ваш всеобщий любимец? Звезда с ложкой. – Питер коротал вечер за кружкой отвратного пива – хоть что-то тут осталось неизменным. – Давно заглядывал? Ну тот, наглый. И крутой. Как его там?.. – А, – широкая улыбка супермутанта озарила безлюдный бар. – Эл? Давненько его не видели. Думали: может, сгинул где… Хотя это же Эл. Такой не сгинет. – Эл, – Питер хмыкнул и пригубил теплого, выдохшегося напитка, отдающего жженой резиной и спиртом. – Вот так, просто. Даже не Элмер. Подумать только. – Ну, – супермутант прищурил свой единственный глаз. – А что? Питер пожал плечами. В общем-то, ничего. От него пахло солнцем и пустошами, костерным дымом и оружейной смазкой. Он чувствовал этот запах, когда спустя целую вечность, проведенную в пути, увидел знаменитую арку Нью-Рино. Прошел по оживленным улицам мимо размалеванных стен. Свернул на когда-то привычные разбитые тротуары. Ступил на порог знакомого дома, поднялся по лестнице… Стучал. Долго стучал в закрытую дверь, ключ от которой то ли потерял, то ли вовсе с собой не брал. Ему не открыли.

***

– Как это умерла? Старческие плечи дернулись. – А вот так. Как все умирают. Ты что, такого ни разу не видел? Питер видел такое десятки, а то и сотни раз. Люди умирают – от ран, болезней, голода, радиации. В схватке с хищниками, в бою за общее дело. Умирают, когда им в голову прилетает пуля, выпущенная из снайперского ствола. Умирают, когда их швыряют в костер из автомобильных покрышек. Но Шарлотта?.. Умерла? Женщина, мыслями о которой он сам худо-бедно пытался жить. – Когда? – собственный голос показался чужим. Тело, чувства, воспоминания – тоже. – Да давно, – ни интереса, ни сожалений. – Той зимой... Или нет? Прошлой? Да, вроде прошлой зимой дело было. Она ж дитя все носила-носила... Видать, не выносила. Не смогла. Не выносила. Не смогла. Разве не этого Питер с холодом в сердце ждал? «Ты ведь знал, что так будет». Питер замотал головой. Не знал. Думал, предполагал, боялся – да. Отчаянно надеялся на другое. И все это время – все эти чертовы два с лишним года… Зачем? Ради чего он, идиот, заставлял себя двигаться и дышать? Неожиданное понимание: Шарлотту убил не Фестер. И не подосланный им торчок. Некому – да и не за что – отомстить. – И все то время… она была… одна? – в горле собрался ком – горький, колючий. Через него было очень трудно продавливать слова. – Захаживал иногда какой-то бугай, – ведьма-реальность охотно делилась уже ничего не значащей информацией. – Папаша или нет – хрен знает. То едой, то деньгами поможет. Видела его тут не раз. А как поплохело ей, девке этой, так в охапку ее сгреб – и уволок. Сам вернулся потом. Говорит: девка померла, освободилась квартирка. Ну и… – старуха выглянула в коридор, рукой махнула. – Так и не занял ее никто. Сам не хочешь? Вроде не местный, – окинула Питера взглядом. – Жить-то тебе есть тут где? – Я не… Не собираюсь, – Питер сглотнул, вздохнул, сжал кулаки. – Я не собираюсь тут… жить. – Ну, значит, и болтать нам с тобой больше не о чем. Бывай. Дверь, напоследок обдав запахом стариковского жилища, захлопнулась перед лицом. Запоздалое внезапное «а ребе…» так и приклеилось к обветрившимся губам. Из рюкзака, выйдя на улицу, Питер достал на треть пустую бутылку виски и две пачки сигарет. Высыпал мелочь – в основном баксы, но пара динариев откуда-то затесалась. Непослушными руками распихал все это по карманам. Прочее – остатки лекарств, химию и еще какой-то хлам – выкинул в ближайший мусорник, вместе с осточертевшим рюкзаком. Посмотрел на небо – серо. Провел ладонью по лицу – мокро. Голова кружится. Ведет. И ком поперек горла стоит – ни проглотить, ни выкашлять. – Эй, мужик, – какой-то тип, чье лицо расплывалось неразличимым пятном, привязался, притормозил в двух шагах. – Ствол купить не хочешь? Нормальный ствол, почти новый. Коробку картечи в придачу дам. Взгляни. Едва ли не ткнул в живот обрезом двустволки. Питер таращился на него секунд десять, затем сбросил с плеча оружейный ремень. Приподнял охотничью винтовку. Спросил: – Махнемся? – Это… без доплаты? – тип с подозрением уточнил. – Я тебе от силы полтыщи сверху накинуть могу. Ну, может, шестьсот… Питер пожал плечами. Сказал: «Давай шестьсот». Автоматически. Привычно. Спустя минуту с новым – хотя на деле старым, но какая разница? – обрезом он сидел на невысоком бордюре. В беспалом кулаке сжимал мятые, повлажневшие купюры. Из другой руки не выпускал бутылку – даже курить умудрялся, придерживая сигарету кончиками пальцев. Пил. Пускал клубы дыма. Смотрел то в небо, то в такую же бесцветную пустоту.

***

Сколько времени прошло – Питер и не думал подсчитывать. Время здесь, в Рино, утратило всякий смысл. Он то сидел на бордюре, то вдруг оказывался в какой-то из окрестных забегаловок – хотя от бара Фестера даже в бессознательном состоянии держался как можно дальше. Обнаруживал себя то под обоссанным забором, в груде грязного, вонючего тряпья, то склонившимся над чьим-то несвежим трупом. Обшаривал карманы, собирал мелочь, патроны и химию. Изредка вдруг находил себя в ванной – под струями ледяной воды. Пару раз – в незнакомой постели со скомканными, мокрыми от пота и спермы простынями. Чьи-то волосы – жидкие и темные, похожие на волосы Шарлотты. Чьи-то руки – холодные и сухие. Похожие на ее руки. Но не ее. Он вспомнил. Он наконец-то вспомнил лицо – некрасивое, но правильное и приятное. Изможденное, но с глазами, в которых теплилась жизнь. Вспомнил тело – худое, костлявое, с маленькими грудями. И голос. Шарлотта курила и вдыхала винт – ее голос всегда звучал тускло и с хрипотцой. Питер помнил ее руки, ее лицо, волосы, голос. Запах – мыло и сигаретный дым. Он снова стал видеть сны – те самые, яркие, заполненные красками и голосами. Кашлял, задыхался, у него каждый день раскалывалась голова, но о выброшенных в помойку лекарствах он ни разу не пожалел. Однажды, бесцельно шляясь по Девичьей, натолкнулся на группу военных. Даже удивился поначалу, а потом вспомнил: Семьи. Некоторые из них охотно идут на контакт с НКР, но в целом Питер не имел ни малейшего представления, кто и как сейчас правит этим прогнившим городом. Остановился неподалеку. Прислушался к разговору. Что-то насторожило. Но что? Знакомые названия. Нью-Вегас, Стрип, лагерь «Маккарран»… Исправительное учреждение НКР. – Эй, – возле уличной клумбы с трупом какого-то уродливого цветка Питер одернул одного из солдат. – Я услышал тут краем уха… Что с ИУ в Вегасе случилось? У меня там… друг, – не без труда удалось подобрать правильные слова. – Друг служил. В охране. Совсем молодой парень – сколько ему? Лет пятнадцать? Пялился удивленно и брезгливо. Питер не питал иллюзий насчет своего вида, да и запах наверняка тот еще. Затем солдатик сообразил, о чем речь. – А паршивая там история, – сквозь зубы буркнул. – Вот только пару дней назад передали: сброд взбунтовался. Взрывчатку как-то внутрь пронесли. Стены подорвали, тюрьму захватили, держат. Охрану всю перебили. Наших там до хрена полегло. Еще больше было бы, если б «Маккарран» часть людей к дамбе снова не отозвал. На Питера, который так и не поведал бывшему командиру про несбыточный, казалось бы, план Кука, беззвучно рухнуло небо, полное ветра, звезд и облаков. – Что?.. Всех перебили? – шепотом. – Как я слышал… – неуверенно протянул солдатик, – живым оттуда вроде никто не ушел. Имен не знаю, – поморщился, едва Питер заикнулся об этом. – Можешь и не спрашивать даже. Увольнительная. Хаксли точно – совершенно точно – был в тот день в увольнительной. Или на дамбе. Или… Или, возможно, Питер его убил, потому что за все годы так и не понял, на чьей находится стороне. На закате он вспомнил, как темными и вонючими лабиринтами добраться до бара Фестера. Нашел дорогу, следуя воображаемым указателям. Разглядел вывеску – новую, яркую, не в пример той, которая тут раньше болталась. Что на этой, новой, написано, не смог разобрать. Потянул на себя дверь, переступил порог, пошатываясь. Голоса, звон посуды, смех, песня… Отчего-то все та же песня, которую чуть ли не каждый на Новом Западе знал наизусть. Рано утром, на рассвете, с юга въехав в городок, Не спеша всё осмотрел он, и пронёсся шепоток… Последнее, что оставалось нерешенным. Раздражающая мелочь. Сущий пустяк, сверкающим рыболовным крючком зацепившийся за сознание. Питер вошел в бар. Дверь на пружине закрылась. «Это беглый каторжанин, – все шептались на заре. – Он не зря сюда приехал с большой пушкой в кобуре…» В кармане позвякивала мелочь – случайные редкие заработки, находки, трофеи. Питер перебирал монеты влажными пальцами. Может, даже выпивку взять успеет, прежде чем его рожу узнают и вспомнят, какой за ним водится должок. Уронил чужак два слова – стало ясно всем вокруг: Это рейнджер с Аризоны, в город прибыл он не вдруг…¹ Не вдруг, понимал Питер. Ни черта в этом сраном, провонявшем мочой и блевотиной мире не происходит вдруг. – Господи боже, – голос из-за стойки принадлежал не Фестеру. – Вот так люди. Пит? Да неужто сам?.. И живой?.. Живой? Питер не сообразил, как ответить. Да и смысл отвечать? Он, скорее всего, снова напился в хлам и вырубился в какой-нибудь подворотне. Уснул, и это сон. Очередной сон – из тех, от которых так болит голова. Золотистый свет преломляется в начищенных до кристальной прозрачности стаканах, из музыкального автомата доносится въевшаяся в каждую клеточку мозга песня, а за стойкой возводит башню из чистых пепельниц не Фестер. Элис. Элис из Брокен Хиллс. Разум совсем запутался и не способен уже отделить одно от другого. Может, прямо сейчас за спиной стоит с чашкой горячего кофе какой-нибудь агент Легиона… Питер передернулся: ну и хрен с ним. Пусть стоит. Наплевать. – Эй, – Элис из Брокен Хиллс склонилась над стойкой. – Ты в норме? В норме? Питер усмехнулся, кашлянул: – Нет. Чувствую себя… как дерьмо. – Да и выглядишь не лучше. Давно тут? – голос пробивался сквозь дым, воздух и музыку, будто сквозь толщу мутной воды. – Я… не знаю, – Питер с недоумением поморгал. – Сейчас… что? Какой месяц? Какой… год? Услышал многозначительное «о-о-о…». – Я долго шел, – бормотал, пока нереальность накатывала волнами, норовила свалить с ослабевших ног. – Долго шел. Но пришел ведь, а тут… Шарлотта… – Ну надо же, – насмешливо-жесткие нотки, которые всегда были Элис к лицу. – Шарлотта. Спохватился наконец. Вот что. Давай… Давай вон туда, – она указала пальцем. – За тот столик, в углу. Я тебе кофе сейчас налью. Побольше и покрепче, за счет заведения. Позову кое-кого. Уверена, вам есть что обсудить. Элис знает про Шарлотту? Такого в принципе быть не может. Но Питер держал в уме, что это ему просто снится. А раз снится – значит, возможно все. Все – в том числе и Арчер, которого Питер уже никогда не надеялся увидеть. Ведь бросил. Обманул, слова своего не сдержав. Мысленно с десяток раз похоронил… Ну и что? Покойники, изображающие из себя живых, давно не удивляют. И не пугают – не ему, не Питеру, бояться каких-то дурацких мертвецов. Быть может, это уже и вовсе не сон, а смерть? – Здорóво, Максвелл, – призрак Арчера уселся напротив. Откинулся на спинку стула, вздернул аккуратно подстриженную и все такую же рыжую бороду. Постучал короткими пальцами по столу. – Вот уж кого я и ждать уже перестал. Хреново выглядишь, приятель. Впрочем, как и всегда. Элис, милая! – гаркнул через плечо. – Сообрази-ка нам по-быстрому перекусить. Питер улыбнулся. Ему начинал казаться забавным этот странный, но чертовски уютный сон.