И пусть боги не вмешиваются

Обстоятельства меняются неожиданно и стремительно. Повороты жизненного пути сбивают с ног непредсказуемостью, обрывают дыхание крутизной. Но какими бы извилистыми ни были тропы, из которых этот путь состоит, рано или поздно они сходятся в одной точке. И тогда становится ясно: все случившееся ранее, каждая мелочь, каждый крутой поворот – все привело сюда. В место, где дороги заканчиваются. Где нужно решить: тупик это, последняя остановка – или же неизведанные просторы, тропу по которым предстоит прокладывать самостоятельно. Пусть даже вслепую и наугад. Реджи думал, что точкой схождения всех его дорог стала небольшая асфальтированная площадка перед непримечательным зданием. Вывеска над входом сообщала, что здесь находится Медицинская клиника Нью-Вегаса – за последние месяцы ставшая едва ли не вторым домом. Чуть в стороне, под наглухо заколоченными окнами, притулилась заплеванная, скверно пахнущая урна. Рядом с ней Реджи, выбравшись наружу после утомительного рабочего дня, остановился. Огляделся по сторонам, раскидал пинками скомканную бумагу и звонкие пустые бутылки. Глубоко вздохнул. Вытащил из кармана пачку сигарет. Закурил. Поежился: холодно. В начале ноября тут можно дышать, а не задыхаться от зноя. Ветра дуют с севера и запада, часто идут дожди. Днем вполне комфортно в легкой одежде, но по ночам хочется накинуть куртку и посидеть у костра. Выпить чего-нибудь согревающего – почему бы и нет? Вряд ли легионеры бывают бывшими, но… Реджи смотрел на дым, завораживающе плывущий в воздухе. Смотрел на правую руку. Сейчас пальцы удерживают тлеющую сигарету, но в любой момент она может неловко выскользнуть на асфальт. Легкое онемение, кратковременная потеря гибкости и чувствительности. Ноющая боль – такая бывает, когда неудачно потянешь что-то на тренировке. До сих пор не прошло. «Подарок» от Пирса – как зависимость от морфина. Раз – и, кажется, на всю жизнь. Тот, чья рука не способна уверенно сжимать оружие, не вправе зваться легионером. Доктор Усанаги не спрашивала, как получена травма. Говорила, что функциональность кисти можно восстановить при помощи операции – несложной, недорогой, а ему как работнику клиники и вовсе почти за бесценок. Реджи тогда ответил, что над этим подумает. И даже несколько раз подумал, а потом переключился на более насущные дела – благо на новом месте работы их было невпроворот. Позже и вовсе стало не до глупой травмы: в конце лета восемьдесят первого с востока поползли неоднозначные слухи. Говорили, что войска Цезаря сосредоточились на побережье. Разбит огромный лагерь – чуть ли не на дамбе, перед самым носом у НКР. Гремят барабаны, сверкает сталь. Развеваются яркие знамена на фоне черного дыма, возносящегося к небесам. Захвачены и удерживаются стратегические объекты Республики по эту сторону реки Колорадо. Говорили, что легионеров видели среди холмов возле Ниптона. Мелькало красное в горах рядом с Нельсоном. Находили распятых рейдеров, теряли патрули НКР. С лагерем Республики в нескольких милях к югу случилась какая-то большая беда. Четыре года, минувшие со дня поражения, не были потрачены впустую. Огромная дисциплинированная армия восстановила и укрепила свою мощь. Тысячи и тысячи новобранцев пополнили ее ряды. Те, кто в семьдесят седьмом были еще мальчишками, стали сильными, хорошо обученными воинами. Кто еще недавно бегал дикарями по пустошам, примкнули к Легиону Цезаря. В грядущем сражении им, скорее всего, суждено погибнуть первыми. А Нью-Вегас… Если местные не выступят на стороне НКР и Цезарь проявит милосердие, то этот город будет жить. Вопрос лишь в том, будет ли жить сам Реджи. И этот вечер, эта асфальтированная площадка – точка схождения всех дорог – должны были подтолкнуть к ответу. Когда за спиной скрипнула, а затем тихо захлопнулась дверь, Реджи бросил сигарету рядом с урной. Растоптал. Обернулся – левую руку, которая действовала исправно, сунул в карман. Нащупал рукоять выкидного ножа, мягко придавил кнопку. – Уже все? – кивнул человеку, шагнувшему под свет уличных фонарей. – Как прошло? Работник клиники вполне мог спросить об этом. И заодно проверить: пациент, не узнавший его раньше, узнает ли теперь? Дорогостоящий имплантат. Маленькое технологическое чудо стоимостью в четыре тысячи крышек. С ним мозг работает эффективней. Улучшается память, ускоряются мыслительные процессы. Реджи не был уверен, хочет ли он, чтобы сейчас, спустя столько времени, этот человек его узнал. – Спасибо. Все неплохо. Реджи снова удивился, насколько иначе теперь звучит этот голос. Изменился тембр: стал ниже и мягче. Слова не режут, а падают в ночную тишину тягучими каплями. – Мы… знакомы? Кажется, эта штука в моей голове начала работать. Мне стало проще думать. И говорить. Под немигающим взглядом Реджи прирос к асфальту. Все-таки узнал? Тяжелая черепно-мозговая травма, ретроградная амнезия, слабо выраженная моторная афазия. Слова и термины. Симптомы и диагнозы. Реджи не занимался и не планировал заниматься медициной, но административная работа в клинике Нью-Вегаса кое-чему его научила. Да и записи все под рукой. Несколько месяцев назад он, листая старые, встретил знакомое имя. Ничего конкретного – все подробности доктор Усанаги хранила в своем личном картотечном шкафу. Но даты визитов, продолжительность приемов, информация об оплате… Питер Максвелл был здесь, в Нью-Вегасе. Был тогда же, когда и сам Реджи. Удивительно, что они нигде не столкнулись. Удивительно и… хорошо? – Мы знакомы, – не вопрос, а констатация. С улыбкой, приветливой и безмятежной. – Ты меня узнал еще утром. Было ясно по лицу. Я тебя… Сказали, нужно время. Я вспомню. Ты здесь курил? Почему? Твое тело – твой храм… – Оружие. Мое тело – это оружие. Которое ты сломал. Неужели ты и правда все забыл? Ладонь, сжимающая выкидной нож, вспотела. Все-таки Реджи оказался прав в своих давних полушутливых предположениях: даже выстрелом в голову это чудовище не убить. Что может сделать один маленький нож? Разве что полежать незаметно в кармане. – Все забыл? – человек, потерявший свое имя, назвавший себя курьером, усмехнулся. – О нет. Не все. Я помню, как кричит тот, с кого живьем сдирают кожу. Помню, как пахнет горящая плоть и как хрустят кости под ударами молотка. Как рыдают матери, когда от них отрывают младенцев, чтобы бросить на съедение псам. Я проходил через Ниптон. Увидел распятых на столбах. Увидел красное. Обошел стороной. Верно ли я поступил? Я думаю, ты знаешь. Реджи молчал. Рассматривал обритую налысо голову. Шрам, похожий на четырехконечную звезду, один из лучей которой пересекает бровь. Морщины – за год их вроде как стало больше. И глаза, где по-прежнему не было ни тепла, ни света, не считая оранжевых отблесков фонарей. – Quid nomen tibi est?¹ – рискнул Реджи. Черные брови сошлись над переносицей, губы дрогнули. – Я понял тебя. Я могу… ответить? Нет, – обритая голова качнулась. – Здесь меня называют курьером. Те, кто знает мое лицо. А там? – короткий кивок на восток. – По ту сторону реки. Там меня узнают? Как назовут?.. Нет, подожди. Подожди, – он взмахнул рукой, и Реджи непроизвольно вздрогнул, сердце скакнуло и заледенело вмиг. – Что это? Ты испугался? Не надо меня бояться. Я… помню. Ходил курьером на самый далекий запад. Там были пустоши и океан. Долгие дороги и залитые светом города. Восток. Красные шатры и пыльные лесные тропы. И сталь. Сталь звенела, искрилась, из раскаленного металла выплавлялись, выковывались клинки… бушевали пожары и тысячи таких… Таких, как ты, были готовы отдать свои жизни за… Откуда, ты говоришь, мы с тобой знакомы? – У тебя был сын, – о самом, как ему казалось, главном Реджи напомнил едва ли не шепотом. – Ты еще не вспомнил? – Сын, – уголки губ опустились. – Да, наверное. Славный парень? Реджи после короткой заминки кивнул. – Кажется, он тоже любил носить красное. Но я не могу… Не могу вспомнить ни имени, ни лица. И… Так странно. Странно, – кончики пальцев коснулись виска, потерли его, будто стимулируя какую-то важную извилину, отвечающую за воспоминания о главном. – У нас с ним все было хорошо? На этот раз Реджи колебался дольше. – Да… Да. Все было хорошо, – более правильного ответа и представить себе не мог. Курьер улыбнулся. Кивнул. – Кто его убил? – спросил так, как спрашивают о какой-то малозначимой ерунде… …и Реджи замер на полувдохе. Даже про нож в кармане на несколько мгновений забыл. Уставился в черные, с отблесками оранжевого света глаза. Вдруг понял: сейчас эти отблески – просто отражение уличных фонарей. Не пламя, испепеляющее города и пожирающее их жителей. Не заточенный металл, обагренный горячей кровью. Это не вышитый сверкающим золотом бык. Не вспышки от выстрелов. Не зарево костров, в которых сгорают старики, женщины и дети, не достойные стать ни рабами, ни воинами Легиона. А этот человек – не Элмер Пирс. Не фрументарий Климент. Во всяком случае, до тех пор, пока он по-настоящему не вспомнит. Но если в нем осталось хоть что-нибудь от того, против кого чистое самоубийство идти с жалким выкидным ножом… Честного ответа он заслуживает. – Ты и сам знаешь, – Реджи решил быть честным. – Твоего сына убил Легион.

***

До этой странной, непонятно кому и зачем нужной встречи в жизни Реджи произошло столько всего, что Пирс, Джастин и даже весь Легион Цезаря на какое-то время «потерялись» в чертовой суматохе. Все началось, разумеется, с «Торна». С эффектного увольнения, после которого Реджи остался без источника заработка, хоть и с крышками. Крышки таяли, как снег в горячих ладонях: вода, еда, одежда, аренда жилья… Под маленькой чугунной ванной, возле вечно влажной и скользкой стены, хранился герметично запечатанный сверток с монетами. За долгие месяцы они перестали быть для Реджи деньгами – стали реликвией. Священной и неприкосновенной. Памятником – не как мемориальная плита Боулдер-Сити, но как… Как аккуратно заклеенная книжка про путешествия к далеким мирам. Реджи прочитал ее уже дважды и планировал перечитать вновь. И монеты. Он до зубовного скрежета не хотел их тратить на повседневную ерунду. Да и разбрасываться валютой Легиона Цезаря, когда вокруг бродят сотни, а то и тысячи представителей НКР… – Я поговорю с друзьями, – сказала ему девушка, с которой он уже пару месяцев нередко делил постель. – Уверена, вы поладите. Старательство. Слово неуклюжее, будто покалывающее язык. И само занятие представлялось чем-то сомнительным. Недостойным. Напоминало раскапывание мусорных куч, помоек и склепов. То, что местные считали наследием, свидетельствами старого мира, Реджи воспринимал как древние могилы. Вспоминал убежище в Аризоне. Не мог отделаться от мысли, что прошлое должно оставаться в прошлом. Его свидетельства настоящему ни к чему. Однако крышки, вырученные за собранный в окрестностях хлам, пришлись кстати. И новая компания Реджи охотно приняла, хоть и упрекала в неразговорчивости. Сочинить короткую историю о жизни в Аризоне и путешествии по Западу труда не составило. Он придумал ее раньше – для девчонки, которая в первую совместную ночь, увидев его без одежды, ахнула. Сказала, что он как будто высечен из камня, а потом расколот и собран заново… И за полминуты Реджи едва ли не про каждый свой шрам сочинил убедительную легенду. Эти легенды позже перекочевали в уши новым знакомым. А вот с подробностями приходилось быть осторожным: пара промахов, лишние вопросы, один конфликт – и прольется кровь. О том, что не все конфликты решаются кровопролитием, Реджи тогда еще никто не успел рассказать. Ему поведали об этом позже. «Последователи Апокалипсиса», знакомством с которыми он был обязан «Чертям» и касадорам. Но до этого была ссора. Первая настоящая ссора с женщиной – не с рабыней и не с той, которая долларами расплачивается за секс. – Простое, черт подери, правило! – Реджи старался не повышать голос, не беспокоить соседей, но получалось плохо. – Что может быть проще? Я запретил приносить в мой дом эту дрянь. Так какого хера?.. На полу валялся вещмешок. Вокруг него – инъекторы, ингаляторы и упаковки таблеток. Она сказала, что не принимает, просто разносит химию как курьер. А он искренне считал, что рехнется, пока заталкивает обратно все это дерьмо. – Каждый зарабатывает как может. Я не шлюха. Не наркоманка. И эта работа ничем не хуже любой другой. Особенно той, которой и вовсе нет. – Простое… правило, – Реджи как заведенный цедил сквозь зубы. Ползал по полу. Шприцы с морфином обжигали пальцы, но даже несмотря на это их было чертовски трудно сложить в мешок, а не распихать трясущимися руками по карманам. – Никакой. Сраной. Химии. В моем. Доме. Я просил? Я просил. Это дерьмо и так тут везде… По-овсюду. На каждом ебаном углу! Но здесь… в моем д-доме… Что? Так с-сложно было?! Не лечится. Еще давным-давно, на пути из Нью-Рино в Вегас, Пирс сказал – будто приговор подписал. Возможно, именно это и сделал. Не убил своими руками, но оставил посреди бушующего пламени, наедине с самым опасным хищником Западного побережья. И позже со спокойным лицом отправил на смерть. «Наркоманам не место в Легионе». Реджи надеялся, что за два года в Аризоне полностью исцелился. Однако в глубине души знал: чертов Пирс был прав. – Это все… Все, что от тебя требовалось, – дыхание сбилось, когда он швырнул завязанный мешок в симпатичное растерянное лицо. – Не приносить химию в мой дом. И ничего больше. Совсем ничего! – Да какого черта ты вообще от меня что-то требуешь? – серые глаза, которые он находил красивыми, округлились. Аккуратный веснушчатый нос вздернулся. – Ты не имеешь права! Я тебе не какая-то там рабыня… Договорить она не успела: Реджи, сам от себя не ожидая, ударил. В последний момент, к счастью, разжал кулак. Думал, что после этого со старательством покончено. Примирения не искал и был уверен, что ее друзья знаться с ним больше не захотят. Оказалось, им все равно. В конце концов, не они в тот вечер поднимались с пола и таращились потрясенно, размазывая по лицу кровь вперемешку со слезами. Не считая этого осевшего тяжестью под сердцем разрыва, все складывалось, в общем-то, неплохо. Реджи в компании молодых старателей бродил по окрестностям, наведывался на заброшенные фермы, доходил почти до самого каньона Ред-Рок. Случались стычки – рейдеры, хищники, другие старатели, но обычно обходилось без жертв. Однажды они отправились в четырехдневный поход к югу, к заброшенным ранчо. И издалека, в бинокль, Реджи увидел несколько человеческих фигур. Красное выделялось на фоне золотистых холмов – четко, будто мишени. – Что там? – спросили сбоку. Он опустил бинокль, пожал плечами. Ответил, что ничего, однако внутри тревожно дрогнуло. Время шло. Неотвратимое приближалось. Стояла весна две тысячи двести восемьдесят первого года. Совсем скоро наступило лето – тихое и спокойное, тогда еще без тревожных вестей с востока. Однако в самом его начале в жизни Реджи случились две вещи: «Черти» и касадоры. Случились практически одновременно, и жизненный путь в очередной раз озадачил крутым поворотом. Сбил с толку стечением обстоятельств, которое изменило все. Наверное, думал Реджи позже, не надо было пить. Выпивка – даже легкая – не только развязывает язык, но и толкает на невообразимо опрометчивые поступки. Тот, кто и так успел натворить немало, должен быть особенно осторожен. Реджи осторожен не был. Он пил пиво – ему предлагали, и он не отказывался. Напиток дешевый, общедоступный, да и захмелеть от него не так просто. Иногда угощался вином – кисловатым, но приятным, и голова наутро совсем не болела. Как-то раз ему предложили попробовать винт, и он почти согласился. В конце концов, это не морфин и от одного раза ничего страшного не случится… «Идиот», – обругал себя мысленно. Повторил голосом Элмера Пирса – вышло доходчиво. Руку, потянувшуюся к маленькому красному баллону, отдернул. Вслух произнес: «Спасибо, нет». А потом кто-то из компании, расположившейся ближе к вечеру возле разгорающегося лагерного костра, сообщил, что в горах к северо-западу днем ранее видел небольшую группу «чертей». Пять отморозков с бейсбольными битами и стволами. Волокли куда-то здоровенный ящик и мешки, явно набитые добром. Вели двух пленников – скорее всего, чтобы изнасиловать и сожрать. – Может, скваттеры-неудачники, – прозвучало предположение. – Или торговцев в стороне от путей перехватили. – И себе оставить решили. Если б в сторону Саут-Вегаса шли… Так нет – в горы перлись. Нычка там у них, что ли? Подальше от остальных… Про «Чертей» Реджи был наслышан. Несколько раз видел представителей банды издалека. Наблюдал за вялой перестрелкой обдолбанных идиотов и солдат НКР, патрулирующих периметр лагеря «Маккарран». Тогда военные взяли верх, но слухи о том, что банда может похвастаться огромной численностью, отличным вооружением и абсолютной невменяемостью, явно ходили не просто так. – Пятеро, говоришь? – услышал он, допивая вторую бутылку пива и предвкушая приятное опьянение, при котором тело расслаблено, а речь свободна и легка. – И без собак? В принципе… Если нам дюжиной собраться… Далеко тут? – Часа полтора на север, потом вдоль хребта… Реджи? Что скажешь? Отожмем у обдолбышей краденое добро? Потянувшись за третьей бутылкой, Реджи на секунду завис, размышляя. Прикидывал, что и как. В конце концов, они старатели, а не грабители. А кое-кто и вовсе… легионер? Но с другой стороны: «черти» не люди, а стая чокнутых торчков. Отнять у них краденое вроде как за грабеж не считается. Вдруг и пленники еще живы? Быть может, получится им помочь. Реджи пожал плечами. – Можно, – протянул неуверенно. – А стоит оно того? Через несколько минут было решено выяснить наверняка. По сути, понимал Реджи, шагая с остальными к северной горной гряде, это тихий захват и зачистка вражеского лагеря. Действовать нужно по отработанной схеме. Первыми идут разведчики: изучают местность, определяют маршруты патрулей и точки, где выставлены часовые. Узнают распорядок: когда враг ест, когда спит, когда и в какие кусты поссать отходит. Выясняют, кого нужно устранить в первую очередь. Возвращаются с донесением к командирам, и те отдают приказ о начале операции. Тогда все проходит гладко. Пусть даже и не всегда. У кучки старателей не было ни разведчиков, ни командиров, ни каких-либо представлений о военных операциях в целом. Зато у них был алкоголь. И немного химии – в основном винт для снятия усталости. И морфин – на случай, если придется срочно усмирить боль. Еще у них было оружие – пистолеты, ножи и пара охотничьих винтовок. Реджи вооружился десятимиллиметровым ПП. Купил его около полугода назад, модифицировал у местных оружейников, уменьшив разброс. Поддерживал ствол в приличном состоянии. Инструкции, найденные в тонком журнале, радовали подробностью и были написаны простым языком. Конечно, до мощного и точного ПП калибра 12.7, с каким ходил Марк, этой пушке все равно было фантастически далеко… Но и Реджи не центурион. Вряд ли когда-нибудь им станет. – А где твой ствол? – вполголоса поинтересовался он у паренька, шагающего рядом. Видел его и раньше, но мельком. Имени не знал. – У меня нет ствола. Я пацифист. Реджи сделал глоток из четвертой по счету бутылки. Порылся в памяти. Ничего похожего там не нашел. Спросил: – Что? – Пацифист, – внятно произнес парнишка, рассматривая что-то у себя под ногами. – Я против оружия. Против насилия. Верю, что всегда можно найти иной путь. Реджи протянул: «М-м-м…» Глянул по сторонам. – То есть ты идиот? – уточнил еще тише, чуть замедлив шаг. – Ты хоть соображаешь, куда и зачем мы идем? Что ты вообще тут делаешь? Как ты вообще дожил до… сколько тебе? – Пятнадцать, – охотно откликнулся паренек. – Я в неприятности стараюсь не лезть. И бегаю быстро. Так и дожил. А на это, – кивнул вперед, – подписался… Мне крышки обещали, а крышки нужны всегда. Я замки умею взламывать. Любые, – тряхнул растрепанными русыми волосами. – В старательстве это всегда пригодится. – Мы людей убивать идем, – Реджи старался говорить негромко, но четко. Так, чтобы даже идиоту было понятно. – Ради тех самых крышек. Не замки взламывать. Это неясно? Прозвучало так, что самому не понравилось. Но зато честно. – Это ясно, – беззаботно кивнул парнишка. – Вот ты и убивай. А если здоровенный какой сундук там рядом найдешь, еще и запертый… Тогда меня зови. Порыв тормознуть всю компанию и спросить, за каким чертом этот придурок тащится с ними, Реджи с трудом подавил. – Почему? – поинтересовался вместо этого. – Почему ты вдруг такой… пацифист? – Долго объяснять, – короткий снисходительный взгляд Реджи в любой другой день мог бы принять за личное оскорбление. – Ты все равно не поймешь. Да и знаешь… Не так уж и просто взять и человека убить. Особенно если… – Вот еще, – Реджи фыркнул, поспешно вытер губы – пивом брызнуло. – Кусок мяса. Сверху кожа. Внутри кровь. Нож в сердце, пуля в голову. Или в живот. Даже голыми руками можно за секунды прикончить. Что тут сложного? Парнишка вздохнул: – Я же говорил. Ты не поймешь. Вот ты сам… У скольких собственными руками жизнь отнял? – Без понятия. Не считал, – сосредоточившись на том, чтобы не расплескать остатки пива, Реджи вместе со всеми перебирался через завал из вздыбленного асфальта и осыпавшейся кирпичной стены. – Ну примерно? Пять? Десять?.. Жилые кварталы остались за спиной, а впереди распростерлась равнина, вспучившаяся холмами и упирающаяся в высокую горную гряду. – Десять, двадцать… пятьдесят… Я же говорю, – Реджи процедил сквозь зубы, – не считал. Эй! – ускорил шаг, чтобы догнать впереди идущих. – Может, хотя бы местность для начала разведаем? – Подойдем поближе – все ясно станет, – отозвался парень, который тут пытался руководить. – Если все сделаем быстро, эти кретины и спохватиться не успеют. Да не дергайся ты. Нас же больше. Реджи не дергался. В глубине души он был рад – тело и подогретый алкоголем разум просились в бой. Пусть даже в такой – нелепый, ненастоящий. И их действительно больше. Не дюжина, но восемь человек набралось. Вернее, семь человек и один идиот-пацифист. Вскоре осталось шесть. «Черти» на подходе к своим запасам не выставили часовых. Никто не патрулировал окрестности. Да и в целом свалка в нише среди голых раскаленных камней не тянула на укрепленный лагерь. Со стороны города ублюдки расставили медвежьи капканы – незаметные среди густой, изжаренной солнцем травы. – Осторожно! – успел выкрикнуть кто-то впереди. Почти одновременно с этим раздался короткий звонкий лязг. Клешни капкана сомкнулись – знакомый звук. Реджи вспомнил, как их инструктировали в Аризоне… И тут же забыл. Воспоминания выдуло из головы оглушительным протяжным воплем, эхом пронесшимся по горам. – Твою мать! Не ори! К пострадавшему кинулись всей толпой. Кроме Реджи. Он застыл, несколько раз моргнул, разгоняя хмельную дымку перед глазами. Мотнул головой. Какого черта тут происходит? – спросил себя. Что они – стадо неподготовленных, неорганизованных, чем попало вооруженных кретинов – здесь вообще делают? – Реджи! Пригнись! Кто крикнул – не понял. Но пригнулся – и очень вовремя, потому что воздух в нескольких дюймах над головой бесшумно всколыхнулся. Летающие в нем пылинки вспыхнули, макушку задело теплом. – Лазеры! – сдавленный девчачий голос. – У этих уродов лазе… И тут же раздался такой визг, что Реджи рефлекторно вжался в землю. Вдохнул ее запах, скрипнул угодившим между зубами песком. В животе булькнуло пиво. В висках застучала кровь. Визг оборвался всхлипом, и только тогда ноздрей коснулся приятным аромат поджаренного мяса. И чего-то еще – наверное, сожженного мощным тепловым импульсом тряпья. Их оставалось шестеро, а через несколько минут – вдруг пять. Парень, считавшийся у молодых старателей за главного, подскочил со стволом в руках. Охотничья винтовка не самое паршивое оружие, особенно если обращаться умеешь. И тот парень умел, Реджи не раз видел его в деле. Увидел и сейчас. Один из бегущих к ним торчков в рогатом костяном шлеме упал. Снова пальнув, главарь промазал, но третьим выстрелом заставил споткнуться и рухнуть в траву обходящего справа ублюдка. Пригнулся, попятился, выцеливая остальных. Реджи к тому моменту уже сам стоял на ногах, жал спусковой крючок. Пистолет-пулемет подпрыгивал, выстреливал короткими очередями. – А-а-а-а-а!.. – разносилось над холмами, перебиваемое хохотом и задорной матерщиной. Кто-то тихо поскуливал внизу, возле самых ног. – Твою мать, твою мать, твою мать… – раздавалось слева, перемежаемое стонами и кашлем. За спиной полыхало, тянуло гарью – лазером подожгло сухую траву. Сквозь сгущающийся дым было видно, как, сверкая светлой рубахой, с места перестрелки улепетывает пацифист. Он не идиот, понял Реджи. Идиоты – это все остальные. Никаких исключений. – Лежать, суки! Лежать нахуй! – И тут же застрекотала вражеская очередь, куда более честная, чем невидимые и бесшумные лазерные лучи. Предводитель старателей, резко обернувшись на звук, вскинул ствол, сделал неуверенный шаг… «Стой! Капканы!» – ударило в голову за секунду до того, как снова, бодро лязгнув, зазубренные клешни сомкнулись. Выстрелом из охотничьей винтовки, в последний раз прогремевшим в вечерних сумерках, не зацепило никого. – Я сказал, блядь! Лежать!.. Рожами в землю! На перезарядку не оставалось времени. Укрыться было негде. Реджи коротко вдохнул, выронил ствол и распластался на животе. К этому времени от опьянения и следа не осталось: алкоголь растворился в адреналине и понимании, что из совершенной идиотской затеи получилась… – Херня получилась, да? – услышал шепот справа. Повернул голову. Два перепуганных глаза смотрели на него из-за пучка травы. – Ну кто же знал… – Я знал. Я, черт возьми, знал. Это совсем не так делается. Вокруг шуршали чужие шаги, позвякивала чужая броня. «Черти», пришедшие за добычей, смеялись, переругивались, переговаривались. Смотрели под ноги, чтобы самим в капканы не угодить. Не трое, не пятеро. – Не так делается… – уже не шепот, а приглушенное злобное шипение. – Умник. Тебе-то откуда знать… – Откуда? Я… Я в Легионе Цезаря служил. Я знаю. А вы облажались. И я облажался с вами. Долбаный кретин. – Где-где служил? Врешь… – последнее, что услышал. Еще один выстрел прогремел прямо здесь, над самой макушкой. Взгляд напротив застыл, остекленел. Перед носом появились чужие ботинки. Реджи подобрался. Приготовился бить вслепую и сражаться за свою жизнь… – Эй, да тут баба! – радостно возопили рядом. – Целая баба! И вроде живая еще. Ботинки исчезли. Реджи медленно вдохнул. Дальше все было мерзко, грязно и страшно. Страшно, потому что это нормально – бояться за свою жизнь. Инстинкт, который можно преодолеть, заглушить, если впереди маячит сверхважная, достойная огромной жертвы цель. Перед Реджи в тот вечер не стояло никаких целей. Только выжить. И чтобы это сделать, он лежал, уткнувшись носом в песок. Старался не шевелиться. Даже лишний раз не дышать. Слышал тихие стоны и пьяный хохот – девчонку, умирающую от обширного теплового поражения, насиловали тут же, шагах в пяти. Срывали одежду – плевались. Переворачивали вниз лицом, чтобы не видеть огромный и уродливый, как понял Реджи по их разговорам, ожог. Она умерла. Перестала дышать под третьим или четвертым по счету. За ними были пятый и шестой – пока не остыла, говорили они. Пока не начала коченеть. «Чертей» оказалось больше, чем ожидалось. Реджи по голосам досчитал до семи, потом сбился. Надо было провести гребаную разведку, прежде чем идти на убой. Они пили: сквозь дым пробивался запах. Что-то крепкое, не похожее на пиво. Тот, кто у старателей был главным, кричал и бился в створках капкана, пока его искалеченную ногу щедро поливали крепким пойлом. Реджи знал, как это больно. Кто угодно начнет кричать. Чем подожгли – не видел. Медленно, замирая от каждого шевеления, каждого движения поблизости, отползал назад. Впереди, захлебываясь воплями, заживо сгорал его товарищ, которому уже ничем нельзя было помочь. Рядом раздались шаги – Реджи замер. Услышал позвякивание пряжек. Звук расстегиваемой молнии. На труп, который продолжал смотреть в никуда широко распахнутыми глазами, хлынула струя. Реджи зажмурился, сжал губы – вонючая моча мелко брызгала в лицо. Не рискнул ни дернуться, ни отвернуться. Притворялся мертвым. Если таковым не станет – отмоется. – Эй, тут еще живой! Заметили? Тело напряглось, нервы натянулись, зазвенели, как гитарные струны, – один из их компании иногда играл… «Приготовиться!» – раскаленным шилом в мозг. – Еще девка? – радостно и пьяно, шагах в десяти в стороне. – Да не, вроде пацан… Хотя на девку-то до хера похож! Хохот, какой-то стук, чей-то короткий вскрик. Не заметили. Его, Реджи, не заметили, и он, думая о проклятых капканах, снова пополз назад. Медленно, но уверенно. Дюйм за дюймом. Туда, где трава не успела выгореть. Даже с чертовыми капканами, разбросанными вокруг, у него есть шанс. Если не будет медлить. – Держи его… Блядь, да крепче его держите! Зубы… С-сука!.. – смачный удар из опустившейся темноты. – Зубы нахер повыбиваю! Через мгновение еще удар. И еще. Влажный хруст. Мычание и отчаянный плач навзрыд. «Не могу помочь, – стучало под черепом. – Прости, не могу. Не могу. Не могу!» На сколько уже сумел отползти? Футов на шесть или семь. Увидел сбоку что-то темнеющее в траве – взял в сторону. Настороженный капкан. «Тарелочку» не тронешь – не сработает, но лучше не рисковать. – А это… А там вроде еще один дохлый валялся. Куда пропал? Реджи беззвучно шепнул: «Дерьмо». Сердце скакнуло, дыхание перехватило… Время остановилось. Он только что лежал, распластавшись на сухой земле, вжавшись в нее лицом, – и в следующий миг уже стоял на ногах. Сосчитал: один, два, три, четыре… семь. Не ошибся. Семь ублюдков застыли в ночи обдолбанными истуканами. Метнулся вбок – на случай, если откроют огонь. – Эй! Это какого… Пригнулся и рванул через холмы. Вперед. К разноцветным огням. К неоновому зареву и мягкому свету уличных фонарей. Семь торчков. Наверное, он мог бы с ними справиться. Спасая собственную жизнь. Ярко представляя альтернативы. Смог бы одолеть их в ближнем бою, на короткой дистанции. С ножом, стволом, хотя бы простой дубиной в руках… Руки были пусты, а за спиной раздавались выстрелы и тихий, потрескивающий звук. Какие-то особые, сложные устройства, заставляющие энергетическое оружие изрыгать смертоносные импульсы. Чуть выше поясницы ударило, но Реджи даже не споткнулся. Лишь ускорил бег. В голове мелькнуло: наверное, когда он оторвется от погони, ему понадобится хороший врач. Откуда вообще у этих уродов такие крутые стволы? Того, кто на свое несчастье умудрился его догнать, он встретил точным, мощным ударом. Крепко сжатым кулаком, с короткого разворота. Прямо в не защищенный броней бок. Вложил всю силу, какую смог. Использовал инерцию и собственную массу. Сквозь ткань и кожу почувствовал, как под костяшками хрустнули, переломились и вошли внутрь чужого тела хрупкие нижние ребра. Отдернулся, встряхнулся и снова бросился бежать. Добивать не стал. Урод, скорее всего, сам сдохнет. Кровью истечет изнутри, и никакие стимуляторы не помогут. А его товарищи, с энтузиазмом палившие вслед, вроде бы начали отставать. Что-то кричали неразборчиво. Стреляли, но больше не попадали. И Реджи потребовалось время – считаные секунды – на то, чтобы сообразить: стреляют уже не в него. Движение и пальба потревожили обитающих здесь хищников. В темноте над холмами, зловеще трепеща оранжевыми крыльями, взлетело с полдюжины касадоров. Еще никогда в жизни он не бежал так, как в ту проклятую ночь. В котором часу перед ним распахнулись Северные ворота Фрисайда, Реджи не представлял. Небо над головой было черным. Вихляющая под ногами дорога – тоже. Неоновый свет должен был переливаться всеми цветами радуги, но вместо этого плыл и полыхал чернотой. И кровь. Кровь, ползущая по венам, тоже наверняка почернела. Загустела. Превратилась в яд – жгла, разъедала тело. Отравляла и заставляла плавиться мозги. – Эй, – кто-то шагнул от высоких деревянных ворот, к которым Реджи двигался с обреченной целеустремленностью. Поддержал под локоть, помог устоять на ногах. – Что стряслось? Вцепившись в чужой рукав, Реджи согнулся. Его вырвало на асфальт чем-то едким, горьким и, разумеется, черным. Жгучей болью, накатившей изнутри, захлестнуло с головы до пят. – Врач. Я з… заплачу, – губы, которые он попытался машинально вытереть, едва шевелились. – Нужен врач. Ранен. И… к-касад-доры... Над ухом выругались. Подхватили крепче. Чужие пальцы – будто лед. Показалось, что сама смерть коснулась. – Кто свободен?! Сюда! Здесь тяжелый! – голос охранника прогремел на весь спящий Мормонский форт. «Все. Все, ты дошел». Реджи запнулся. Мотнул заполненной бурлящим кипятком головой, и его стошнило снова. Жидким, солено-медным. – Только н-не надо… м-морфин. Я и т-так… могу, – сумел он все-таки выдавить и с облегчением отключился, едва в топкой черноте мелькнул ярко-белый халат.

***

На морфине он провел следующие семь дней. Потом еще две недели – без морфина казалось, что каждый дюйм, каждая клеточка в теле ноет. Ранения залечили, яд касадора, нагнавшего Реджи той ночью на самой границе города и пустырей, благополучно вывели. Обломок огромного жала извлекли из-под лопатки, но казалось – он все еще там. И яд, наверное, проник не только в кровь, но и в мышцы, кости, суставы. Без морфина выносить эту постоянную выматывающую, выкручивающую боль было совершенно невозможно. Маленькие, заполненные прозрачной жидкостью инъекторы стоили дешево и продавались на каждом углу. Реджи купил сразу пять. А чуть позже сходил и забрал у торгаша остальные – просто на всякий случай. Купил еду – она портилась, потому что болел живот и не было аппетита. Зато пустых бутылок из-под воды в квартирке накопилось немало – слишком часто хотелось пить. Через две недели, очнувшись после очередной тяжелой, пропитанной кошмарами и химией ночи, он добрался до ванной. Посмотрел в зеркало на посеревшее лицо. Простонал: «Че-ерт…» – и ткнулся влажным лбом в холодную отражающую поверхность. Кое-как умывшись и влив в себя бутылку очищенной воды, вытащил из-под ванны сверток-реликвию. Вскрыл. Ближе к обеду поплелся в Мормонский форт. – Мне нужна помощь, – сказал, разыскав среди палаток знакомое по прошлому визиту лицо. – Я наркоман. С этим можно что-нибудь сделать? Врач окинул его изучающим взглядом. Кивнул. Ответил: «Попробуем». Этого врача Реджи помнил хорошо: в прошлый раз он задавал много неудобных вопросов и ответы записывал на прикрепленном к планшету листке. Имя – Реджинальд. Фамилии нет. Родных и друзей поблизости – тоже. Родом из Аризоны – и это многое объясняет. – Я еще никогда не слышал, чтобы пациент в бреду бормотал на неправильной вульгарной латыни. – Аризона, – повторял тогда Реджи, надеясь, что ничем не успел себя по-настоящему выдать. – Там по-любому выучишь. А что, – через силу усмехался, – латынь сильно неправильная? – Полная чушь, – беззаботно подтверждал врач. – Но язык узнаваем. Ты был в рабстве? На твоем теле следы наказаний. Не считая множества других следов. – В рабстве? Нет… То есть… да. Вроде того. – Как оказался на свободе? – Я спал с центурионом. А потом он умер. И все так сложилось, что мне удалось сбежать… Шутка, – Реджи вымучивал из себя улыбку. Было чертовски неуютно делать это под пристальным взглядом из-под очков. – Просто шутка. Честное слово. На самом деле я бы никогда не стал… Неважно как. Главное… res nullius². Вот что я такое теперь. Не ручаюсь за точн… О черт, – фыркал и качал головой. Медленно отъезжал под воздействием очередной дозы морфина. – Наверное, это тоже какая-то неправильная латынь. Когда врач, закончив с расспросами, отвернулся и собрался уходить по своим важным врачебным делам, Реджи шевельнулся. Оторвал голову от подушки. – Доктор Геннон, – позвал. – А вы… Вы, наверное, много знаете. Языки, науку… разные вещи… Что означает «перейти Рубикон»? – Rubiconem transire. Это из истории, – глаза из-под очков снова уставились на Реджи. – Относится к давним временам. Еще до нашей эры. Великий полководец Юлий Цезарь, направляя свои войска в Италию, дошел до реки Рубикон, по которой проходила граница… – он запнулся, помолчал. – Это означает пересечь черту, из-за которой нет возврата. Потому что жребий брошен. Alea iacta est. Реджи прикрыл глаза. Обдумал. – Понятно, – вздохнул. – Река. Так просто. Значит, Колорадо и есть наш… Его Рубикон. Вскоре он, стоя на ногах сравнительно твердо, покинул Мормонский форт. А спустя две недели вернулся с полными карманами монет Легиона. Отдал их знакомому врачу и несколько следующих суток провел под капельницей. Почти ничего не ел – сразу тошнило. Пил воду – ее организм принимал охотнее, но тоже временами пытался отторгнуть. Похудел. Когда надевал штаны, приходилось туже затягивать ремень. На самом деле не хотел ни есть, ни пить. Больше всего на свете он мечтал добраться до местных запасов химии. Или хотя бы до ближайшего торгаша. Каждую минуту думал о морфине. Ночами видел сумбурные, тяжелые сны про морфин. И ничем – ни Пирсом, ни Легионом, ни даже воспоминаниями об отморозке Шоне – не мог выдавить чертову химию из головы. А ведь раньше оно срабатывало… – Сделаешь это, – сказали ему, когда он признался, что ни о чем другом и думать не в силах, – побежишь за дозой, и сюда можешь больше не возвращаться. Считай это своим личным маленьким Рубиконом. Понял? Реджи понял. Никуда не побежал. Выпросил сигарету у охранника на воротах. Сначала одну – отвратительную и на вкус, и по запаху. Потом вторую. Марк не лгал: мысли действительно становились легкими, хотя поначалу казалось, что от надсадного кашля выпрыгнут внутренности и взорвется к чертовой матери голова. С сигаретами стало проще на время забывать про морфин. Когда ему сообщили, что сделано все возможное и настала пора прощаться, Реджи осознал две вещи. Первая: в ближайшее время он вряд ли перестанет курить. И вторая: к старательству ему возвращаться совсем не хочется. Почти все, с кем он исследовал «наследие прошлого», погибли в ту глупую, полную «чертей» и касадоров ночь. И он сам явно способен на большее, чем лазить по помойкам, а потом распродавать найденное барахло. – Я благодарен, – сказал он руководителю Мормонского форта – симпатичной молодой женщине с прической, которая больше подошла бы рейдеру, чем врачу. – Вы так много сделали для меня… А у вас тут не найдется какой-нибудь работы? Заверил, что умеет драться. Владеет всеми видами холодного оружия. И стреляет неплохо – лучше, чем еще какой год назад. И если «Последователи Апокалипсиса» не хотят пользоваться услугами наемников для охраны… – Еще я умею читать. И писать, – Реджи смотрел на женщину, на палатки вокруг. На ворота, за которыми его ждала все та же паршивая, ни к чему не ведущая жизнь. – Даже на латыни. Хотя доктор Геннон говорит, что это какая-то неправильная латынь. Я бы хотел работать у вас, – окинул взглядом территорию форта. – Вы не убиваете людей, а помогаете им. Это… – Хоть какое-то разнообразие? – прозвучало как шутка, но женщина не улыбалась. – Нам здесь нужны медики, а ты явно не медик. Вот что, – она вскинула голову. Будучи ниже, каким-то образом заставляла Реджи чувствовать себя сопляком. – Возле «Красного каравана» есть здание. Медицинская клиника Нью-Вегаса. Отправляйся туда, спроси доктора Усанаги. Скажи, что я тебя отправила. Ей вроде был нужен человек для работы с бумагами. Возможно, вам удастся договориться. Ну, что стоишь? – она кивнула на ворота. – Тут недалеко. Смелее. Иди. И Реджи, еще раз поблагодарив, ушел.

***

Дороги. Извилистые тропы. Ведущие то напрямую, то в обход. По горам, по холмам и выжженным солнцем пустошам. Через пересохшие озера и утыканные кактусами равнины. Сквозь годы, штаты и границы. Неужели они все привели сюда? Человека, рано утром, еще до открытия, постучавшего в двери клиники, Реджи узнал не сразу. Даже когда тот стянул закрывающий лицо платок. Даже когда снял очки. Голос звучал иначе, а внимание приковывало необычное устройство на его левой руке – что-то сложное, технологичное. Какая-то электроника, с экраном, будто у маленького компьютерного терминала. Реджи никогда не видел такого, рассматривал с интересом первые десять, двадцать, тридцать секунд. Задавал стандартные вопросы, делал записи… А потом его вдруг прибило к администраторской стойке. Внезапным испугом. Узнаванием сродни шокирующему озарению. Реджи узнал пациента, однако тот смотрел на него будто на чужака. Так, словно перед ним просто какой-то парень. Спрашивающий, слегка заикаясь, про имя, возраст, аллергию и наследственные заболевания. Странный парень. Нервный. Буквы у него плясали, карандаш пытался выскользнуть, паузы между словами становились до неприличия долгими. В графе с именем Реджи кое-как вывел единственное слово: «курьер». Иных имен этот человек не помнил – ни одного из тех, которыми назывался. Просто курьер – кем же еще ему быть? – Доктор Усанаги примет вас через н-несколько… – вдох, выдох, – минут. Причина визита: тяжелая черепно-мозговая травма. Пулевое ранение в голову. Ретроградная амнезия – почти все, что было до выстрела, пациент забыл. Моторная афазия – речь давалась ему с трудом. Он долго думал, подбирая слова. Иногда заменял их другими, похожими по смыслу и по звучанию. Злился. Смущался. Тряс головой. Мог бы казаться жалким. Вызывать сочувствие. Но не казался и не вызывал. Реджи смотрел на него и не испытывал ничего, кроме беспокойства. Очень сильного беспокойства. Руки дрожали, и карандаш выскальзывал. И собственный язык заплетался, а слова застревали в глотке. Их приходилось выталкивать. Делать вид, что все хорошо… Заверять: все будет хорошо. Установка имплантата и еще какие-то процедуры, о которых с доктором придется договариваться отдельно, вернут воспоминания. Помогут нормально заговорить. Реджи не хотел, чтобы к курьеру возвращались воспоминания. Но одновременно и хотел – ведь это, черт возьми, единственное, что у них обоих осталось. Чужие воспоминания. Исчезнувшие, выбитые пулей из головы. Ниточка в прошлое. И в будущее. Особенно – в будущее. Если верить слухам, Цезарь уже почти перешел Рубикон. На закате, когда клиника уже закрывалась, а пациент, назвавшийся просто курьером, все еще находился внутри, Реджи домой не отправился. Он, к этому времени успокоившись и проиграв в воображении не один возможный сценарий, вышел на улицу. Остановился возле заплеванной урны. Ощущая в кармане тяжесть выкидного ножа, закурил.

***

– Ты спрашиваешь меня о будущем? Слушай, мальчик. Я тебе расскажу. Там, по другую сторону Колорадо, тысячи и тысячи воинов маршируют по пыльным дорогам. Бьют барабаны, звенят клинки, взмывают к небесам багровые знамена. Оружие Цезаря – его сильная и преданная армия – готово к бою. Vincere aut mori³, и пощады не видать никому. Все то, на что ты смотришь сейчас, заволочет дымом. Все, кого ты знаешь, будут преданы земле и огню. Вместо пошлых рисунков, призывающих к растлению плоти и духа, ты увидишь повсюду распятые на крестах тела, покрытые солью и спекшейся кровью. Вместо музыки будут звучать крики непокорных мужчин и женщин, плач их осиротевших детей. И когда это случится… Что? Ты снова это делаешь? Реджи, чья левая рука по-прежнему сжимала нож в кармане, изловчился правой извлечь сигарету из пачки. Теперь пытался прикурить на слабом ветру. – Дай-ка и мне одну. Курьер шагнул вперед. Реджи отступил. – Ты не куришь, – буркнул, но за пачкой полез. – По крайней мере, раньше ты не курил. – Я не помню этого, – пламя маленькой зажигалки осветило подсушенное солнцем лицо. Струйка дыма вырвалась изо рта вместе с кашлем. – Я не помню своего имени. Я не помню, курю я или нет. Какие напитки мне нравятся, какая еда… И тебя я не помню. Но ты стоишь здесь. Говоришь со мной так, будто мы хорошо знакомы. Делаешь вид, что ничего не боишься. А сам прячешь в кармане оружие, не зная, придется ли пустить его в ход. После второй затяжки он не закашлял. Помолчав, уронил: – Я не дам тебе повода, – и затянулся вновь. – Так… Черт. Ну вот, снова. Напомни, о чем я только что говорил? Эта штука, – опять коснулся виска, – работает. Но сказали, что нужно время. Мозг должен при… способиться. Научиться работать в… согласии. С ней. – Что-то про плачущих детей. И это совсем не похоже на… слияние. Или как там его. – Слияние? – курьер фыркнул и машинально, будто забыв об отсутствии волос, провел ладонью по лысой макушке. – Да… Вздор. Ничего не получится. Люди… Они везде одинаковые. Что здесь, – огляделся. – Что там, – кивнул на восток. – Живут прошлым. Верят в будущее. Придумывают богов и поклоняются им. Деньги, власть, азарт. Оружие. Демократия. Медведь, Бык, Марс… И великий Цезарь, сын Марса… Ложь. Цезарь не бог. Он даже не сын бога. Он такой же, как я или ты, человек. Легион существует, пока существует Цезарь. Но он стар, и даже престолонаследование не спасет… – Хватит, – отшвырнув окурок, Реджи раздраженно сплюнул. Повторил: – Хватит. Я уже слышал это. Слышал от тебя, и тогда ты сказал… – …что по всему Новому Западу разольется океан? Да. В нем утонут и Медведь, и Бык. Вот оно – будущее, о котором ты хочешь знать. Реджи открыл рот, чтобы ответить, но почему-то не смог. – Идеи утопичны. Боги вымышлены, – сквозь дым размеренно падало в темноту, и с каждым словом беззаботные интонации таяли, растворялись в подчеркнутом безразличии. – Но ради них люди идут на смерть. Из-за них дети теряют отцов. А отцы – своих сыновей. Я готов к потерям. Я согласен дружить со смертью. Но только не тогда, когда она столь бессмысленна. – Ты не помнишь. То есть ты, кажется, уже вспоминаешь… Но ты забыл, как все было на самом деле. Ты просто злишься. Или ты так скорбишь?.. Я не знаю! – Реджи едва за голову не схватился. – Не представляю, что ты чувствуешь, но… – Не злость. И не скорбь, – от чужого спокойного голоса завибрировало внутри. – Разочарование. Я очень разочарован, и кто-то за это ответит. Я уже знаю кто. Волоски на руках встали дыбом – должно быть, от холодного воздуха. «Вот теперь это Пирс, – пронеслась тоскливая мысль. – Снова Пирс. Чертов Пирс, которого даже пулей в башку не убить…» – Но зачем? – голос неожиданно сел. – Почему? Ведь если все получится… Если Цезарь перейдет Рубикон, то тогда… В итоге везде воцарится мир. Или вроде того. Что тебя не устраивает? Тонкие губы разъехались в знакомой улыбке. Подсветились последней затяжкой, прежде чем по асфальту рассыпалась пригоршня красных искр. – Мир? Ты думаешь, мальчик, что я хочу мира? О нет, – легкая усмешка. – Я хочу войны. Той, в которой Медведь будет повержен, а Бык умрет, захлебнувшись в его крови. Bellum internecium⁴ – вот что меня устроит. Они оба достойны красивой смерти, и я хочу такой войны, какой не случится, пока Цезарь жив. Уверяю тебя, война эта будет, но для начала… Я схожу вон туда, – легкомысленно кивнул в ту сторону, где привычно сверкала в ночи башня «Лаки-38». – Встречусь с тем, кто думал, будто сможет меня убить. А потом надо что-то сделать с этим, – провел ладонью, – лицом. Кажется, где-то неподалеку у меня был знакомый пластический хирург… Он тронулся с места. Безрассудно повернулся спиной – и Реджи покрепче сжал нож, о котором Пирс, черт бы его подрал, догадался. Просто сжал. Больше ничего. – Стой, – шепнул. Откашлялся, вдохнул побольше воздуха. Дернулся следом: – Да стой же! А дальше? Ты не сказал, что будет дальше. Что значит «пока Цезарь жив»? Что ты… Климент! Что ты собрался делать, черт подери?! Их разделяло шагов десять, когда тот остановился. Обернулся, недолго смотрел сквозь разбавленную искусственным светом ночь. – Я – Курьер, – произнес веско, поставил точку. – Имена из прошлого не имеют значения. Важно другое. Что бы я ни собрался делать, ни Медведь, ни Бык, ни Цезарь, ни сам всемогущий Марс… ни тем более ты с той игрушкой, что прячешь в своем кармане… Никто меня не остановит. Теперь я свободен. Буду делать то, что посчитаю нужным. Et nec dei intersint⁵.