Не поворачивай ключик

- Как думаешь, где мы? – Сонным голосом спросил Яо, едва находя в себе силы поднять взгляд на сидевшего напротив спиной к стене немца. - В карцере, видимо, - недовольно буркнул Людвиг, и уши будто резануло скрипом от этого слова. Его собственный – немецкий - язык подвел его, почему-то подумал он. Голова болела, видимо, после успокоительного, которое им вкололи еще в машине, чтобы не вырывались и не пытались бежать. Людвиг, впрочем, еще пытался если не сбежать, то хотя бы побить наибольшее число агентов, но Яо сидел на удивление смирно и почти сразу подчинился воле пленителей. Людвиг гадал, было ли это отсутствием воли китайца или наоборот – ее проявлением, демонстрацией смирения вопреки поднимающемуся в груди гневу. Впрочем, немец гадал недолго, он почти сразу почувствовал острое касание иглы в шею, и мир тут же расплылся, удаляясь от него, поглощаемый чудовищно пустой чернотой сна. - Давно мы здесь? – Так же тихо спросил Китай, опуская взгляд в пол и сцепляя подрагивающие пальцы рук. Немец не мог понять, то ли это в карцере было так холодно, то ли таковы были последствия – побочные эффекты, с которыми никто не считался – снотворного – жуткий мороз по телу и неконтролируемая дрожь. Немец без сил обхватил себя руками и вжался спиной в стену, подтягивая ноги к груди. - Часа два-три. Обычный срок действия снотворного. – Кое-как произнесли его дрожащие губы, и чем больше он осознавал, где находится, тем больше его начинало знобить, словно тело немца запускало какую-то диковинную программу по самоуничтожению. Китай переносил муки на удивление стойко, не трясся от мороза подобно Людвигу, а просто смотрел перед собой невидящими глазами, то ли пытаясь уйти в себя, то ли найти выход из их незавидного положения. - Тебе тоже хреново? – Плюнув на любезности, вдруг спросил Германия. Китай взглянул на него пустыми глазами и едва заметно кивнул. - Ши, - едва слышно ответил Ван, обнимая себя за плечи самым жалким жестом на земле. – После этого укола я проснулся смертельно уставшим. Они звери, если так поступают с заключенными. – Только две эти короткие фразы и ничего более. Яо явно не намеревался распространяться о своем самочувствии, или, быть может, в его привычки не входило жаловаться. Людвиг в ответ лишь скупо улыбнулся, гадая, что же получилось изобразить на лице дрожащими губами, и надеясь, что под этой дрожащей улыбкой не видно жуткой гримасы боли. Немец вдруг вспомнил, что ему самому некогда приходилось делать с попавшими в плен врагами. - Это ерунда. – Со знанием дела ответил он и поморщился, а жуткие воспоминания все не желали уходить из головы. Разрез. Тело – уже не человек – еще живое кричит, бьется, умоляет остановиться, вырывается, изгибается немыслимо, жутко, разве что не выворачиваясь наизнанку от жуткой боли. Удар. Мерзкий стук черепа о стену. Удар. Только начавшая закрываться рана снова расцветает алым закатом, стекает страшными слезами вниз, капает дождем со ступней. Говори! Стон – крик – шелест, даже не шепот, хрип сорванного голоса, подавленный всхлип и – внезапно громом – гортанный животный смех. Говори! Издевка в упрямых насмерть уставших серых глазах, жестокая насмешка победителя во взгляде на изуродованном лице. Людвиг проводит острым лезвием вдоль уже открытой раны, медленно, со знанием дела чуть вдавливает тонкое лезвие в плоть, проворачивает, растягивая губы в жутком оскале, и ждет, пытаясь разглядеть что-то в глазах пленного. Человек молчит, сцепляя зубы, дышит натужно, часто, с усилием, смотрит прямо в глаза – с ненавистью, болью и внезапно улыбается в ответ, смеется, откидывая голову назад, сотрясаясь всем телом, словно от рыданий. Людвиг режет. «Говори!» «Пошли в жопу, фашисты проклятые». Человек смеется – довольный – и даже больше не пытается отстраниться от ледяных касаний скальпеля, наоборот, улыбается все шире и как будто желает этих красных улыбок по всему телу, хрипит жутко, натужно, через силу выталкивая из себя смех. А Людвиг не сдерживается, выходит из себя, делает на истерзанном теле множество новых тонких ртов, а потом успокаивается, откладывает скальпель в сторону и отвешивает пленнику пощечину – спокойную, жестокую, пытаясь унять подкатившую к горлу ненависть. Голова откидывается в сторону сильно, резко, так, что хрустит шея. И опадает на грудь безвольно, длинные спутанные волосы свешиваются вниз, ненадежной завесой прикрывая лицо. Людвиг с ненавистью поднимает за грязные пряди поникшую голову, чтобы заглянуть в мертвые глаза – и под остановившимся взглядом видит жестокую теперь уже навсегда застывшую издевку-улыбку. - Это ерунда, - повторяет он, словно приходя в себя. – Это ерунда. Ерунда… - Германия! – Обеспокоенный голос китайца доносится до него откуда-то издалека, словно пробиваясь сквозь вязкую жидкость. – Людвиг. – Его трясут за плечо, вначале слабо, а потом сильнее и сильнее, но он не хочет возвращаться туда, к Яо. Он хочет снять улыбку с мертвого лица вместе с кожей. - Людвиг! – Он распахивает глаза от неожиданности и тут же щурится от яркого света, прикрывает лицо ладонью, растопыривая пальцы. - Яо. – Говорит он тихо. – Что они в нас накачали? - Не знаю, - Китай тут же возвращается к своему участку стены, продолжая дрожать, словно в припадке. Немец хочет предложить ему свою помощь, тепло своего тела, но слова замирают на губах. Никто не захочет его помощи после того, что он когда-то натворил. Иван их не спасет. Людвиг роняет голову на грудь, совсем, как тот пленный, бессильным жалким жестом. - Тебе нехорошо, - говорит китаец, не поднимая глаз, но, кажется, чувствуя состояние Германии. – Ты, должно быть, видел жуткий сон. У тебя были такие страшные и жестокие глаза… Германия прокашлялся, словно таким образом можно было прогнать обрывки воспоминаний. - Это был страшный сон, навеянный наркотиком, - он поймал себя на том, что пытается оправдаться, больше перед собой, чем перед Яо, но ведь тогда - тогда - не было иного наркотика кроме собственной ненависти, и, осознав этот простой факт, немец тут же сменил тему. – Нас скоро придут допрашивать? – Спросил он так, будто Ван мог знать ответ. Тот лишь издал тихий звук, похожий на смешок. - Зачем? – Слабо поднял брови он, стремясь расходовать как можно меньше тепла даже на самый простой жест. – Разве мы знаем что-то важное? - Ты шутишь? – Людвиг ощутил вдруг приступ неконтролируемого гнева и тут же постарался взять себя в руки. Он не позволит сну стать явью. Опять. – Мы – страны, - разбавил он словами разделявшую их пустоту. – Мы многое знаем. - Я имею в виду, что-то такое, чего не знают они. – Китай мотнул головой к стене. – Меня, например, особо в секреты не посвящают. – Яо выразительно обвел глазами стены, будто пытался сказать что-то самим этим взглядом, что-то такое, что нельзя было произнести вслух. Людвиг его понял, медленно кивнул. - Лет двадцать назад меня посвящали даже в ход ядерных разработок, - стараясь звучать непринужденно, сказал он, осторожным тоном прощупывая неведомые правила игры и оглядывая, как ему казалось, неприметно, белые мягкие стены в поисках камер. – А теперь у них свои секреты, у меня – свои. Китай довольно, и, как посчитал Людвиг, облегченно кивнул. - Мне страшно. – Вдруг сказал Германия. Слова сами, будто самостоятельные, слетели с губ, и обдумывать их было уже поздно. Китаец недовольно и даже как-то подозрительно покосился на товарища по несчастью. – Мне приходилось пытать людей, - через силу продолжил немец, сам не понимая, почему, для чего и отчего именно здесь говорит подобные вещи, - давно, - добавил он, как стеной отгораживаясь этим простым словом, - но вот объектом пыток я не оказывался никогда. Тем более, в руках этого повернутого колдуна, - Людвиг готов был сплюнуть, уже мысленно приговаривая Керкланда к медленной смерти сразу после того, как его выпустят. Как он это сделает, Людвиг не представлял, но оставлять просто так этот случай было нельзя. Перед глазами тут же предстал Иван, которого когда-то долго и упорно пытался сломить немец, и который непринужденно улыбался ему после всего пережитого без ненависти, словно не помнил, что Людвиг вытворял с ним в застенках. А теперь они надеются на помощь этого самого Ивана. Яо, возможно, тот и вызволит, друзья, как-никак, но вот Людвига вытаскивать у русского нет ни единой причины. Поменяйся они с Иваном местами, немец со стопроцентной вероятностью оставил Ивана загнивать в этом карцере, даже не попытавшись спасти. А потом радостно плясал бы на присвоенной ивановской земле. Немец длинно выдохнул, стремясь унять всполошившиеся бешеным роем обрывки некрасивых образов. - Как мы дали так себя обмануть? – Тяжело выдохнул Людвиг, закрывая руками голову, словно пытаясь загнать страшные, неприятные мысли, от которых от самого себя становилось тошно, обратно в голову, не дать им выплеснуться словами. - Мы были невнимательны. – Пожал плечами Яо так безразлично, словно все это происходило не с ним. Людвиг не знал, восхищаться ему китайцем или хорошенько потрясти или ударить его, чтобы привести в чувство. Конечно, здорово следовать этой его философии – сидеть у берега реки и ждать, пока по течению проплывет труп твоего врага, но бездействовать Людвиг не умел. - Нам нужно что-то сделать. – Заявил он так, будто нашел решение их проблемы. - Мы уже что-то сделали. – Глухо отозвался Китай. – И нам что-то вкололи, чтобы мы больше не делали чего-то. Людвиг не знал, смеяться ему или плакать. - Эй, там, - неожиданно для себя заорал он, непривыкший совершать необдуманные поступки, но не желающий - стращащийся - снова засыпать в этой обманчиво мягкой комнате, оставаться наедине с кошмарами прошлого, которые он так усиленно пытался вычеркнуть из собственной памяти. На нетвердых ногах он поднялся с пола во весь рост, размахивая руками перед воображаемой камерой. – Эй, я хочу сдаться и все рассказать! Китай округлил глаза, но тут же опустил голову, сокрушенно помотав ею из стороны в сторону. - Идиот. – Тихо шепнул он себе под нос, Германия уловил краем глаза движение его губ и в большей мере догадался, чем услышал, что произнес китаец. - Китай, - немец в два шага пересек небольшую комнатушку и присел рядом с Яо, широкой спиной загораживая обзор возможным камерам. Его глаза обрели прежний стальной блеск, отливавший уверенной силой и решимостью. – Я вытащу нас. Я заберу тебя отсюда, не бойся. – Немец видел перед собой невысокого хрупкого с виду мужчину и невольно забыл, что перед ним древний старец. Он взял восточную страну за плечи защищающим, утешающим жестом, стремясь унять собственную дрожь. Людвига испугало собственное заявление, и он явно нервничал – китаец, поднявший на него глаза, разглядел шаткое сомнение в глубине беспричинно сияющих глаз. - Я не боюсь, - спокойно сказал Китай, мягко отстраняя схватившие его сильные руки и глядя в пугающе и даже иррационально воодушевленные глаза Германии. Потом взгляд его изменился, медленно, наливаясь пониманием, и немец подался назад, увеличивая расстояние между ними. Во взгляде Яо было нечто такое, что заставило немца подняться на ноги и напряженно замереть. Китай будто и в самом деле понял что-то, и глаза его сделались нехорошими - грустными, задумчивыми и скорбными. На губах Вана легла горькая усмешка, такая редкая и неподходящая их очень неприятной ситуации. – Я не знаю, что будет, но одно могу сказать наверняка, - наконец произнес Яо, совладав с собой и выдавливая из себя жестокую правду. – Нам явно вкололи разные препараты. Возможно, экспериментальные. - Немец почувствовал пробежавший по спине холодок от этого предположения, но привычно не выразил ни одной эмоции на застывшем лице. Китай, вроде бы, собирался добавить что-то еще, но тут щелкнул замок - замок? - и страна передумал проговаривать мысль вслух. - Держись, - только шепнул Ван и устало откинул голову к стене, едва справа от него распахнулась идеально замаскированная дверь.