Не поворачивай ключик

Осень пела Ивану свои тихие желто-оранжевые песни, несла с ветром холодную свежесть туманного утра. Похолодало. В нежно любимом русским парке сегодня не было ни души, жестокий осенний холод разогнал всех ценителей прекрасно-яркой смягченной легкой влажной дымкой осенней природы. Иван вытащил наушники из ушей. Присел на лавочку в гордом одиночестве. Темное дерево обожгло холодом даже сквозь теплую ткань плаща. Россия поморщился, но намерений своих не изменил. Достал из-под полы альбом, выудил откуда-то из кармана наполовину сточенный карандаш и принялся переносить на сияющий чистотой листок красоту осеннего парка. Линии выходили то плавными, то резкими, словно подражая то мягкому туману, то внезапному порыву ветра. Иван все больше погружался в милый сердцу процесс, не слыша легких шагов. - Вот ты где, братик, а я тебя повсюду ищу. – Тонкий голос Беларуси сейчас был желанен ему меньше всего. Но выбора не было. Она – сестра, он всегда ей поможет, а раз Наташа пришла – значит нуждается в помощи. Хотя бы в его обществе. Ведь так? - Здорово увидеть тебя тут. – Он солгал, но лишь наполовину. Сестра отвлекала его, мешала сосредоточиться. Не позволяла ему до конца прочувствовать то, что делает. - Спасибо, - мило улыбнулась сестренка. Такую Беларусь Ваня любил. Такую – готов был душить в крепких объятиях до бесконечности. – Опять рисуешь? Иван кивнул, хмуро взглянул на погрустневшую вдруг природу из-под бровей. Спрятал альбом под плащом, сунул карандаш за ухо быстрым привычным движением настоящего художника. - Что-то не рисуется. День такой, что ли?– Нехотя сказал он. Не говорить же, что причиной всему стала его сестра. Ну не мог он рисовать при ней. Как будто это что-то личное, постыдное, не подлежащее чужому взору. - У тебя плохое настроение, братик? – Участливо спросила Наташа, забавно заглядывая Ивану в глаза. - Мне, - он потянул время, подбирая подходящее слово, могущее лучше всего описать его состояние в тот миг, - пасмурно, - неопределенно отозвался Иван, стараясь не встречаться с сестренкой взглядом. – Что-то мне сегодня на сердце нелегко, Наташенька. Давит что-то. В подтверждение своих слов Россия схватился за левую сторону груди, скомкал теплую ткань в сильной руке. Едва заметно поджал губы. Не показывать. Не показывать! - Не бойся, Ванечка, я с тобой. – Наташа с готовностью сжала его руку двумя своими, цепляясь своими цепкими пальчиками за его кисть, как утопающий за соломинку. - Ты всегда со мной, что бы ни говорила и ни делала, и я всегда с благодарностью помню об этом, - зачем-то сказал Ваня, растроганный поддержкой сестры. Внезапно нахмурился. На душе посерело. – Ведь ты тоже почувствовала это? Поэтому пришла? Наташа кивнула вместо ответа, прижав свою длинноволосую голову к надежному плечу брата. Ей было так грустно и так тоскливо, что даже обычные мысли женить на себе любимого братика не приходили сейчас в голову. Тяжело дышалось Наташе. Тревожно. - Иван, - к ним подошла Украина, пристроилась с другой стороны от русского, нежно и аккуратно приобняла, будто не решаясь на более открытые и сильные объятия. Сама себя сдерживала. Не позволяла. – Грядет. – Кратко сказала она. Все промолчали. Поняли, что имела в виду старшая сестра, всегда чувствительная к подобного рода вещам. Она вообще была чуткая к чужим бедам и готовая прийти на помощь. Их такая родная и такая далекая сейчас сестренка. - Как думаешь, мы ведь это переживем, Украина? – Зачем-то спросил Россия. Он так давно не называл сестру по имени, что почти разучился это делать. Украина все, да Украина. Той тоже было больно отдаляться от брата, плакала по ночам, называла в отместку официально Россией. Скрывала за злорадной улыбочкой тянущую пустоту в груди. - Сестренка? – Переспросил Иван. Украина мотнула головой, отгоняя дурные мысли. Сестренка! Какое сладкое и какое грустное слово. Ладно. Оставим раздор на потом. Проблемы, что их ждут, не терпят разногласий. В прошлый раз они добились победы лишь совместными усилиями. Ване не удалось справиться с Александром самому. Да и никому бы не удалось одолеть его в одиночку. - Мы справимся, брат, непременно справимся, как справлялись раньше. Ты мне веришь? – Старшая сестра решилась-таки покрепче сжать брата в утешающих успокаивающей лаской так недостающих Ивану объятьях. - Верю, - не раздумывая кивнул Иван. – Справимся. Пруссия стоял за их спинами и молча слушал, не совсем понимая, о чем речь, но стараясь запомнить каждое слово. Да что это на них нашло? Как это Иван - боится? Прусс стоял за их спинами в глубокой задумчивости, пытаясь угадать причину их разговора. Должно было случиться что-то по-настоящему важное, чтобы снова собрать их маленькую семью вместе, ведь так? Легкий укол боли вспышкой мелькнул в сердце. Ему, Гилу, сейчас ведь не с кем вот так посидеть, осознать наедине с невидимым собеседником, что пусть они и ссорятся, но все равно - семья. Можно, конечно, написать или позвонить Людвигу, обсудить свои проблемы в обычном для Германии деловом тоне. Можно рассказать о своих тревогах и бедах всегда внимательно слушающему Ивану, который непременно поддержит и даст какой-нибудь совет, а то и вступится, если надо. Вот только не с кем поделиться по-настоящему. Некого в самую душу впустить. И от этого вдвойне горько. С кем он, Гил, может вот так запросто присесть на лавочку, в чьих объятиях может утонуть, почувствовать себя в безопасности и родном забытом уже тепле? Гилберт с трудом вынырнул из бездны своих горьких мыслей, заново вслушался в разговор. Он оставит свою боль на потом. Сейчас у стран явно наклевываются проблемы посерьезнее. Гилберт на несколько секунд перестал вслушиваться в слова, но слушал лишь их звенящую искренностью заботливую нежность. Беседа стран в таком ключе была довольно милой. Только вот тон беседы Гилу совсем не нравился. Россия склонил пепельноволосую голову к плечу украинки, обеими руками обхватив плечи своих сестер. Прусс почти видел, как он улыбается своей неизменно милой теплой улыбкой, тая в их родных нежно обнимающих руках. Иван позволил себе молча насладиться их необходимым как воздух обществом. Роскошь, дозволения на которую у Гилберта, увы, не было. Поняв, что подслушивать больше нечего, прусс направился быстрой размашистой поступью в обратную сторону, не особо заботясь о том, чтобы не быть услышанным. Страны все еще были заняты горькими в своей сладости объятьями, скорее прислушиваясь к своим чувствам, чем выражая тревожные мысли вслух. Пруссия уже достаточно далеко удалился от них. Ветер благосклонно унес в сторону его легкие шаги.