This war of mine

Сталь между пальцев, сжатый кулак. Удар выше кисти, терзающий плоть, Но вместо крови в жилах застыл яд, медленный яд. Разрушенный мир, разбитые лбы, разломанный надвое хлеб. И вот кто-то плачет, а кто-то молчит, А кто-то так рад, кто-то так рад!

Долго пробыть в стенах школы не удалось – появилось высшее командование в лице капитана с сопровождающими, и журналистку мягко, но настойчиво выпроводили из здания под предлогом того, что, дескать, становится небезопасно. Судя по тому, что Марика услышала за своей спиной буквально через пять минут после того, как переступила порог – звуки выстрелов и взрывы гранат, - ее уход был действительно своевременным. Короткими перебежками, пригибаясь и периодически замирая на месте, журналистка двинулась в сторону жилых кварталов. Красный светоотражающий жилет с надписью «Пресса» был слабой защитой, хотя по всем правилам должен был служить своеобразной меткой того, что в эту цель стрелять нельзя. Ага, нельзя, подумала Марика. Как же, как же. Общение с защитниками здания оставило неприятное послевкусие – война словно пробуждала в людях их самые темные и мерзкие стороны, превращало вчерашних мам и пап, сестер и братьев в безжалостных убийц. Страшно было видеть, как молодые парни остервенело отстреливаются из окон, бормоча себе под нос матерные скороговорки. Страшно было видеть, как девушка, которой нет и тридцати, швыряет в дверной проем гранату и тут же падает за ближайшее укрепление, прячась от взрыва. Страшно было наблюдать, как война калечит тела, умы и души, но ничего сделать с этим Марика не могла. Равно как и никто не мог. Журналистка слабо надеялась, что в жилой части города, утром еще практически не затронутой обстрелами, все спокойно, но надежда эта рассыпалась в прах, как только девушка достигла окраины первого квартала. Смерть добралась и сюда. Газоны были перепаханы колесами военных машин, стены некоторых зданий обвалились, осев грудами бесполезного мусора и битого стекла. Там и сям из того, что раньше было стенами, а теперь превратилось в кучи мусора, торчали элементы домашней обстановки и бытовой техники – несколько клавиш небольшого домашнего пианино, угол телевизора, какая-то цветастая тряпка, то ли штора, то ли домашний халат... Журналистка зажмурилась и отвернулась на несколько секунд. Ко многому можно было привыкнуть за время войны, но видеть тонкую детскую ручку, словно бы умоляюще протянутую из-под кирпичных обломков, было по-прежнему жутко. Из оцепенения Марику вывело появление двоих людей в камуфляже. Эти бойцы были куда более злы и потрепаны – на запыленных лицах виднелась многодневная щетина, а униформа не несла на себе знаков различия. Повстанцы, догадалась журналистка. -Эй, тебе чего? – кажется, корреспондента ожидал куда более грубый прием, чем полутора часами ранее в школе. Солдаты смотрели взглядами диких зверей. Черта с два, пронеслось в голове Марики, я позволю с собой так обращаться. Она наклонила голову и глянула на подошедших исподлобья, скользя взглядом по осунувшимся лицам. -Марика Бекк, военный корреспондент, делаю репортаж о текущем конфликте. Хотелось бы получить ваши краткие комментарии. -Еще одна из этих ищеек, стремящихся урвать кусок пожирнее, - стоящий справа боец сплюнул и зашарил по карманам, что-то ища. – Думаешь, мы тебя кормить будем или рассказывать что-то? Шла бы ты отсюда подобру и поздорову, пташка, - рука его нехорошо дернулась к пистолету, и Марика напряглась. – Знаем мы вас, «мирных жителей». Продаетесь этим защитникам демократии за банку тушенки и шоколадку, а потом только отвлекись – диверсии, взрывы, гранаты, а вы что, а вы ничего, просто мимо проходили. -Уймись, Бармалей! - короткая и веская фраза от соседа заставила ополченца замолчать. – Марика, добавлю от себя. Ситуация сейчас тяжелая. Противник плотно занял городской центр, сейчас мы пытаемся выбить его оттуда, но не получается пока ни черта, - солдат пожал плечами. – В жилых кварталах идут бои, с утра был авиаудар... много погибших. Мы держимся – и черта с два мы отдадим этот город несущим сюда эту псевдодемократию. Можешь так и написать, в газету, или куда ты там репортаж собираешь. -Да какого черта ты ей все это рассказываешь, начальник! Две пули и все, ее больше не найдут. Ясно же, что она информацию для них вынюхивает, Князь, ясно, как божий день! – Марика попятилась назад, готовая в любой момент бежать или отпрыгнуть в сторону. Дело принимало совершенно нежелательный оборот. -Еще раз повторяю – уймись! – боец с говорящим то ли позывным, то ли прозвищем «Князь» повысил голос. Видно было, что он привык командовать. – Если ты это сделаешь, я лично отдам тебя под трибунал. Совсем ошалел? Расстреливать местных жителей – последнее дело, и я уже не говорю о военных преступлениях. Возвращаемся на позицию. Журналистка выдохнула и подняла камеру. Щелчок затвора, другой, третий – и в матрице памяти фотоаппарата остались образы двух солдат, идущих по перепаханной взрывами дороге и о чем-то ожесточенно спорящих. До Марики долетали только обрывки слов. «Мирные...», «пора вводить пропускной режим», «да расстреливать их всех к чертям», «совсем озверел»... «чертова война». С последним словосочетанием она была ой как согласна.