Добро пожаловать в новый мир

      Пару лет назад — нет, всё-таки очень давно — мир ничем не отличался от сегодняшнего дня: ты не просто самостоятельная личность, а эксплуатированный работник; жалкое пустое место, названное в честь тебя и собирающее копейки для бездумного существования в Сеуле. Ни талант, справедливо заложенный в тебе с рождения, ни острый ум, который стоило бы подпитывать, не помогут заработать лишние несколько тысяч вон для себя же, бедного студента. Один из них даже пожалел, что выбрал учёбу. Ничего не ранило так, как то, что жаждущая гармонии душа вообще выбрала это тело не в тот год рождения. Оптимизм здесь не сыграет никакой важной роли.       — Намджун-а, доделывай быстрее, а потом уже пойдём обедать! Я так устал, — с нервным надрывом произнёс мужчина средних лет, вытирая смятой тряпкой мазутные руки.       Но тот его не слышал: каждый раз, когда спина немилосердно давала о себе знать, Намджун лишь кривился и снова погружал валик в ведро с акриловой краской. Может, даже и пропыхтел какую-то грубоватую колкость и прокашлялся пару раз от едкого запаха, бьющего в ноздри. Ему не хотелось ни есть, ни спать, ни разговаривать с бригадой, только стремился как можно быстрее уйти отсюда с мизерной получкой и больше никогда сюда не возвращаться. Правда, второе желание выходило за рамки дозволенного. Любое желание, которое бы вывело Намджуна из состояния вечного стресса, пожиравшего не только внутренности, но и ту самую душу, никогда не воплотится в жизнь с такой-то зарплатой.       — Хорошо! — громко крикнул он сквозь острую перхоту и больше ничего не добавил, даже когда его спросили, сколько он будет ещё возиться с фасадом.       Намджун прошёлся рукавом по вспотевшему лбу и неясно пропыхтел, параллельно стирая с глаз выступившие от краски слёзы. Выгоревшая жёлтая форма, прилипшая к коже и впитывавшая влагу не знающего усталости тела, не давала лишний раз продохнуть. Только грудь со спиной без остановки чесались. Никакой мысли сожаления, идущей след в след за рабочими днями Намджуна, не возникало в голове. Вообще парню было сложно себя корить: точнее, он чисто не умел этого делать.       Он пообещал себе точно: закончится на валике краска, потом тут же спустится обедать, а то упадёт в обморок от солнечного удара. Каждый раз, когда он себя уверял в чём-то, моментально забывал обещание и на автомате склонялся к ведру.       Только странный скрежет смог оторвать Намджуна от интенсивной работы, и он остановился, внимательно прислушиваясь. Простояв с несколько секунд, он потряс головой и постарался избавиться от наваждения. Он только сделал шаг назад, чтобы переместиться на конец люльки, как тут же усилившийся звук раздался сверху, где была закреплена консоль.       Намджун устремил взгляд вверх и сильно сощурился от слепящей золотой шлюмки на фоне выцветшего неба, пытаясь определить, что это такое было.       Он кое-как проглотил скопившуюся слюну и провёл ладонью по вспотевшему на жаре лицу. Всё равно для предусмотрительного Намджуна неясный лязг так и остался тайной, ведь консоль никак не могла быть неисправной. Даже если жизнь и пыталась как-то растормошить Намджуна не просто подозрительной деталью, выводящей из спокойствия, но и что-то подсказать, то страховочный трос и ловитель никогда не подведут.       Время всё давило на Намджуна, загоняя в рамки и прося стуками идущей стрелки отпустить ручку валика. Он повернулся лицом к миру, чтобы высмотреть мелькающего старшего маляра и воодушевлённо крикнуть ему: «Всё!»       Раздался хлыст, будто гибким прутиком ударили по консоли.       Намджун еле удержался на ногах, когда люлька стремительно принялась коситься вниз.       При наклоне люльки он зацепился за перила, чтобы не скользнуть вниз к открытому краю.       Сердце чуть ли не остановилось, полетев вниз вслед за инструментами. Намджун услышал грохот при ударе люльки об соседний балкон, во всё горло закричал, цепляясь за перекладину:       — Джунсо-хён! Джунсо-хён! — и выплёвывал в раскалённый воздух зов о помощи, сжимая ладонями горячие перила. Но он никого на земле так и не заметил.       Вздёрнув голову, он заметил один уцелевший трос, держащийся на последнем издыхании.       Волей-неволей он сучил ногами, пытался найти опору. Он надеялся дотянуться, зацепиться за трос и взобраться на крышу. Намджун приподнялся на руке и мигом поймал спасение мёртвой хваткой.       В голову резко ударило, и пелена перед глазами совсем выбила из Намджуна внутреннюю тормозную систему. Ему стало труднее дышать, но инстинкт выживания уже сам руководил конечностями. Как бы он ни пытался заставить себя выпрямить ноги, они то и дело сгибались. С кряхтением он отцепился от проклятой перекладины люльки и пытался хотя бы опереться об край носком обуви, но рука не выдержала вынужденного виса.       Джунсо не успел добежать с другой стороны улицы на стройку и остолбенел при виде висящей на одном тросе люльки. Теперь уже совсем взбалмошный, он ринулся к лежащему Намджуну, не надеясь на конец.       Тут же неведомая сила будто бы повалила мужчину набок, отбросив того на несколько метров. До сих пор плохо соображая, что произошло, он только собрался приподняться, как вдруг раздался над ним голос, как карающий гром:       — Что вы, ачжошши, сидите? Не видите, что больному нужен доктор в приказном порядке, а?!       Джунсо моментально развернулся сидя, смотря снизу вверх на незнакомца. Он держал руку козырьком и, кое-как проглатывая слюну, всматривался в засвеченное лицо. Спокойное в позитивном смысле этого слова физиономия словно бы сложилось в неотзывчивую улыбку, а протянутая рука тут же заставила Джунсо трястись, как осиновый лист, и не сметь лишний раз вдохнуть. Ему казалось, что он совсем сошёл с ума и Намджун вообще не срывался с большой высоты. Дошло.       — А доктор-то здесь, как предвидел, — безоружно улыбнулся незнакомец, невзначай поправив развязавшееся кашне. Из кармана доносился колобродящий удар монет друг об друга. — А помощь надо официальненько оформлять!       Ничего не понявший Джунсо раскрыл рот в изумлении и не успел возразить, как тут же чуть ли не под нос засунули лист бумаги и открытую баночку. Незнакомец тряхнул листом, призывая немедленно взять предложенное и выполнить неизвестное указание. Трясущимися руками Джунсо выхватил лист: он переворачивал его и вчитался в возможно очень бледные чамо, но так на нём ничего не увидел. Чист, пуст, но одновременно какой-то тёмный, нехороший. Джунсо сетовал, что мушки, прыгающие перед листом, мешали анализировать, и оторвался изучать бумагу, завертевшись на месте при фразе идущего к Намджуну доктора:       — Окуните в палец краску и поставьте отпечаток куда хотите. Совсем с ума сошедший Джунсо, уверовавший в странность произошедшего, выполняя слишком много лишних движений, полностью окунул большой палец. Он ногтем скоблил дно, чтобы кумачовая краска, стекающая по подушечке, не бледнела вместе со стёршимися чамо. Джунсо поставил смачный отпечаток на бумаге со всей дури так, что ладонь, с которой свисал большой лист, призывающее заныла.       Только Тэхён ухмыльнулся, когда озорную песнь ударяющихся друг о друга пистончиков ботинок прервало падение с мешочным призвуком. Он хитро ухмыльнулся, поймав бумагу, покрывшуюся красными овальными отметинами, вытянутой над взъерошенной макушкой рукой.       — Отдыхайте, ачжошши. Сначала договор, а потом уже волшебство, тс, — отчеканил он и затем громко цокнул языком. Уголки губ застыли в немом ожидании, словно цепные псы, готовые по команде хозяина сорваться на добычу. — Раз.       Из бездонного кармана пиджака с задранными лацканами он выудил две бутылочки, вполне идентичные друг другу. В одной из них прозрачная жидкость живуче бурлила, а пузырьки, надуваясь, как кольца запертых в сосуде змей, тут же глухо лопались, чуть ли не разбивая стекло. Незнакомец прикрыл глаза, насвистывая заевший в голове мотивчик, и немного сошёл с траектории направления. Когда в голове раздался неведомый щелчок и губы прошептали заветное: «Два», — молодой человек затормозил и причмокнул, неодобрительно посмотрев то ли на пародию недавнего человека, то ли на месиво из мышечного фарша и раскрошенных костей. Доктор сделал пару шагов назад, чтобы не наступить на серое вещество, бренно растёкшееся по асфальту. Незнакомец озадаченно почесал переносицу и затем потёр подбородок запястьем, ничуть не кривясь.       Складывалось такое ощущение, что доктор видел слишком много несчастных случаев, совсем никем не заслуженных. Лишь только воля случая повесила тяжеловесную медаль на поднимающуюся грудь, а потом смертельный дар булавкой проткнул сердце.       Закусив крупные щёки, незнакомец перевёл взгляд на только что вытащенные бутылочки, интенсивно их взболтал и удовлетворённо сощурился. Он встал на колени, кое-как найдя место, где нельзя было испачкаться. С каким-то разожженным пожаром, который долгое время не был всепожирающим, он посмотрел на соскоблённые скулы, застывшие перед последним страхом, выгравированным ужасом.       — Три, — будто вдыхая жизнь в скривленный рот, прошептал он и поднёс к бледнеющим губам горлышко бутылочки с тёмной, но спокойной жидкостью. Незнакомец оттянул нижнюю губу Намджуна, и тонкая струйка, окружённая острым чадом, стекала по разбитому подбородку.       Кровь с серым веществом, образовавшаяся глубоким озером, не растекалась вширь, а потекла обратно к голове, словно открытые раны жадно всасывали её. Кости скрывались под моментально затягивающимися переломами: спрессованные рёбра восстанавливались в здоровую грудную клетку. Свезенные при падении руки и ноги, раны которых виднелись в разорванных рукавах и штанинах, даже не смели зарубцеваться, потому что от них не осталось ни следа.       Радость, разожжённая неведомыми чудесами, совсем вывела незнакомца из спокойствия. Он то и дело становился громче после каждой заживлённой царапины, наблюдая за истинным воскрешением. Дождавшись, когда последняя рана живёт, он приступил разливать прозрачную жидкость из второй бутылочки. Он лил так же лил тонкой струйкой, но затем с истерическим смехом просто окропил восстановленное туловище оставшейся половиной в жесте нетерпения.       Веки Намджуна начали дрожать, но не открывались. Незнакомец задержал дыхание и приоткрыл рот, приподняв голову. Он боялся лишним движением спугнуть момент второго пробуждения. Вот он уже слегка сощурил нос, и поперечные складки исполосовали лоснящийся здоровьем лоб. Когда безудержный хохот заполонил строительную площадку, Намджун, снова ударенный током, пробудился от смертельного сна, широко распахнув глаза. Солнечный свет неистово выжигал сетчатку, пока тот вставал, кое-как находя опору. Намджун недовольно сощурился, дотронувшись до целой головы.       Краем зрения он заметил молодого человека, сидящего возле него на коленях, и развернулся к нему сидя. Держа вес на руке, он вертелся и рассматривал строительную площадку с удивительным интересом. Его лицо заметно вытянулось в непередаваемом испуге, когда взор Намджуна упал на висящую люльку.       — Разве так выглядит ад? — спросил он у таинственного незнакомца, точно зная, что этот человек даст ответ.       — А ты умеешь танцевать?       — Я?.. — нехотя ответил Намджун, вовсе не ожидавший такой поворот. Он дотронулся до грудной клетки и ощупывал её там, где сердце по-сумасшедшему стучало, аккуратно, осторожно, с недоверием. — Нет…       Незнакомец запрокинул голову назад и развёл руками в стороны, отчего Намджун посмотрел на него ещё озадаченнее.       — Вот видишь, Смерть, он с тобой не танцует, поэтому его падение оправдано! — закричал молодой человек во всё горло, тряхнув длинной шевелюрой. — А теперь я покажу тебе Рай.       Рай оказался хуже того, что Намджун увидел, как говорится, в конце туннеля.       Он до сих пор не разгадал загадки, предложенные этим невыносимым, но одновременно самым загадочным человеком во всей Вселенной, если не меньше. Он звался Тэхён, но усиленно поправлял Намджуна на «Тэ-Тэ», что того раздражало до синеющих зажатых кулаков. Бывало, что он замахивался на Тэхёна, прижимая того к стене и подпирая рукой горло. Естественно, глава департамента криво улыбался и не переставал вставлять весёлые ремарки. Только ему было смешно от них, и больше никому другому.       Как бы Намджун люто ненавидел его, как бы он ни разбивал костяшки об стены без окон и дверей, как бы он ни выл по ночам и ни пугался любезно представленного нового мира, он…       …он считал Кима Тэхёна единственным, кто был способен ответить на все вопросы. Естественно, по старому доброму правилу «один в день». Кто сказал, что человек, воскресший сразу же, будет настолько терпелив, что будет соблюдать неизвестно какие правила, придуманные сумасшедшим?       Не таким уж Намджун был и глупым, раз имел хоть малейшее представление, что на самом деле есть смерть. Когда он наконец открыл глаза, сразу удивился, почему его тело не в пекле или где оно должно было располагаться по христианским канонам. Так зачем Тэхён его воскрес, если судьба сама знала, когда кому уже давным-давно пора в мир иной, а не протирать малярские штаны на стройке. Всё же Намджуну казалась такой нелепой смерть во время работы. Говорили ему, что он когда-нибудь доработается, жадный.       Суть сделки была ясна, как день. В конце концов, кто просил Тэхёну воскрешать того, кто уж точно не мог попросить по известным причинам?       Как он догадался, что Намджун до момента падения хотел жить?       Намджун понимал, что Тэхён не простой человек, каким он желал казаться. Он наверняка специально устраивал этот цирк, умел дрессировать зверушек, даже клоунов не держал. «Затратно ему с шутами возиться, а?!» — кричал внутри себя он, разбирая неясного происхождения атрибуты, с помощью которых надо драться с прочей несуществующей нечистью. Он так и не понял, что люди — теперь уже оставшиеся в далёком прошлом, а именно зарытые под холодной Мать-Зёмлей — имели в виду под «завалить великана на Халласане» и «накорми утопленниц их же мёртвой икрой».       Единственное, что он понимал перед заданием, — как люди живут и не понимают, что у них творится перед носом? Даже он, будучи бывшим гражданином мира, не знал, какая чертовщина на самом деле поглотила мир. Шла мистическая война, и люди о ней никогда не узнают, потому что слепы и потеряны.       Было непросто разобраться со всем тем навалившимся на его опущенные плечи. Некогда гордо выпрямленная спина и — как бы банально ни звучало — стройный стан позабыли, что значит быть отдохнувшими и принадлежать здоровому юноше. Его внутренняя война начиналась ровно тогда, когда другие начинали вопить, что их главное предназначение в этой жизни — рубить чудовищ, проклинать обратно чертей и чуть ли не изгонять дьявола. Намджун так и не понимал, почему до сих пор Тэхён сидел в своей полуразрушенной комнатёнке, именуемой кабинетом, и безмятежно улыбался в пыльную пустоту.       Когда-то в департаменте было с пятьдесят человек, и все они были как на подбор с причудами, поэтому Намджун со своей главной странностью жизни не вписывался в их стройный ряд. Он слишком хорошо видел насквозь каждого, приходившего на месяц. И только спустя время, отработав свой долг, не все сделочники возвращались домой. Но парадокс заключался в том, что те, кто остался после отведённого месяца без уговоров Тэхёна, заметно преобразовывались и представлялись перед Намджуном другими людьми.       «Неужели это и есть новый мир? И зачем он мне такой нужен? Господи, дай ответ!»       — Вот это у меня осталось от прошлой службы, как говорится.       — Наверное, трудно быть копом?       — Не труднее быть богом, — в рифму ответили Намджуну.       Намджун крутил пистолет на пальце, вдетом в кольцо, и, некультурно присвистнув, дружелюбно усмехнулся. Он навряд ли держал в руке оружие, так как корейский закон не одобрил бы его излишнее любопытство. Юноша схватил пистолет другой рукой и осмотрел со всех сторон. Затем Намджун погладил по рифлёному барабану и, как получивший новую игрушку ребёнок, переводил взгляд с другого молодого человека на разработку по образцу «Браунинга 1900», как объяснили заранее.       — И до сих пор все пули в магазине? — с неподдельным интересом загорелся желанием узнать про особенности работы «Модели 64».       — Не все, а где-то пять-шесть… Давно им пользовался, ещё до департамента. Хм, а вот скоро ж решать будем, расторгать сделку или нет… Вообще, магазин рассчитан на семь патронов. Неподвижный ствол, массивный затвор… Всякое бла-бла-бла, — холодно — отчасти даже с отшлифованным профессионализмом — объяснил собеседник, вальяжно подпирая ногой стену ванной комнаты. Он безучастно засунул руки в карманы потрепанных джинсов и снисходительно наблюдал за неумелыми действиями Намджуна.       В неплотном кармане ярко загорелся синий огонёк. Молодой человек демонстративно закатил глаза и, казалось, уже знал, что сейчас будет.       — Айщ, снова!.. Джэын-нуне снова от меня что-то потребовалось. Так, давай, бывай.       Намджун только-только успел оторвать взгляд от предложенной вещи, а уже оборонщика отряда и след простыл. Он бы и поспешил тут же притормозить товарища и попросить забрать пистолет, но снова взгляд приковался к роковому оружию. Очарование вновь околдовало его взор, соединило много мыслей в одну большую и самую непоколебимую.       Он прошёлся по всему мужскому крылу и даже не постеснялся заглядывать в комнаты, зная, что там мог кто-то находиться. Даже если бы там кто-то и сидел, Намджун мог бы выдать какой-нибудь бред в виде незначительной просьбы, потому что в этом деле у него не было равных. Убедившись, что все либо на заданиях, либо у шаманов, либо переместились с жилого крыла в другое помещение, он устремился обратно в ванную настолько быстро, что у него по дороге пару раз ноги цеплялись одну за другой.       Закрывшись на крючок, он рванул к умывальнику и включил воду. От струи шёл насыщенный пар, и Намджун глубоко вдохнул спёртый воздух, утирая с лица сконденсированные капли. Трясущимися руками он поднял пистолет на уровень глаз. О, с тем благоговением перед убийственным божеством не сравнится никакое наивысшее счастье, посланное с небес! У него было чувство, что он находился в храме, где произойдёт церемония, которую он ждал с Великой Идеей.       Предохранитель слетел на пол.       Сердце забилось учащённее, когда дуло упёрлось ему в висок. Намджун пробивал голову пистолетом: голова постоянно накренивалась на плечо. Шмыгая мигом заложившим носом и моргая, чтобы типичная муть в глазах не мешала, он выпрямился, прошипел гадости от стрельнувшей по седьмому позвонку боли и посмотрел на себя в зеркало.       Ему уже хотелось покончить с этой драмой, поэтому в душе ничего не теплилось, кроме умиротворения, чего так не хватало его неупокоенной душе. Может быть, только жгучий стыд за то, что он всех подставит, выедал слезами глаза.       Он тогда просто делал свою работу.       Намджун готовился без колебаний нажать на спусковой крючок сразу, быстро, без лёгкого, податливого надавливания на хвостик. Веки от перенапряжения начали подпрыгивать, но пальцы оставались практически недвижимыми, будто они принадлежали готовящемуся к огню солдату.       Его глаза вылезли из орбит, когда он услышал приглушённый выстрел в стену и падение металлический гильзы.       Пистолет упал возле ног из-за неконтролируемой, бившей трясучки в руке. Он кое-как заставил себя дотронуться до виска. Пальцы разгребали отросшие волосы и нащупывали рану. Ни царапины не осталось. Грудная клетка не поднималась, затаилась. Намджун думал, что из-за нехватки кислорода к нему наконец-то придёт то самое туннельное видение.       Намджун тихой поступью потёртого ботинка наступил на гильзу, затем сделал ещё один короткий шаг, всё боясь подойти ближе к стене. Он так и надавливал на висок, стараясь найти неудачно застрявшую пулю. Ему не показалось: в стене зияла маленькая дырка от той самой злополучной пули.       Совершенно взбалмошный, он устремился к зеркалу и, чуть ли не сдирая с головы волосы, высматривал висок, нажимал на него с варварской силой и хлюпал носом от беспомощности. Он косился настолько сильно, что глаза уже не на шутку наполнялись кровью: сначала это была красная сеть сосудов, а уже потом белки затягивались бордовой тканью.       От осознания действительности он ударил кулаком по раковине; тот соскользнул по влажной полимерной поверхности и угодил под горячую струю. Он дёрнул рукой и тыльной стороной ладони свёз забытую кем-то острую бритву.       — Намджун-щи, куку!       Намджун поднял глаза на отражение в зеркале и упал на пол. Как малое дитя, учащееся ползать, он сидя обернулся к двери и увидел стоящего в проёме Тэхёна. Поджилки тряслись только от размеренного дыхания главы департамента, поправлявшего перекошенные манжеты очередной цветастой рубашки.       — Не подходи! Не подходи! — гаркнул Намджун, уже размазывая по лицу обильные слёзы, из-за которых плохо видел растягивающуюся улыбку Тэхёна. Взгляд упал на блеснувшее лезвие, едва вышедшее из рукоятки. Он схватил бритву, на ходу раскрыл, приставил острие поперёк к горлу и смотрел на Тэхёна снизу вверх, дожидаясь его первых действий. — Если ты подойдёшь, я проведу! Про-ве-ду-у-у! — завёлся он, и на его губах уже вскипали слюнки. Челюсть тряслась, как проклятая, а рука всё прижимала лезвие под угол.       — Какие радикальные методы, Намджун-щи, тс-тс-тс, — посетовал в обычной манере Тэхён, изучая своё мерцающее синим кольцо. — Ещё ультиматумы ставишь… Сам знаешь, что я скажу.       — Что вечно мы все такие, да?! — Намджун и так пробыл в зыбучем песке часов. Он всё искал сущность данной фразы, пытался вычленить ненужные слова и оставить такое, в котором заложена не просто разгадка, а весь смысл искусственно продолженной жизни. Когда ему казалось, что последняя песчинка и есть выбранное, лучшее, она ускользала через тонкую горловину. — Просто почему ты так сам себя ведёшь, Тэхён-а?! Тэхён-а, что я натворил, скажи?!       — А разница-то какая, что ты натворил, если тебе, считай, два дня до окончания сделки осталось? Пфе, глупенький какой, Намджу-у-унни. — На этом Тэхён запустил пятерню в шевелюру и зачесал отросшую челку назад. Обычно с таким выражением лица, с каким стоял он и снисходительно наблюдал за последними минутами Намджуна, либо высокомерно флиртуют с девицами, либо наблюдают за нелепой комичностью совершаемой глупости.       — Ты монстр.       Тэхён закивал несколько раз и плотно поджал распухшие губы, иронично соглашаясь с наиточнейшим определением его личности.       — Push your care, push your burdens aside, — произнёс тот с явным корейским акцентом, в конце начиная распевать. Намджун приподнял бровь и не собирался опускать лезвие, потому что он видел наперёд: в голове Тэхёна творилось что-то не то. Тэхён сделал шаг вперёд и машинально затеребил карманы брюк. — Erase everything inside and leave just one thing on your mind*, — глубоким голосом пропел он, отчего Намджуну на душе только тяжелее стало.       Намджуну было дотошно противно видеть, как Тэхёну всё равно: он шёл прогулочным шагом, фраппировал песнями не в тему, сохранял спокойную блаженную улыбку, будто голова, от которой отрикошетила пуля, не представляла никакого интереса. Банально до предельности.       Он резко провёл лезвием по коже и принялся натужно кашлять, чтобы не было так неприятно захлёбываться кровью.       — ...you only live forever.       Намджун прикоснулся к горлу запястьем и пробовал ощутить стекающую ручьём кровь, но не шее не было никакого глубокого пореза. Намджун отбросил лезвие и прокрутил в голове фразу, прозвучавшую во время судьбоносного исступления. Юноша не сымитировал вскрытие пульсирующей глотки. Теперь до него дошла истинная суть, каким Тэхён на самом деле был чудовищем.       — Так всё же… Тэхён-а, кто… я… теперь?..       Тэхён нагнулся и, шипя и держась за давшую о себе знать поясницу, поднял блестящую гильзу, отражавшуюся демонической красотой в линзах очков. Он покрутил её и приблизил к носу, конечно заявив:       — You’re bulletproof. Вот видишь, ты чем-то от других отличаешься.       И снова Намджун взялся за злополучную бритву и водил остриём по руке настолько сильно, что он заставлял себя чувствовать боль, обманывая мозг. На коже до сих пор не вырисовывались красные свежие линии. Складывалось ощущение, что Намджун пытался разрезать толстую резину, а не живую плоть. Как вообще можно осмелиться называть плоть таковой, если уже и так запредельно ясно!       Намджун не заметил, как Тэхён сел на корточки возле него, всего пыхтящего, изрядно страдающего, обессиленного, проигравшего. Тэхён схватил резко за его округлый подбородок и приблизил его лицо к своему. Он видел в опустевших глазах только тревогу и потухающий огонь борьбы, и только пепел краха был развеян; подушечкой пальца он мягко проводил по линии подбородка, стирая собиравшиеся в крупные капли слёзы.       — Ты же хотел жить, вот я тебе и подарил такую возможность. Почему ты теперь грустишь, Намджунни? — Тэхён наклонил голову набок и смешно нахмурил брови, словно обиделся на несправедливые оскорбления в свой адрес. От уверенного шёпота, приправленного лёгкой дразнилкой, Намджуну рыдал навзрыд, а не успокаивался и воспринимал как должное.       — Но почему я не могу даже ранить себя? Ты же ещё что-то сделал со мной, ведь так?..       — Мёртвые повторно не умирают. Пора бы уже запомнить в наше время. На дворе тысяча девятьсот девяносто первый год. А ты всё молчишь, никому ни слова о своих переживаниях. Ты что, мне больше не доверяешь?       Намджун до сих пор трясся, как в жутчайшей лихорадке, и только волна трепета перед Темнотой била по бледным губам, блестящих от слёз. Он схватил в охапку Тэхёна и уткнулся носом в плечо, чувствуя себя беззащитным ребёнком, сбежавшего от непонимающего родителя.       — Представь, что там ты будешь всегда один: приобретать и терять людей, а сквозь время ты потеряешь ценность такого чувства, как любовь к ближнему. Разве ты не хотел бы свою вечность потратить на благое дело?       — З-здесь?..       — Именно здесь, — убаюкивающе произнёс Тэхён. — Языки поучишь, ты же лингвист. Ты такой же вечный, как и департамент, как и эти языки. Они когда-то умрут, как и народы, но не лучше ли быть сосудом, синтезом культур? Или хотя бы переводчиком? Ты никогда здесь не будешь одинок. Всё равно ты не можешь быть один всё время. Кто поможет мне, если не ты? Я обеща…       — Лжец! — выпалил Намджун отчётливо и громогласно, резко открыв глаза, когда руки обвисли при проваленной попытке удержать воздух. Он упал на пол и обхватил себя руками, морща нос от воздуха, наполненного одним горячим паром. Его крик теперь оставался нем, но в то же время он всё искал внутри себя редкий ключ, способный закрыть все слова в ящик Пандоры, запомнившиеся навеки. Под руку попался завалявшийся пистолет. Разлетелись детали оружия от сильного удара об стену. Не так был страшен удар, от которого распался пистолет. Намного страшнее был фатальный взмах косой, окроплённой смесью живой и мёртвой воды.       «Я навсегда останусь один. Кто бы мне только помог… Где всё же мой ответ, который ты мне так клялся и божился дать?»