Добро пожаловать в новый мир

      — Водишь ты!       — Нет, ты!       — Она пусть водит!       — Кёнсук пусть! Во как жмётся!       Девушки собрались в кружок вокруг одной и засмеялись трелью, решая, кто будет следующей водить в прятках. Кёнсук и правда жалась как-то неестественно, стеснительно, будто вообще впервые находилась в их обществе. Она с лёгкой улыбкой, едва ли прикусывая губу, кивнула и поставила корзинку около дерева, у корней которого срезала мацутакэ*, разгребая с их округлых шляпок пожелтевшие листья. Как только она выпрямилась, тут же озорная девчонка, выглядевшая моложе своей подруги, завязала состиранной льняной повязкой ей глаза, и все снова залились звонким смехом. Беззаботность дополняла их неподдельное веселье.       — Не подглядывай! — предупредила её одна, не останавливаясь хохотать.       — И не собира… А-а-а-а-а! — взвизгнула Кёнсук, уже успевшая плечом наткнуться на соседнее дерево. — Что ж такое, одни напасти…       Кёнсук слышала даже через прикрытые повязкой уши, как девушки разбрелись кто куда, шурша недавно опавшими листьями. Она решила, что её подруга — Хянсан — точно убежала туда, где постоянно пряталась, поэтому многие без труда находили её за немалым бугром около выхода из леса. Досчитав до заветных ста, Кёнсук зычно предупредила, что идёт искать, и принялась наспех снимать с глаз непроницаемую повязку.       Узелок был завязан настолько туго, что Кёнсук никак не удавалось освободиться. Она не слишком стала заморачиваться с проблемой: девушка через голову стянула плотно привязанное полотно и протёрла глаза. От других не осталось и следа. Кёнсук не оставила идею найти предсказуемую Хянсан и последовала своему чутью, триумфально улыбаясь потенциальной победе. А вдруг ей повезёт, а благосклонная судьба подскажет, где находятся все остальные! Она значительно воодушевилась.       Она всё шла, наблюдая за метаморфозами природы: ветки-крюки тянулись к нависшему над темечком небу и протыкали тучи острыми концами. Заспанное под одеялом глубокой осени солнце кое-как блестело и собралось уходить на вечерний покой. Ветер завывал грустную песнь холода, и Кёнсук казалось, что он нашёптывал обрывочные слова, но не бессмысленные, а нужные. На ходу она накрутила на кисть повязку в несколько раз и засунула его конец под витки ткани, всё бредя к маленькому холмику, ведь за ним кто-то безоговорочно прятался. «Хянсан не Хянсан, если она выберет другое место. Я ж ведь её знаю!»       Она по-детски ухмыльнулась и прибавила шаг, подхватив подол истрёпанного платья. Шерстяные колготки, вновь ушитые из-за резкой потери веса, при незначительном беге всё равно спадали с талии.       — Кёнсук, — донёсся до неё тихий, едва уловимый голос Хянсан, — разве так трудно меня найти? Эй, сюда!       Кёнсук резко остановилась, крутясь и осматривая окружающие деревья. Она отчётливо слышала Хянсан откуда-то сверху, поэтому её взгляд изучал нагие верхушки. Может быть, ей послышалось, расстроилась она, или со слухом приключилась беда, воображение решило сделать игру разнообразнее.       — Ну так где ты? Выходи, сдаюсь, — не стесняясь, закричала оглушительно Кёнсук. Только вопрос разбился на маленькие отголоски отражённого звука. — Ты где?!       — А ты сюда, сюда, — певуче намекнула другая, и её нежный голос зазвучал, как дребезжащий летний ручеёк.       Кёнсук сделала шаг вперёд, боясь оступиться об кочку. Её чистому возмущению не было предела, ведь ей так было неинтересно искать — вновь посмеялись над ней.       — Что ж боишься, Кёнсук? Где же ты? Мы так тебя и оставим здесь ночевать!       Она поморгала, убирая возникшую пелену в глазах, почесала затылок и развернулась на месте. Голос шёл с противоположной стороны и принадлежал уже теперь хохотушке Ёнми.       — Где же ты? Ну?! — раздавалось пугающим эхом междометье.       Звуки мигом оборвались, как только Кёнсук встрепетнулась, пробегая взглядом по качающимся веткам и разлетающимся листьям. Никого. Больше она не решалась пошевелиться, потому что окончательно запуталась: наваждение сбило с толку. Это были не галлюцинации, не просто нарастающие шумы в ушах, а будто неожиданные, совсем чужие речи лились в ухо, были рядом, рядом.       Сердце мимолётно пропустило удар, ещё удар, а кровь бурлила в висках, чтобы потом её спустили на жухлую траву. Кёнсук споткнулась об вылезший корень могучего дерева и схватилась за ствол, когда сильный порыв ветера не на шутку сносил её тонкую, едва развитую по годам фигуру. Застывшее в жилах «ну» с нарастающим эхом морозило её изнутри.       Лес застилал плотный, как серая дерюга, туман. Только колючий воздух, переходящий чуть ли не в трескучий мороз, обгладывал трясущиеся ноги.       Кёнсук заметила, как все девушки, появившиеся из ниоткуда, шли из разных сторон леса. Она бы обрадовалась, что наконец-то глупая игра, никуда не ведущая, закончилась, и теперь все дружно вернутся домой и порадуют семьи собранными грибами, как тут плечо Кёнсук сильно впилось в поломанную ветку.       Через их полупрозрачные синеватые тела расползались корявые ветки в страшные фигуры, цепляясь друг за друга. Их спокойные, совершенно лишённые жизни лица казались вытянутыми, иссохшими. Горящие двумя яркими точками глазницы, из которых лился прямой свет, точно выжигали на Кёнсук чамо проклятий, отчего она сама съёжилась оттого, как лучи щипали её кожу через толстое платье.       — Почему ты не пошла сразу нас искать? — одновременно произнесли все подруги, окружавшие Кёнсук, пока она свозила ногти об плесневевшую кору.       Её зрачки заметно расширились от проникающего животного ужаса. Сама девушка не смела ни метнуться в чащу, ни закрыть глаза, а нижняя челюсть напрягалась, подпрыгивая от того, что зуб на зуб не попадал. Судя по земнолисто-серому цвету плоского лица, она сама стала ожившей покойницей. Носок обуви погружался во влажный грунт: Кёнсук еле держалась, чтобы не упасть. Она сдерживала подошедшую к горлу рвоту, как самое что ни на есть настоящее проклятье.       Не подверженный колебаниям тремор пробегал волной по засохшим губам каждый раз, когда она пыталась выдавить пару фраз:       — Я… я… — и сморщилась, когда по подбородку скатывались крупные капли мерзкого пота. Девушки загоняли её в ловушку, стягиваясь призрачной пётлей.       Страх, сияющий опасной синевой их тел, обуревал внутри Кёнсук и отсекал по секунде её жизни. Девушки подняли голову к небу. Чёрный дым выходил размашистыми клубами из их ртов вместе с удушливым смрадом, собирался в одну мрачную тучу и, объединившись, двинулся медленно к Кёнсук.       Она сорвалась с места, убегая от надвигавшегося сгустка черноты. Кёнсук размахивала руками, перепрыгивала через камни, задыхаясь. Взгляд искал рощу обширнее, траву выше, до самого Бога, балку глубже, где она бы могла спрятаться.       Чёрная энергия, как конькобежец, ускорявшийся быстрее на льду, с несколько секунд разгонялась и устремилась прямо в спину Кёнсук.       Девушка повались оземь.       Стая крикливых ворон передавала весть о смерти карканьем: «Кровь! Кровь!» — только без крови. Вряд ли можно было считать, что тяжело, но всё же дышащее тело можно назвать остывающим наверняка от разрыва сердца. Чад, не так высоко парящий над поднимающимся станом, витал, словно охраняя Кёнсук от добрых намерений.       Возле одного из окружающих Кёнсук деревьев упала корзинка с грибами, любезно собранная ею же до трагедии. Длинная тень накрывала небрежно рассыпанный по земле сбор.       Женщина с потухшим взглядом сидела с лампадкой у кровати, где была укутана Кёнсук в два хиленьких одеяла, заштопанных во многих местах. После того как её подруги, совершенно не понимавшие, что приключилось с девушкой, принесли её впопыхах домой, чуть ли не неся её на горбу. Они испуганно передали её старшему брату, работяге Ирсену с рано появившимися на лице морщинами, и от них не осталось ни следа: мол, сослались на плохую погоду, к семьям пора бежать. Точнее, от чужой беды — к своим. С того события прошло несколько месяцев, переваливающих за болезненные полгода.       Кёнсук всё время спала. Пробуждали её только во время визита доктора, разрывавшегося между больными, захваченных не менее странными недугами. Он осматривал Кёнсук, всячески подбадривал женщину, а именно её матушку, совершенно не отходящую от смятой постели, но в конечном итоге опускал глаза в пол и долго думал, почему до сих пор болезнь нельзя определить во всех её проявлениях. Как только он начинал отвечать на бесконечный вопрос: «Что же всё же с ней?» — он недовольно осекался и переводил взгляд на хворую, стонущую от неизвестно чего.       Что касается самой Кёнсук, она не шла на контакт. Ей чудилось, что возле её кровати сидела не только убитая горем мать, в буквальном смысле поседевшая и унывающая с каждым днём, но и ещё кто-то. Этот незнакомец не просто находился рядом, а шептал какие-то странные слова не на ухо, а внутри. Первое время она старалась не обращать внимания на постоянные звоны в ушах, соединяющиеся в слова, слова, слова. Ей порой чудилось, что эти слова имели смысл, потому что соединялись в какие-никакие предложения, будто это был посыл; возможно, с ней кто-то чужой вёл непринуждённый диалог, только Кёнсук не могла разобрать плохую дикцию собеседника или разговаривала на другом языке.       В один день доктор решился задать вопрос, от которого зависела дальнейшая судьба Кёнсук:       — Ты меня слышишь?.. Кёнсук? — Доктор натянуто улыбнулся, точно бы совершенно ничего с Кёнсук не происходило, а он всего лишь был добрым гостем, пришедшим просто так, без приглашения. На самом деле, в его мимике вырисовывалась подозрительная вкрадчивость, приправленная ноткой беспокойства.       Она не то что бы лениво, а вольно приоткрыла глаза, не разбирая разделённый на куски мир. Узнав в нечёткой фигуре молодого деревенского врача с длинной чёлкой, она не поспешила поздороваться. Если на первых порах она кое-как приподнималась на локтях и лёгким кивком приветствовала лекаря, то теперь Кёнсук только пыталась моргать, дабы окружающий мир приобрёл контур.       «Не надо с ним здороваться! Что ты, не вздумай! Зачем он тебе нужен, милая? Ты же не хочешь, чтобы он вновь утешал тебя, что вновь будет хорошо?»       — Нет, — вслух ответила она не доктору.       — Что? — спросил её тот. — Если ты мне ответила, то ты меня слышишь в любом случае! Может быть, я тебя потревожил? Прости меня, пожалуйста, Кёнсук, если я помешал тебе, когда ты спала…       Он продолжал оправдываться и объяснять, почему надо быть терпеливой и ждать результаты, которые вскоре придут из соседнего городка покрупнее, потому что наибеднейший Киджондон** не обследовал больных в полной мере. Кёнсук смотрела в зеркало: в нём отражалась она, сидящая полулёжа на спинке скрипучей металлической кровати.       Доктор всё не умолкал, вытаскивая из саквояжа кипу бумаг и продолжая рассказывать про общее состояние здоровья, но Кёнсук до него не было никакого дела. Она машинально сузила глаза и всматривалась в отражение, чуть ли не всасывающее в свой мир Зазеркалья. Не понимая, что в нём такого странного, она всматривалась в тёмное пятнышко, похожее, скорее всего, на копоть, чем на грязь или растёкшуюся слюну. То ли это обман зрения, то ли фантазия на почве недуга разыгралась, но вновь Кёнсук не переставала удивляться: пятно то ли дело увеличивалось над головой, словно маленькая тучка расширялась, чтобы лопнуть дождём на простынку. Она корпусом подалась вперёд, придерживаясь за спинку кровати одной рукой и стиснула одеяло — другой, и всматривалась в чудесные метаморфозы из ниоткуда.       И вдруг чёрная кучка лопнула, и вместо неё возник полупрозрачный тёмное существо с грозным лицом, похожим на драконье.       «Я что тебе сказал?! Слушай меня!»       Кёнсук заорала что есть мочи и ударилась спиной об холодную стену. Она забивалась в угол и обрывисто, сипела, схватившись за голову. Эхо разрывало барабанные перепонки, но она ничего так не ожидала, как сильную боль, разливавшуюся по телу за мельчайшую провинность. Пусть сил практически не оставалась, но девушка упорно сучила ногами, вертелась, хватаясь за волосы, и теперь уже по-звериному ревела, стараясь избавиться от запомнившегося уродливого лица.       Этот голос, преследующий её с момента первого пробуждения после необъяснимого происшествия в лесу, Кёнсук узнает из тысячи.       Доктор ринулся сразу к ней, залезая с ногами на кровать, и дотронулся до бледных слабых рук, которыми Кёнсук упорно прикрывалась.       — Скажи мне, какие сны ты видишь? — сразу задал вопрос доктор, кажется, начиная догадываться, что происходило с Кёнсук всё это время, пока он усиленно раскидывался мыслью.       — Мне нельзя говорить! Нельзя! — истошный вопль совсем делал её не то чтобы жалкой, а искалеченной, брыкающейся жертвой какого-то неопределённого порождения зла. До неё только что внезапно дошло, что доктор, возможно, сам видел это чудище, поселившееся внутри неё. — Вам н-надо у-уйт-и…       Он приблизился к ней ближе, внезапно на другом диалекте, отличном от севернокорейского, неистово, но командно прошептал:       — Что тебе снится, ну?*** — и даже с какой-то интонацией участливого человека, знавший досконально всё, что творится с Кёнсук, добавил: — Драконы, радуга, персиковое дерево в цвету, воин-анимаг, да?       Кёнсук совсем не поняла, что он скороговоркой произнёс, но общую суть волей-неволей уловила, потому что испытывала на своей шкуре, что доктор в курсе всей той чертовщины, в которую она сама так упорно отказывалась верить.       «Не говори, не говори! Я тебе что сказал?!»       — Мне нельзя… — замотала головой она, отказываясь что-либо объяснять. Она боялась как огня внутреннего наказания, тряслись все поджилки лишь только от одних мыслей, что потом её ожидает ненамного позже.       — Беги, — вернулся к пхеньянскому диалекту он, забирая наверх отросшую чёлку, мешающую смотреть на Кёнсук. Он говорил так, будто пробежал тысячу миль за один раз, как гонец, безумно запыхался и доносил очень важную новость не на жизнь, а на смерть. — Ночью прямо собираешься без ничего и идёшь в соседнюю деревню. Дальше внутри тебя Он скажет, куда именно. Ты меня поняла? — Его грубый голос был решительным, а взгляд сделался острым, умным, даже местами приказывающим.       Теперь не оставалось никакого сомнения, что странный доктор без выяснения понял исключительно всё. Пока часы отбивали удары, аккомпанируя меняющейся участи Кёнсук, девушка на секунду заколебалась насчёт той чуши, какую он так упорно нёс. Иначе говоря, она вновь заставляла себя принять себя и жить в согласии с болезнью, но не только голос изнутри приказывал покинуть родимый дом, но и душа вырывалась за преграды в другой, бесконечный мир, о котором Кёнсук не знала.       — Как я убегу?       — Делай всё так, как говорит Он. Поняла?       — А если… а если я останусь?       — Вся деревня вымрет, как скот. Я прошу тебя! — Вновь в его экспрессивной речи проскальзывал лёгкий акцент, но Кёнсук вообще не слышала, что он вновь пытался до неё донести. Всё окружение вокруг неё не представляло ничего, кроме рисунков внутри пустоты. — Моя милая подруга, ты очень сильная. Как можно дальше. Я тебе помогу.       — Зачем?       — Узнаешь, когда мы встретимся ещё раз, — только смог докончить он.       Она сползла по стенке на матрас и обессилено сложила руки вдоль туловища, но немой крик совести разрывался внутри неё: сначала он был громкий, чёткий, призывающий, но затем смех взрывной гранатой разразился в её опустевшей голове. Ей ничего не оставалось делать, как отдаться в хорошо защищённый плен демону без остатка.       Нечисть раздражала и так расковырянную мракобесием душу.       Она вышла поздно ночью совсем бесшумно: наверное, даже ни пылинка под её подошвой не подпрыгнула с мешочным призвуком. С какой-то болезненной печалью она изучила скромную комнату, являвшуюся персональной внешней тюрьмой всё долгое, печальное время. Внутри что-то переворачивалось с такой чудной силой, что ей хотелось не только выблевать все свои органы, но и вообще перестать видеть вокруг себя одно предательство в каждой мелочи. Ей казалось, что смерть витала рядом с ней, но Кёнсук всего лишь подчинилась воле нечистого господина.       Ничего с собой не взяв, она оставила на память лишь только отголоски простого прошлого и пару неприятных событий. Демон тихонько посмеивался над её нерешительными шагами в пропасть, но она не шла по зову недавно влитой крови. Сельский доктор был чем-то сродни зрителем душевной каторги, но помогал уставшей от самой себя Кёнсук в её начинаниях. Она сама начала догадываться, что в родной деревне ей всё равно осталось недолго.       В блёклом свете, разлитом в крохотных сенях, она на ощупь схватила фонарик крупнее карманного, и включатель бойко щёлкнул под нажимом. Кёнсук с волнением вдевала в грубые сапоги исхудавшие ноги и не поспешила застегнуть замки — сил не хватало нагнуться, спина привыкла к лежачему положению. Она только перекинула на спину поредевшие от неведомой болезни волосы и дотронулась до занозной дверной ручки. Дверь характерно скрипнула песней несмазанных петель.       И только после того как Кёнсук тихонько локтем толкнула дверь, она продрогла от голодного холода старого крыльца. В её руках фонарик буквально запрыгал: то она всё старалась удержать, то он выскальзывал от нерешительности, отдающей от Кёнсук за версту. С плеч скатывалась дырявая шаль, некогда связанная покойной бабушкой, пока девушка прислушивалась к шуршанию длинной травы, ещё не скошенной у калитки. Она всматривалась в призрачные силуэты-тени и изучала каждый уголок полуразвалившихся сараев.       «Так что, боишься?»       Она Ему не ответила. Естественно, она точно была без понятия, чем ей грозит этот недобрый союз. Может быть, она найдёт какой-то редкий ключ и откроет ящик, вынет из него сделку с демоном и запишет в ней свои условия, но мало ли что произойдёт.       Кёнсук следила за путеводной световой линией, переливающейся то по стенам маленьких домиков, то по дорожке к калитке. Ей сделалось более худо: ноги подкашивались, потому что силы постепенно сжирались ненасытным тёмным чревом, а мысли совсем помутнели внутри особого сосуда, придуманного опять же демоническим отродьем.       — Матушка, это вы? Матушка?       Кёнсук прижалась к забору, ограждающему задний двор от внешнего, и затаилась. Она узнала по голосу своего старшего брата, поздно вернувшегося с промысла. Девушка даже не смела представлять, что будет, если Ирсен её обнаружит посреди ночи — легко одетую и с его фонариком. Руки совсем истерзали кожзаменитель, слезавший с ручки фонаря. Темнота морозила её изнутри, колола студёным дыханием. Зря Кёнсук посмела шевельнуться: тыльной стороной ладони она наткнулась на плохо отшлифованный брусок, и заноза впилась.       — К-кёнсук?! Что ты здесь делаешь? — Ирсен направил на неё сильный луч заряженного фонаря и встал, как вкопанный. — Чего это ты тут так поздно, ась?       Она закрылась рукой от слепящего света и вжалась в стену, как пойманная зверушка. Голова зашумела, как кроны деревьев из соседнего леса при штурмовом ветре. Господин уже просыпался и становился яростнее с каждой секундой. Ирсен повторно задал вопрос и уже сам начал сердиться, тяжело дыша через вечно заложенный нос.       — Не зли меня.       — Мне дома душно.       И это бы не стало веской причиной, а всего лишь несчастным, еле выдавленным фантазией оправданием. Она крепко стиснула фонарик и двумя пальцами придерживала съехавший с плеч платок. Привыкая к яркому освещению, она украдкой поглядывала на брата.       — А ну быстро домой! Что я тебе сказал, глухня?       «Кёнсук, ну что ты так жмёшься? Досжималась ведь тогда! Чего боишься? Его боишься?»       — Замолчи! — прогорланила она, хватаясь за мигом заболевшие виски: из её потерявших контроль рук и платок, и фонарик упали на коротенькую травку. Кёнсук не по своей воле вникла, как то ощущение вечной агонии вновь напало на неё и истерзало неокрепший разум. Рассудок затуманился от смеха, бьющего по барабанным перепонкам.       — Что ты сказала?       Кёнсук с дикостью вырвавшегося зверя ринулась к брату и впилась пальцами в лицо. Она остервенело вдавливала пальцы в его скулы и подбородок, а её губы тряслись от какого-то неистового желания. Сначала он пытался кричать и схватить за её исхудавшее от болезни запястье, заливал двор проклятиями и брыкался, уже через силу выл и крутил головой, грунтуя траву во влажную землю. Кёнсук сдавливала его грудь локтем, и её чёрные белки встретились с его немым взглядом, каким только смотрят на что-то в последний раз, но не с тяжёлой тоской, а с трепетом перед кончиной.       А потом Ирсен всё ставился тише, ещё тише, после момента, который решил судьбу за обоих.       Фонарь Ирсена упал так, что хорошо освещал перекосившееся лицо хозяина. Кёнсук теперь легче давалось держать дёргавшееся тело под собой и чуть ли не свалилась на землю, но когда энергия точно током прошибло через пальцы её всю, она затряслась от нового переполнявшего чувства. На губах расстилалась не её жалкая и чёрствая улыбка, когда губы Ирсена полностью совпадали с побелкой, оставленной на его куртке малярной кистью.       И вот уже Кёнсук добилась от демона вернуться обратно в сознание.       Она принялась трясти Ирсена за шкирку, бить по бледным щекам, прислушиваться к дыханию его истерзанной груди, нашептывая его имя. Ирсен до сих пор оставался недвижимым, навечно застыл в ужасе при убивающем взгляде, который принадлежал его личной Медузе Горгоне в чужом теле: если взгляд той обращал человека в камень, то демон просто насытился жизнью и запер Кёнсук не просто так.       Она ощущала прилив энергии в жилах и уже могла управлять конечностями, раз и навсегда забывшие про тремор, но девушка всё равно тряслась осиновым листом, размазывая по шее брата слёзы над горькой потерей.       Но демон уже устал видеть эту пошлую для него картину: Кёнсук молила оставить её саму в покое, когда она уже непроизвольно отползала от Ирсена, хватаясь за грязные охотские сапоги. Она прильнула щекою к подошве и тащила за собой труп, навзрыд рыдая. Теперь она потеряла власть над телом и встала на четвереньки, чтобы подняться. Напор изнутри был невероятно сильным; уже слёзы не раздражали уголки глаз, потому что Господину людская драма сполна осточертела. Он словно схватил Кёнсук за шкирку и поднял её, как нагадившего щенка, затем поставив на задние лапки.       Словно искусственные ноги, звуки шагов которых при спешащем беге пролетали мимо слуха, уводили её из двора. Она сама прибавила скорость и забыла закрыть калитку, услышав неподалёку единый вой собачьей стаи.       «Куда?» — Кёнсук и без рьяного разъяснения понимала, что это более-менее единственный вопрос, на который ответят.       «В деревню шаманов».       Больше она не осмеливалась пищать комариком. Только палец, повреждённый занозой, не пульсировал.       Разноцветные бусины, прикреплённые к повязке, играли жизнерадостными бликами на молодом солнце, вставшем спозаранку. Они стучались друг об друга от колобродящего по берегу ветерка, и только шум дыхания переплетался с их полуглухим стучанием. Пожилая женщина, познавшая уже полвека, поправила сбившиеся из грубой тесёмчатой ленты волосы, когда услышала приближающиеся шаги погружавшейся в песок лёгкой обуви. Она с мягкой улыбкой отвернулась от неспокойного моря, сказав:       — Кёнсук! Вот ты и здесь. Проходи, посиди со мной.       Та ответила не сразу. Сумка исполинских размеров, прилично набитая крупными предметами, выпиравшими через неплотную ткань острыми краями, била по коленям из-за чересчур длинного ремешка. Девушка шла неспешно. Дойдя до гигантского валуна, на котором вполоборота сидела её собеседница, она вежливо поклонилась; пёстрая связка бус зазвенела.       — Вырастила? — таким же тоном спросила женщина.       — Не смогла.       — А почему? Тебе трудно тогда будет стать настоящей мудан, раз не будешь сама договариваться с Ним делать добрые дела, — с толикой разочарования просмаковала слова опять же она, и уголки губ мигом опустились, обнажая в лице истинное огорчение.       Та вновь ничего не ответила: она понимала, что всё равно вина легла на её более-менее окрепшие плечи, но она не придавалась страсти той разрушительной магии, потому что именно Его прерогативой было подчинять к себе девушку. У неё вновь не вышло вырастить тысячелетний цветок, лечащий от бедственной хвори, поселившейся в соседней деревне. Она вновь жалась как-то неестественно, понурив голову и стеснительно изучая маленькие ракушки, выгоравшие на песке под зноем проснувшегося солнца. Шумно вздохнув, девушка ответила не тем ответом, который от неё ожидали:       — Мне надо выбрать свой путь. Надо…       — Что надо, Кёнсук?       — Что я мало чем помогу деревне. Я… — Кёнсук прикусила губу и от перенапряжения вцепилась в платье, слегка сдерживая свой воодушевлённый порыв: — Прошёл почти целый год с начала моего недуга, превратившийся в мой дар, заслуженный мной от праведного гнева. Знания наполняют меня, но я не в силах ничего сделать либо выходит очень плохо. Возможно, я плохо ста…       — О каком пути ты говоришь? — сразу же перебили Кёнсук. — Став мудан однажды, ты будешь ею навсегда до самой смерти. Научившись быть наравне с демоном, ты найдёшь свой путь. Через три года тренировок и собака начнет читать стихи. Что же ты хочешь?       О своём истинном желании Кёнсук умолчало, и это было справедливо по отношению к старейшине, иначе бы она рассвирепела от такой неслыханной дерзости взращенной нахалки.       — Уйти из деревни.       Берег омывался таким же, как и сама Кёнсук, неспокойный морем, будто брызгал себе в заспанное лицо ледяной водой. Девушка стиснула в ладонях верёвчатый ремешок и косилась на старейшину, мигом замолчавшую после возмутительного решения.       Старейшина развернулась к ней боком: на её лице вырисовывалось неподдельное удивление, граничащее с раздражением.       — И что ты будешь делать? — Её голос немного дребезжал, а лобные складки кожи цвета пожелтевшего папируса разгладились.       — У меня было видение. Правда…       — И? Что же смутило тебя?       — Испугалась, — на шумном выходе только и смогла закончить Кёнсук. Чтобы не встречаться со взглядом женщины, она приподняла два маленьких камушка, упиравшиеся в носки недавно сплетённых чипсин. Она то соединяла, то разводила камушки, выстукивая незатейливый ритм, пока старейшина молчаливо смотрела на неё.       — Если ты его испугалась, значит, в нём есть что-то плохое, не так ли? В огонь с охапкой соломы не входят.       — Я… Я бы хотела вас попросить позволить мне уйти из деревни. Мне не страшно видение, потому что все мои предсказания сбываются. Я не хочу навлечь беду на всё поселение, — виновато склонила голову Кёнсук, сдерживаясь от эмоционального порыва описать все те символы, все те знаки, преследовавшие её не только мрачной ночью, но и озарённым добрым светом днём. Она думала, что первый знак будет понятен со временем, но только этот неясный шифр становился всё более тяжким и превращался в груз, висящий на шее.       — Ты и так знаешь, что я вижу твои страхи, — по-доброму усмехнулась женщина, — а дальше что делать будешь?       — К духам хочу, — тихо добавила Кёнсук.       — Рано тебе ещё.       Она со злостью чиркнула один камешек об другой.       — Но почему? — В её голосе звучали именно те нотки раздосадованности, как у ребёнка, надеявшегося на родительское одобрение.       — Ты потихонечку открываешь дар предсказания, но он открылся внезапно, выливая на тебя всё, что ты можешь увидеть в простых мелочах. Не торопись выпить весь суп из кимчи — потом ты будешь снова голодна, а есть-то нечего.       Кёнсук отбросила надоевшие камушки и обхватила себя за плечи, кое-как подавляя в себе обуревающий гнев, который вот-вот станет для неё же беспредельно опасным.       — Я так быстрее вырасту… Не так ли?       — Ты так быстрее станешь куклой демона, и твоя душа умрёт, угаснет в Пустоте. — В голосе старейшины звучала серьёзность.       — Я знаю, что за плохим последует что-то хорошее. Не тот случай, когда и хочется и колется. Вы сами гово…       Она не успела договорить, потому что сразу сделалась тише после сильного захвата, сдавливающего её кисть.       — Духи тебя накажут, если будешь говорить такое! Кто тебе сказал, что теперь не будешь слушаться, а, девчонка?! — Старейшина испепеляла взглядом заплывших глаз, настойчиво дёргая подбородком.       Мёртвая хватка совсем заставила Кёнсук растеряться, вырваться, перестать повиноваться. Слишком быстро она решилась променять соломенную крышу на бескрайнее, нежадное на простор небо и сгорбившиеся от шаманских атрибутов стены на безграничный простор шумного зелёного леса.       Она выдернула руку без звука, так же избегая злобного взгляда, слабо промямлила:       — Скоро новолуние, а я так и не собрала травы, — и встала с камня, не забыв подарить поклон в пустоту. Женщина повернулась обратно к взревевшему от ветра морю и выпрямилась, едва качнувшись на месте.       Слишком уж море разбушевалось, подумала Кёнсук, вместе с энергетикой переливалось под лучами, истерично хохотало над душевными порывами девушки, спешащей жить, не докончить своё истинное дело. Она должна их исполнить, пока они до сих пор живы: всё остаётся меньше времени, и осознание только давит камнем совести.       Злость переполняла её сполна, нахлынула на неё неожиданно, сильно и разрушающе: она нетерпеливо, даже нерадиво срывала травы, сминая их прямо посередине, стискивая зубы до скрежета. Кёнсук заранее знала, что спокойная и говорящая одними загадками старейшина ни за что не позволит той покинуть деревню, оставив редеющий клан на самих себя. Ей пекло на спину даже сквозь те самые раскидистые деревья, которыми так славилось это место.       Она не бережно складывала сборы, а кидала их прямо в маленькую корзинку, словно выдёргивала из грядки надоевший сорняк. Пот скатывался по огненному лбу, когда жажда во всю одолевала, просила Кёнсук хотя бы капелькой утренней росы смочить сухое горло.       «И долго ты будешь злиться?»       «И долго ты будешь влезать не в своё дело?» — машинально ответила Ему Кёнсук, уже заканчивая со сбором трав к будущему отвару.       «В наше»,— со злобой в голосе произнёс демон и не смог подавить в себе злорадный смех, раскалывавшийся скорлупой вылуплявшегося цыплёнка в её неспокойной голове.       Кёнсук упёрлась локтями об землю и прижала пальцы к вискам, гудящим от самого что ни на есть настоящего издевательства. В груди становилось тесно, и яркие цветы только весело смазывались кляксами на коричневом полотне.       «Не смей…»       Её лицо перекосилось от жуткой боли, пронзившей быстрой стрелой всё тело насквозь, которую она вполне заслужила из-за инакомыслия.       Она сморщилась от слепящего солнца, прикладывая ладонь козырьком у лба. Кожа горела, как в адском котле, не только от марева внешнего, но и от огня внутреннего, сжигавшего её всю, усиливавшегося из-за её слабости перед обстоятельствами. Сквозь испепеляющие лучи ей виднелось то ли привидение леса, заимевшее плоть, то ли действительно силуэт настоящего, живого человека.       Теперь кара демона постепенно отпускала её; теперь она старалась сфокусироваться на человеке, ходящего по грибной поляне в широкополой шляпе. Это был маленький мальчик, вовсе не доросший до отрочества, судя по его росту и походке, принадлежавшим исключительно неуклюжим детям.       Кёнсук приподнялась, чуть ли не свезя корзинку ногой, отошедшей от крепкой судороги, и громко закряхтела. Она и правда считалась слабой, раз уж не могла пойти на уступки демону и просто сделаться его верной союзницей.       «Не правда ли невинный?»       Её пересохшие, мигом потрескавшиеся до первых ранок губы затряслись, а по конечностям пробегала лёгкая дрожь. Теперь Кёнсук стискивала зубы не он злости, а от чужой нарастающей жажды: она ими лязгала, трясясь как в лихорадке. Уже она начала вставать на четвереньки, приминая коленями выпавшие из корзинки сборы. Понимая, что сейчас произойдёт, она погружала в свежую землю пальцы, лишь только выхватывая сыпучие горсточки в обеих руках.       «Поддайся, Кёнсук, поддайся! Невинный, чистый».       Мальчик наклонился к очередной находке у корня дерева, срезая ножичком ножку.       Она метнулась к соседнему дереву, хватаясь за ствол. Теперь девушка взревела от тех нереальных ощущений, когда происходят пытки «на живую»: она царапала кору, стараясь вцепиться в само дерево, откинула голову. Кёнсук хваталась за ствол, как за спасательный круг, но демону было лишь только потешно наблюдать за её потугами остаться чистым человеком и так с обагровевшей совестью.       Тем временем ребёнок остановился, как вкопанный, выронив из рук грибок. Ему было странно видеть, как женщина навзрыд ревела и вопила, хватаясь за дерево и извиваясь, будто запутавшийся ужик в змеелове.       Она осипла от крика и чуть ли сама не оглохла от звериного рёва, громко откашливалась, разрывая лёгкие на мелкие части. В грудине уже давно заболело.       Если она что-то не предпримет, за ней след в след будет ходить ещё одна неприкаянная душа.       Схватившись за толстую упругую ветку, она крепко держалась за неё, когда демон всё-таки перехватил у неё контроль над ногами. Попятившись, она тянула её за собой, с которой сыпалась летняя листва, как монеты с разрушенной стопки.       Руки уже разжимались, ослабевали ежесекундно, но Кёнсук держалась стойко, словно она доказывала не только старейшине свою важность.       И самой себе.       Набрав побольше воздуха в лёгкие, она сделала ещё один решающий рывок.       Кёнсук с хрустом переломала оторванную ветку, щепка отрикошетила от носа. Она держала две части острыми концами к себе — параллельно друг другу — и, словно готовясь кинуть копьё и не переставая идти к сосредоточенно застывшему мальчику, целилась в свою намеченную мишень.       Точно в цель, точно прямо.       Она упала на колени, заорав, словно порезанная тупым ножом, и только кровавые слёзы бесконечной струей стремились вниз по шее, впитываясь в потрёпанное платье. Из осипшего горла раздавалось кряхтение поражения. Качаясь из стороны в сторону и выгибаясь, она еле держалась на четвереньках, чтобы не упасть.       Подхватив неполную корзинку, мальчишка пулей вылетел прямо к выходу из леса.       «Не меня ты обманула, а себя. Запереть себя с монстром — то ещё дело, глупая шаманка!»       У демона хватило сил только на восстановление глазных яблок, но ему не хватало ещё одной вкусной и питательной жизни, которая бы вернула Кёнсук зрение. Тот самый знакомый и отстраненный взгляд, наполненный непринуждённым безразличием, вскоре будет причиной ярлыка «слепой из клана Хванин».       Тёмные силы ушли на покой, но не навсегда, а Кёнсук осталась одна, совершенно одна, прислушиваясь к противной песне леса. Она шла наугад, потому что её чутьё куда-то внезапно пропало вместе с утихшими оскорблениями демона. Кёнсук шоркала и каким-то чудом притормозила себя удачным выпадом ногой.       Он затаился, притих, но не покинул её истерзанное годовой мукой тело. По памяти она восстанавливала образы всего леса, как нарочно застывшие в голове чётким отпечатком на цементе.       Но это было всё не то, совершенно не то.       Вместо красочных переливов разгоравшегося июля ей представлялось засыпающее кладбище перед окончательным закатом её существования, возможностью стать настоящей шаманкой. Жаль, что только на горьком опыте она поняла, как сильно была права не столько старейшина, сколько она сама. Знаки, от которых отмахивалась, символы, от которых плевалась и чертыхалась при нарастающем страхе, сны, от которых просыпалась в холодном поту посреди изодранной ночи.       В мире, в котором всё переменилось, который просто-напросто сейчас подменили, её ничто не ждало, кроме как зла, растущего с каждым днём. Оно пожирало её душу, и от неё осталось только оболочка и кое-какое понятие о Кёнсук, о прошлом, о самом невыносимом наказании. Именно сейчас Кёнсук слышала непонятный шёпот из смешанных слов Ирсена, выхватывала из стонов. Наверное, он ни в коем случае её не обвинял, хотелось бы думать ей.       Уставшая от дороги — а ведь на неё ушло чуть больше, чем бесконечность! — она села на землю, даже не находя дерево, под которым можно было отдохнуть, откинувшись на могучий ствол.       Она никогда не знала, что покой будет настолько близок, что она будет себя чувствовать намного иначе, чем её брат, испустивший дух. В момент того самого вздоха, который Кёнсук сделала чахлой грудью, они были равны и как никогда далёки от заслуженной участи, доставшейся каждому.       Кёнсук развернулась в сторону, где слышались какие-то странные шаги. Неужели снова попался тот мальчишка? Ему до сих пор грозила опасность, ведь демон только выжидал, а не просто оставил наконец Кёнсук самой себе.       — Убегай, — просипела она, вытянув трясущуюся руку. Вновь не удержав чертовски необходимого равновесия и собрав всю волю в кулак, Кёнсук упала на плечо и теперь уже проревела: — Убегай! Убегай!       А в голове вертелось только набившее оскомину: «Помоги, помоги, спаси меня».       Шаги притихли. Не послышалось ни междометия, ни ещё каких-то звуков. Немая пустота окружила их.       — Разве так с докторами разговаривают, милая Кёнсук-щи?       Сначала она не обратила внимания, что тихо, но достаточно чётко и стреляюще прямо в сердце сказал не мальчишка высоким голосом, а зрелый мужчина сильным басом. Вновь боль сковала все чувства в неразрывную цепь горя, но теперь она опомнилась, когда повторно уловила приближающиеся шаги: неравномерные, разрывные, точно шёл не один, а шагали два человека, только один отставал от другого.       — Убегай… убегай…       — Куда я убегу? Разве я смогу бросить свою пациентку? Я же обещал тебе помочь, — неразборчиво, на другом диалекте, как и тогда, протараторили ей.       Как раненная на жестокой войне среди мира и порядка она протянула руку, пытаясь зацепиться за знакомую тёплую ладонь, вновь довериться этому всё равно чужому человеку, которому было не всё равно. Она ощутила те знакомые пальцы, измерявшие её слабый пульс во время рецидива загадочной болезни, и воспоминания перенесли девушку в родимый дом, сразу изменившийся после осеннего вечера.       — Доктор… Ким… Ким Тэхён… Это… же… вы?.. — выдавила из себя его имя она, слегка улыбнувшись и стискивая его руку. — Вы?       — Тэ-Тэ никогда не врёт. Я ведь, я! Это я! А это ты Сон Кёнсук, ведь оно так?       После словесного ударения на вопросе — немного издевательством и вызывающем — чуть шершавая ладонь гладила измазанную кровью щеку, по-отечески её теребя. Она прижалась к нему с трепетом и любовью, а также с тем чувством, с которым дети возвращаются к родителям после блуда и попыток отторгнуть свою истинную сущность. Кёнсук проникалась этой лёгкостью после неисполнимой утраты, ощупывая серый кардиган Тэхёна, сшитый по последней сеульской моде, будто спустя год настал долгожданный душевный покой.       — Спаси… те… меня… Вы же… меня?.. Ме… ня…       — Намджун-щи, чего хватаешь пролетающие облака? — с долей возмущения произнёс Тэхён, прогундосивши в конце предложения. — Девушке бы помог встать.       Для Намджуна Кёнсук казалась очень податливой: из комнаты Мусок он направлялся вверх по лестнице, таща девушку в свободную комнату. Она ни разу не пискнула, что ей хило или неприятно, когда Намджун сильно стискивал её безжизненную руку. Не сказать, что она от проделанной сделки совсем окочурилась: только похрипывала что-то на своём пхеньянском диалекте, передвигая ногами, как костылями.       Дверь подалась вперёд, и он, не привыкая к вечным тяжестям, переступил через порог с каким-то облегчением. Ему было проще самому заняться беззащитным человеком, чем с кем-то на пару. Он посадил её на неряшливо заправленную кровать, приводя девушку в чувства лёгкими хлопками по грязным щекам, измазанных кровью и немного белком прямо по скулам. Его даже передёргивало только от этого вида, но даже внутри себя радовался с полным удовлетворением от того, что демону хватило сил создать новые глазные яблоки, хотя радости в этом нет ни на йоту.       — Т-ты как? — спросил он её, заметно стыдясь, потому что вряд ли мог ей помочь, хотя стремился: к тому времени за почти двадцать лет он видел то, что не должен, и любое человеческое горе ранило его восприимчивую натуру. Не очерствел.       Её лоб был настолько мокрым, что, если бы у неё была длинная чёлка, пряди бы прилили всей длиной к влажной коже. Она незначительно шмыгнула носом, схватившись за несвежую простыню, смотря то ли на висящий шкафчик, то ли на огромную фреску, вырезанной по мотивам малоизвестного мифа.       — Месяц? — спросила она с такой надеждой, будто бы взяла всю вину на плечи и отправилась в камеру пыток, зная, что всё равно доживёт, не замечая годы, и снова окажется на свободе. Она спросила так неестественно, словно не позволяла своим настоящим чувствам выйти наружу. Неизвестность съедала её.       — Конечно! — недоумённо сказал он и слегка отклонился корпусом. — Вернёшься обратно в деревню, когда поможешь… доктору Тэхёну кое с чем, а потом…       На этих словах она прервала его речь неловким прикосновением. Кёнсук изучающе водила руками по его лицу, пытаясь понять, как он выглядел на самом деле.       Безымянные пальцы теребили крупные губы, а средние — массировали плоскую переносицу, пока указательные водили по колючим бровям. Намджун остановил дыхание и позабыл, что хотел сказать: снова эта беспомощность леденила кровь, а сердце сжималось под тисками слабых, но одновременно цепких пальцев.       — Скучать… по… ним.       Может быть, она не ожидала от него простого ответа, поэтому со спешкой, но всё так же отрывисто и слабо договорила:       — Не плачь… Не понять… Тут… — Для него так звучал чосонский диалект. — Они… не помнить… тебя… Оста… вь.       Кёнсук размазывала по шероховатым щекам выступившие слёзы, пока Намджун отчаянно хлюпал носом, делаясь громче в плаче. Если он и сомневался в затее Тэхёна следить за ней, как она становилась мудан и как быстро падала в бездну, так с неё не поднявшись, то в словах, корябующих что-то настоящее в нём самом, он видел правду.       — Тело… мертво… память… жива… Они… жить… Не помнить… Отпустить… Я остаться… Нет грусти…       — Что ты делаешь! — ахнул он с полными слёз глазами, и Кёнсук показалась ему какой-то далёкой, похожей на святой лик, на луч в тёмном царстве его внутреннего мира, а не только подземелья. В этой обители оставалось место только одному светлому чувству, ради которого он старался поддерживать свой дух. — Тебе надо в деревню! В деревню! — Намджун наложил на её ладони свои, прижимая их к разгоревшимся щекам. — Тэхён усмирит демона, поможет тебе, только осталось потерпеть месяц. Ради Бога, только месяц… Ты даже мучиться не будешь — поможем! Что же ты несёшь, неразумное дитя! — выплюнул он фразу, наполненную горем и крайней безнадёжностью. — Уйдёшь. Уйдёшь, я сказал! — Ничего не смогло сдержать его зычный командный голос, но потом морщинки на лбу разошлись, когда Намджун понял, что слишком погорячился. — Вы все уйдёте. Пожалуйста, уйдите потом… Ты уйди…       Она стиснула его крупные щёки, тихо произнеся:       — Сколько… боли… смертей… одиночества… и они… И ты… Страдание… Ты жив… благодаря времени… Вечность… Орабони… Он легенда… Внук небес…       Его несказанные слова превратились в маленькие льдинки, разбившиеся об тишину крохотной комнатки. Осколки таяли на поверхности пышущего сердца.

***

      — Вот так вот оно и было. — Этой заезженной и до боли банальной фразой смогла докончить длинный рассказ Ёнсо, на повествование которого ушла целая поседевшая ночь.       Джувон подпёрла подбородок, не зная, куда спрятать ошарашенный взгляд: то ли морально окатить себя кипятком, посмотрев на Ёнсо, то ли услышать укор опять же от неё, пряча взор при очередном недопонимании подальше. Перед ней начали складываться кусочки воедино, но всё равно картина получалась кривой и странной, словно Джувон постигала элитарную культуру психологии пропащего народа.       — Боже, — задумчиво произнесла она же, проглотив застывший ком в горле и дёрнув плечами от мурашек, — это же неправда… Ведь так?       — С чего бы это не правда, а? — Взгляд Ёнсо, наполненный несказанной ненавистью к Джувон именно за то, что та ещё смела сказать что-то против, всё ещё упирался на растерянную девушку. — Хочешь сказать, что это пиздёж, а?! — Она начала тихонько привставать: без резкого отрыва от кровати, практически беззвучно; только тяжёлое дыхание наполняло крохотную комнатёнку, переплетаясь с мраком и холодным светом ламп, горящих без электричества.       — Про Кёнсук ещё можно поверить, — яростно отрезала Джувон, тоже вставая с кровати. Её шатало от стрельнувшего головокружения, но конечности больше не тряслись при разговоре с Ёнсо, словно Джувон не знала, что собой представляла другая. — Просто скажи, как Намджун мог воскреснуть? Он же не Иисус Христос какой-то! И Тэхён… Похоже на бред.       — Так тебе ещё доказывать что-то надо?       Подлетев к ней с моментальной скоростью, Ёнсо толкнула Джувон и тут же схватила её за шкирку, не дав той свалиться на кровать. Она трясла её, как сумасшедшая, просящая хоть какой-никакой вон на пропитание, как заключённая умоляла следователя поверить ей, и слюнки вскипали на уголках тончайших губ, и…       …и только щека засвербела именно там, где звонкая оплеуха Джувон оставила красный след.       Не забоявшаяся ничего Джувон повалила Ёнсо на пол, вдавливая локти ей прямо в ключицы. Она запыхалась от давления, нарастающего до максимальной точки, от которого прорвётся всё самое поганое, что сонно жило в обеих.       Ёнсо перевалила строптивую Джувон на спину, больно ударив в солнечное сплетение до вертящихся перед глазами звёзд. Но другая не растерялась и со всей силы ударила ребром ладони забастовщицу со всей дурью, и Ёнсо, как бы задыхаясь, схватилась за глотку, пытаясь откашляться.       Когда Ёнсо свалилась с неё, Джувон повернулась на живот и, быстрыми ползками добравшись до проигравшей в такой нелепой схватке, нависла над ней, сдувая отросшую чёлку.       — Думаешь, я тебе девочка для битья, а?! — теперь уже Джувон повторяла смешную интонацию якобы храброй и жестокой воительницы подземелий.       — Ну ты, блядь, и сука. — Хрип делал Ёнсо настолько жалкой, что Джувон бы и перестала подтрунивать над ней, да только злость сама по себе возрастала, разрывала шаблоны на части.       Джувон продолжала нависать над ней, как дамоклов меч: то ли выжидала следующий удар, который будет серьёзнее всех этих детских игр, то ли приготовилась слушать объяснения, разрушающие высосанные из пальцы сказки.       — Почему ты не валишь меня, онни?       Ёнсо задышала чаще, выхватывая немного кислорода и морщась от дурно пахнущего пота их тел.       — Так ты Хёнмин боишься, да? — с обвинением цыкнула зубом Джувон, чтобы пристыдить и так стремящуюся в пропасть Ёнсо, простонавшую от упёршегося в её бедро колена Джувон. Ни слова не последовало от неё — без комментариев она протянула руку поверженной и уже спокойнее, но с открытым напором прошептала: — Боишься. Не её, а Тэхёна. А теперь вставай. Ты не ребёнок, а я не твоя мама, чтобы тебя с лужи поднимать.       Она заметила, как Ёнсо набирала побольше слюны во рту и всасывала и так худые щёки, и Джувон холодно отстранилась от неё. И даже эту картину беспомощности, ушедшей бравады и жутнейшего апофеоза унижения портили волосы, прикрывавшие ухо.       Откашливаясь от крепкого удара, Ёнсо приподнялась, всё держа редкие волосы в трясущемся от накала страстей кулаке. Теперь ярость в её жестах казалась не более, чем смехотворным стилем выделиться и самоутвердиться в глазах новой девушки. Не удержав вес на одной руке, она упала на плечо и рассыпала пару крепких проклятий в спёртый воздух.       Джувон всё же заставила себя отвести взгляд на фреску, висящую над головой упавшей Ёнсо, дабы не смущать её. Другая поспешила же снова зарыть маленький почерневший обрубок — если таковым можно было назвать бугорочек сшитой с горем пополам кожи — волосами и, вставая быстро на ходу и прихрамывая на пострадавшую ногу, направилась к выходу из комнаты.       — Когда-нибудь это место тебя накажет, а я посмеюсь над тобой, девка Мин Джувон, — полился яд из фальшивой усмешки, мешающей судорожно рассмеяться, над комичностью ситуации, и дверь захлопнулась.