Соленая вода

      Стажер был так горд собой, что улыбка растянулась от уха до уха. Взять наркокурьера с двумя килограммами травки на первом же дежурстве… Небось этот салага мысленно уже представил себя к повышению. Только вот вместо повышения его ждал жесткий облом. Мало того, что травка принадлежала Аннибалю, так еще и курьером был…       — Как, говоришь, фамилия задержанного? — вкрадчиво поинтересовался Хаким у этого чайника.       — Килес. Хоакин Килес.       — А как фамилия вон того лысого мужика, не знаешь? Вон, рядом с Франом стоит, его правая рука.       — Килес, — упавшим голосом ответил стажер. Ага, до жирафа дошло. — Но перед законом все равны… — не очень уверенно, но все же попытался сопротивляться свежевылупившийся выпускник полицейской академии.       — Так, давай сюда бумаги, — Хаким вытащил из рук зависшего стажера протокол задержания, — и считай, что сегодняшнее утро тебе приснилось.       — Но я уже ввел протокол в систему… и вещдоки зарегистрировал…       Дерьмо! Он даже больший идиот, чем кажется.       — В чем дело? — подошла Мати. Она была старшей в паре с этим стажером на сегодняшнем дежурстве, вспомнил Хаким. Он подхватил девушку под локоть и отвел в сторону.       — Вы взяли сына Килеса.       — Да, и что? По-твоему, надо было отпустить его с двумя килограммами марихуаны?       То, что Мати после трех лет службы до сих пор сохранила свои идеалы и придерживалась принципов, было одной из многих черт, восхищавших в ней Хакима, но не сейчас, чёрт возьми.       — Нет, конечно. Но на фига ты позволила этому идиоту ввести протокол в базу?       — Хаким, такое не замять, — Мати внимательно посмотрела на него большими голубыми глазами. Она не хотела с ним ссориться, он это видел. На вечер у них было запланировано свидание, и при одной мысли о миниатюрной Мати без униформы, с распущенными длинными волосами, у него, как всегда, пересохло в горле.       — Ладно, я скажу Килесу, пусть сам решает.       Килес отреагировал точно так же, как он сам минуту назад.       — Дерьмо, — рука на столе сжалась в кулак. — Я же предупреждал Аннибаля, чтоб не вздумал брать его на работу. Сучий потрох. — Килес на мгновение закрыл руками лицо, кончики пальцев зарылись в короткую белоснежную поросль на висках. — Где этот идиот?       — В камере предварительного задержания.       — Пойду поговорю с ним, — Килес тяжело вздохнул и еще тяжелее поднялся из-за стола.       Хаким проводил напарника сочувствующим взглядом — лишний вес, проблемы с сердцем и постоянная нервотрепка с непутевым сыном. Родителей самого Хакима давно не было в живых, поэтому отца заменяли ему Фран и Килес. Что ради Франа он готов рыть землю зубами и есть ее, Хаким знал уже давно, а что готов на то же самое ради Килеса, не говоря уже о Мати, понял недавно. Участок — не просто место работы, участок — его семья. Самые близкие и дорогие люди.       — У нас сегодня аншлаг, — подошла к нему с еще одним протоколом задержания Мати. — Угадай, кого взяли за драку в супермаркете?       Угадывать не пришлось — двое полицейских тащили изрядно помятого, но все еще сопротивляющегося Альфи Кортихо.       — Да твою ж мать, — выругался Хаким. — Это не аншлаг, это долбаный джекпот. Что, Альфи, опять за старое?       — Пошел на хер, — огрызнулся задержанный.       — Охранник начал его обыскивать, а он ему в морду… Витрину разбил, — поделился подробностями один из скрутивших дебошира полицейских.       — Не хуй было этому пидору меня лапать. Друг друга щупайте, раз уж приспичило… — начал выступать Альфи и скривился, когда обидевшийся конвоир сильнее заломил ему руку.       — Кто ж тебе виноват, если во всех супермаркетах района твое фото висит под почетной надписью «ворюга месяца», — ответил Хаким, забирая у полицейского пакет с вещами, обнаруженными при задержанном.       — А ниче, что последние четыре года я ни хуя не крал?       — Такая слава, как у тебя, Кортихо, быстро не проходит. Что тут у нас? — Хаким заглянул в пакет. — Ножичек. Крови вроде нет.       — Не успел пустить в дело, — прокомментировал один из конвоиров.       — Какая жалость… — искренне протянул Хаким. — Свидетелей расспросите, может, кто вспомнит, как наш герой этим самым ножичком размахивал.       — Сука, — с ненавистью прошипел Альфи.       Свидетелей они вряд ли найдут, но пусть подонок понервничает. А если постараться и уговорить «вспомнить» охранника, несколькими сутками за хулиганство Альфи уже не отделается.       — Травка была твоя? — донесся до Франа из камеры приглушенный голос Килеса.       — Ага. Два кило. Совсем офигел? Да я даже на два кило апельсинов мелочи в карманах не наскребу!       Значит, товар принадлежал Аннибалю, и его стоимость надо будет возместить, чтобы тот отстал от Хоты, — деньгами или какой-нибудь услугой.       — Говорил же я тебе с ним не связываться…       — Заткнись уже и выпусти меня из этого обезьянника! Дома будешь нотации читать, — отчетливо послышался раздраженный голос Килеса-младшего.       Те, кто считал, что высокая безработица среди молодежи в Испании — одна из основных причин роста преступности, были не так уж далеки от истины. Безделье рождает дурные мысли, а реклама — желание обладать вещами, на покупку которых у тебя нет денег.       Отчисленный из университета после первого же семестра, Хота мечтал о работе, где можно получать хорошие деньги и почти ничего не делать. При этом дальше собеседования дело обычно не заходило, а попытки Килеса с Изабель устроить сына по дружбе или по блату заканчивались и того хуже — надолго испорченными отношениями.       Хота в своих неудачах винил кого угодно — родителей, мигрантов, правое правительство — только не себя и в последнее время строил планы, как разбогатеть, делая ставки на футбольном тотализаторе. А еще, как выяснилось теперь, на наркотрафике.       Фран не стал прислушиваться дальше, он направлялся в соседнюю камеру поговорить с подозреваемым в попытке нелегально приобрести взрывчатку молодым арабом, которого шеф настойчиво предлагал выпустить за недостатком улик.       Внутреннее чутье подсказывало Франу, что тут что-то не так, и он хотел приглядеться к парню. Феде доложил, что ночью сокамерник пытался того порезать, поэтому больше к потенциальному шахиду никого не подсаживали.       Носатый, короткостриженый, в майке не по размеру, шортах, кроссовках, с тяжелой цепью на шее и свежеперевязанной рукой, заключенный не шевельнулся при появлении полицейского. По виду — типичная уличная шпана, никаких внешних признаков радикализации. Говорить с Франом он отказался, смотрел набычившись, исподлобья, но так смотрят и ведут себя практически все трудные подростки. Когда же Фран намеренно презрительно отозвался о джихадистах, на лице парня мелькнула едва уловимая усмешка превосходства, смешанного с раздражением.       В принципе, подозрения свои Фран подтвердил, но легче от этого ему не стало. Для полноты букета в Эль-Принсипе только воинов джихада не хватало. К тому же с Аннибалем придется перетереть, не оставлять же Килеса одного разгребать дерьмо, в которое по уши вляпался Хота.       Напарник вышел из камеры сына почти одновременно с Франом, покинувшим камеру любителя си-четыре.       — Дерьмо, — вздохнул Килес. — Вот же дерьмо.       — Сейчас пообщаюсь с шефом, и съездим вдвоем к Аннибалю, — сказал Фран, стремясь подбодрить друга. Они двинулись по коридору назад, к своим рабочим местам.       Предстоящий разговор с шефом не радовал. Переходить в нападение хорошо, имея, как минимум, надежный тыл и безупречный послужной список, а Фран мог похвастаться разве что видимостью второго.       — В общем, так. — Не успели Фран с Килесом дойти до своих столов, как их перехватил Хаким. — У нас тут на подходе большая партия нелегалов, а камеры все заняты. Придется уплотняться и кого-то отпустить.       Хаким выразился осторожно — «кого-то», но на самом деле он имел в виду, в первую очередь, двоих задержанных. К подозреваемому по делу со взрывчаткой никого подселять было нельзя, а значит, пришло время Килесу определиться, что делать с Хотой, а самому Франу — как поступить с Альфи. Старые напарники со вздохом переглянулись.       — Хватит. Достаточно я прикрывал его. Пусть ответит за свои поступки, хотя бы раз. — Фран видел, какой мучительной борьбы с собой стоили Килесу эти слова. — Может, тогда он, наконец, хоть что-то поймет в этой жизни.       Что тут было сказать? Решение тяжелое, но, наверное, правильное. Килес Хоту баловал с детства, приложила руку к этому и Изабель, как наседка опекавшая позднего единственного ребенка, старавшаяся ни в чем ему не отказывать.       Самому Франу тоже предстояло принять тяжелое решение.       Альфи Кортихо сильно изменился с тех пор, как Фран увидел его первый раз, тоже в камере предварительного задержания. Теперь он был на полголовы выше самого Франа, вместо пушка на щеках пробивалась густая черная щетина, но кое-что осталось неизменным — худоба и настороженная опаска, с которой притихший заключенный наблюдал за его приближением.       — Сядь, — сказал Фран, и Кортихо подчинился. Фран тоже сел, на дальний конец длинной скамьи напротив.       При аресте у Кортихо нашли нож, и Хаким намекнул, что при желании можно найти «свидетеля», как он с этим ножом угрожал, а то и нападал на охрану супермаркета. Записи с камер придется немного подчистить, но в целом это был шанс снова засадить ублюдка, тот самый шанс, о котором говорила Ракель. Альфи рано или поздно опять допрыгается, так не лучше ли рано, пока он не успел подстрелить или порезать кого-то?       Если бы этот гопник четыре года назад не позарился на чужой телефон, одной смертью было бы меньше. Ракель не превратилась бы в сплошной комок обнаженных нервов, в глазах Рут не проглядывала бы недетская грусть, сам Фран ночами спал бы спокойно, а перед сном звонил бы сыну в университетское общежитие в Барселоне, чтобы узнать, как прошел день… Хотя нет, не так. Если бы Фран не сбыл по дешевке «затертый» пистолет, он бы не оказался в руках этого гопника, а голыми руками или с ножом Альберто бы справился с Альфи одной левой. Если бы только во всех наших бедах всегда целиком и полностью были виноваты другие… Воистину у дьявола адское чувство юмора — ведь деньги, заработанные в том числе и таким способом, Фран откладывал на образование детям.       — Мой сын хотел стать спортивным менеджером. Он мечтал найти команду средней руки с хорошим потенциалом и вывести ее в Примеру, довести до вершин футбольного олимпа. Не самая крутая мечта, наверное. И не самая полезная для человечества, но все же на порядок лучше, чем бить витрины в супермаркетах.       Альфи ничего не ответил, да, собственно, Фран и не ждал ответа.       — Ты отнял чужую жизнь, а значит, теперь живешь за двоих. За моего сына тоже. Я никогда бы не допустил, чтобы он бесцельно шлялся, воровал и без конца ввязывался в драки. И тебе тоже этого не позволю. — Фран помолчал, давая Кортихо возможность получше проникнуться сказанным, но вместо этого, кажется, проникся сам. — Если я еще раз увижу тебя здесь или узнаю, что ты что-то такое выкинул, я не стану сажать тебя в тюрьму. Просто пристрелю на месте.       Парень сидел молча, опустив взгляд в пол, и лишь желваки, играющие под кожей, свидетельствовали о том, что информацию он воспринял и, как хотелось надеяться Франу, сделает правильные выводы.       В памяти вдруг всплыла похожая беседа с Хакимом. Двенадцатилетним подростком тот попался на попытке взлома витрины ювелирной лавки и упрямо отказывался сдавать подельников. В отличие от Кортихо, Хаким тогда поднял голову и уставился на полицейского черными, как спелые маслины, глазами, в которых не было ни страха, ни угрызений совести, лишь удивление, что кому-то до него есть дело.       Альфи не Хаким, но как раз то, что смотреть в глаза Франу он старается как можно меньше, возможно, неплохо. Иначе и правда единственное, что остается, — пристрелить никчемного беспринципного недоумка. Подставлять Хакима, используя его, чтобы закрыть Альфи, Фран не станет, особенно учитывая то, что Морей, помимо прочего, явно копает под сотрудников участка. И если уж разбираться с Кортихо лично, то по-мужски, а не лжесвидетельством и махинациями с записями камер.       Фран встал и сдвинул в сторону решетчатую дверь.       — А теперь давай, на выход. И чтоб больше мне на глаза не попадался.       Вслед за Кортихо Фран вышел из камеры и направился в кабинет к шефу. Сквозь наполовину стеклянную перегородку, отделявшую коридор от помещения для работы детективов, он видел, как Альфи, шагая к выходу, намеренно задел рукой стойку для канцелярских принадлежностей на столе Хакима. Ручки, скрепки и прочая мелочь разлетелись по полу, а возмущенно ругнувшемуся на это молодому полицейскому успевший дойти до двери Альфи, не оборачиваясь, показал средний палец.       Фран пожалел о накатившем на него в камере приступе великодушия еще до того, как Кортихо исчез за дверью, а глаза обнаружили замершую у стола с табличкой «старший инспектор Ф. Пейон» Ракель.       — Это что сейчас было? — голос жены звенел от сдерживаемых эмоций. — Это ведь Альфи, да?       — Ракель…       Жена рванулась к двери, в которую вышел Кортихо, но Фран опередил ее, перекрыв дорогу своим телом.       — Ты выпустил его?! — Ракель отказывалась верить тому, что видела. — Как ты мог?!       — Ракель… Это была лишь драка в супермаркете.       — Всего лишь драка в супермаркете… А перед этим он всего лишь убил нашего сына… А после этого всего лишь унизил твоего сотрудника…       — Любимая, не…       — Не надо… Не трогай меня, — жена отшатнулась, черты ее лица исказили горечь и отвращение.       Нужно отдать ей должное, даже в таком состоянии Ракель пыталась сдержаться, не кричать на него на людях. Она кричала дома, в своих четырех стенах, а за его пределами, тем более в участке, авторитет Франа, уважение к нему других людей значили для Ракель достаточно много, чтобы пытаться себя контролировать. Прямо сейчас разочарование, гнев и напряжение прилагаемых, чтобы его сдержать, усилий выливались в мелкую дрожь рук, одну из которых жена поднесла к горлу, задыхаясь.       Ракель надо немедленно отвезти к врачу, но с ним она в таком состоянии не поедет. Откажется ехать, едва он заикнется о том, чтобы посетить доктора Мауринью. Отправлять ее без присмотра тоже нельзя, она может броситься на поиски Кортихо.       Фран быстро оглядел занятых работой сотрудников. Мати. Она справится, и ее Ракель не станет игнорировать.       «Не пойду», — решила Рут, когда стрелки домашних часов показали, что до назначенного времени осталось два часа.       Хлопнула входная дверь. Мать выглядела взвинченной и уставшей, влажные от пота прядки прилипли ко лбу. Зачем она в этот раз поехала к отцу в участок в самую жару, Рут не имела представления. Когда Ракель одолевала какая-нибудь идея, она начинала названивать мужу, а если он не брал трубку, вместо того, чтобы оставить голосовое сообщение, ехала в участок. Обычно дочь старалась до этого не доводить, выполняя роль домашнего громоотвода, но сегодня сама Рут слишком нервничала, чтобы разбираться еще и с маминой очередной затеей.       — Пойду лягу, — Ракель босиком поднялась наверх.       Рут кивнула. На душе было неспокойно — взять и просто так «продинамить», не прийти, казалось ей нечестным. Она еще никогда и ни с кем так не поступала.       Стрелки часов неумолимо ползли вперед, в доме стояла тишина. Руки сами тянулись к телефону, позвонить Пилар, попросить совета. На самом деле, Рут и так знала, что посоветует подруга — забить и забыть. Но совесть была с ней не согласна.       Вздохнув, Рут открыла ноутбук и напечатала:       «Я не приду. Можешь меня не ждать. Извини».       Последнее слово она добавила на автопилоте. Перечитав сообщение несколько раз, Рут стерла «извини», вместо него допечатав:       «Передумала с тобой встречаться во всех смыслах».       На пару мгновений палец завис над кнопкой, а потом решительным кликом Рут отослала сообщение. Вот теперь ее совесть чиста. Она струсила, но, по крайней мере, поступила честно.       Домой Фран пришел поздно ночью, в третьем часу. Снова ссориться с Ракель не хотелось до зубовного скрежета, но чутье подсказывало, что скандала не избежать. Слабая надежда оставалась лишь на то, что, выпустив пар в беседе с доктором и приняв таблетки, жена уже легла спать.       Свет в доме был погашен, единственная лампа горела у журнального столика в гостиной. А на полу между диваном и столиком неподвижно лежала Ракель. Разметавшиеся волосы закрывали ей лицо. Фран бросился к жене, приподнял ее, похлопал по щекам. Голова Ракель безвольно свесилась ему на плечо. Быстрым взглядом он окинул журнальный столик и похолодел. На столике лежала открытая полупустая упаковка выписанных жене транквилизаторов, стояли пустой стакан и бутылка из-под текилы. Еще одна бутылка, из-под коньяка, валялась под столом.       Сирена скорой, ужас и муки совести на лице разбуженной посреди ночи плачущей дочери, собственный страх того, что Рут у него могут отобрать, — все вдруг взметнулось волной безысходности внутри Франа, но он не позволил панике взять верх. Наклонив голову жены, он попытался вызвать у нее рвоту. Ракель закашлялась и пришла в себя.       Обхватив ладонями ее голову, Фран вгляделся в лицо. Расширенные зрачки, опухшие веки, на щеках высохшие дорожки слез. Ракель пьяна, но, слава богу, нервные реакции в норме.       — Любимая, нельзя смешивать успокоительное и алкоголь, ты же знаешь. А если бы Рут застала тебя в таком виде…       — Он опять снится мне, Фран. Каждую ночь. Каждую ночь я с ним, а просыпаясь, понимаю, что его нет… — глаза Ракель блестели, снова наполняясь слезами.       Фран попытался обнять жену, но ощутил ее сопротивление.       — Я плохая мать, Фран. Не хотела бы я иметь такую мать, как я, — горько усмехнулась Ракель. — Совсем не уделяю внимания дочери, позволяю убийце издеваться над памятью сына, напиваюсь… А ты, Фран? Ты хороший отец? Как считаешь?