Гарде

Вечерами приходил Кайдзука. Садился напротив него, игнорировал обвиняющий взгляд, неспешно раскладывал шахматную доску, доставал невзрачные деревянные фигурки и принимался играть сам с собой. Слейн смотрел на его плавно движущиеся руки, в голове набатом звучали злые слова, но он упорно молчал, не сводя глаз с линии обманчиво расслабленных плеч. Если Кайдзуке и было неуютно от той атмосферы скорой катастрофы, что довлела над ними обоими, то он ни разу этого не показал. Минула неделя, вторая, и Слейн ощутил, как к горлу неумолимо подкатывает тошнота. Он резко поднялся из-за стола - так, что ножки табуретки недовольно рыкнули, проехавшись по тонкому линолеуму, и поднялся наверх, в свою новообретенную «комнату», где рухнул на постель, приложил ладонь ко рту и попытался выровнять взбесившееся дыхание. Это был первый вечер за последние две недели, когда он сам нарушил тошнотворную схему, по которой теперь выстраивались его вечера. Ровно в семь часов Кайдзука звенел на пороге ключами, словно мечтал достать Слейна своей чрезмерной пунктуальностью. В семь пятнадцать, лежа на диване в гостиной, Слейн слушал, как закипает на кухне в чайнике вода. В семь сорок Кайдзука приносил ему кружку горячего чая и тарелку с разогретым ужином и оставлял их стоять на кофейном столике, который Слейн опрокидывал навзничь, не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. К восьми вечера Кайдзука успевал убрать устроенный им бардак и устраивался на кухне за столом, обложившись шахматными атрибутами - Слейн, прожигая его пылающим ненавистью взглядом, приседал напротив, наивно полагая, что нагнетание обстановки поможет ему получить хоть какие-то ответы. Но теперь, две недели спустя, он был сыт по горло той неведомой игрой, в которую его поневоле затягивал Кайдзука. Слейн даже посмеялся над мыслью, что скучал по тем дням, когда визиты Инахо отличались разве что крайней обыкновенностью и уж точно не несли в себе никакой скрытой подоплеки. Чуть успокоившись, он окинул взглядом пустую комнату, к которой никак не мог привыкнуть. Бледно-желтые обои казались грязными. Кровать была явно не новой - пружины ехидно упирались в спину. Шторы понуро закрывали зарешеченное окно, отчаянно мечтая освежиться в объятиях чистой воды. Слейн откровенно тосковал по своей камере. Там все было привычно и понятно: шаги переговаривающихся охранников, еда по расписанию, жесткая койка и тишина, от которой некуда было деться. В доме же, куда его привез Кайдзука, раздражало все: скрипы старых половиц, тиканье часов в прихожей, свист ветра за окнами гостиной, шум электроприборов на кухне, затхлость его пустой спальни. Но больше всего его угнетала неясность собственного будущего. Тюрьма дарила ему неизбежное ощущение финала - неважно, сколько прошло бы лет, но Слейн точно знал, что испустит свой последний вздох в этих мрачных четырех стенах, и это знание приносило хоть какую-то крупицу необходимого покоя. Но, судя по всему, Кайдзуке Инахо такие чувства как жалость и снисхождение к бывшему врагу были неведомы. Когда Кайдзука в разгаре летней ночи вывел его из камеры и усадил в военный джип, Слейн доверчиво подумал, что тому снова взбрело в голову вывезти его куда-то на природу, вот и не сопротивлялся. Однако вопреки его ожиданиям, машина нигде не замирала в течение двух долгих часов, и в конце концов Инахо затормозил на окраине неприметной деревушки. Двухэтажный, покосившийся дом стоял угрюмым особняком вдали от своих сородичей, прячась за высокой кирпичной оградой. Кайдзука провел его внутрь, застегнул на его запястье металлический браслет с поисковым маячком, приказал никуда не выходить и был таков. Слейн, окутанный предрассветным полумраком, еще долго стоял в гостиной и ничего не понимал. С той ночи мало что изменилось. Кайдзука приходил и уходил, но ни разу не утрудился объяснить ему, что происходит. Поначалу Слейн задавал вопросы, но так и не получив никакой информации, стал целенаправленно творить в доме бардак, вымещая свою злость и надеясь, что признаки нарастающей агрессии вынудят Кайдзуку смилостивиться и рассказать ему причину переезда. - Твоя передислокация была давно запланирована, Троярд, - лишь как-то раз сказал ему Инахо, но сделал тем самым еще хуже. Слейна не так сильно волновала реализация планов Кайдзуки, гораздо больше он был заинтересован в том, что лежало в их основе и что ждало его впереди. Почему? Зачем? Чего Кайдзука ждет от него? Неизвестность вкупе с привычным марафоном воспоминаний об императрице и войне выматывала не на шутку. Слейн чувствовал, что две недели тишины - это предел даже для него. Слабость наваливалась на плечи. Он плохо спал, просыпался от каждого звука, и мало ел, несмотря на забитый холодильник и ежевечернюю готовку Кайдзуки. Изредка под утро он включал плазменную панель, установленную в гостиной, и с замиранием сердца просматривал новости, надеясь углядеть милое сердцу лицо императрицы. Про Верс говорили достаточно, имя Ассейлум Верс Аллюсии срывалось с многих уст, но живых репортажей Слейн пока что так и не дождался. Остальные телевизионные программы его не занимали, от лживых улыбок рекламщиков и мыльных романтических опер его неслабо передергивало. Пожалуй, большинству сценаристов стоило бы побывать на настоящем поле боя, чтобы понять размах ширпотреба, что выходил из-под их пера. Когда внизу хлопнула входная дверь, возвещая об уходе Кайдзуки, Слейн устало свесил ноги с кровати и прошлепал вниз, чтобы сделать себе бутерброд. Верхняя полка холодильника предсказуемо встретила его завернутой в полиэтилен порцией ужина, но Слейн не собирался лакомиться стряпней Инахо, несмотря на то, что выглядела она весьма аппетитно. Если Кайдзука ждал от него адекватности, то должен был проявить по отношению к нему хоть толику честности, а не подсовывать ему эти жалкие подачки. Слейн с отвращением захлопнул дверцу холодильника. Небольшая продолговатая коробка, стоявшая на самом краю поверх морозильной камеры, возмущенно затряслась, накренилась, и Слейн едва успел поймать ее прежде, чем она рухнула на пол. Он открыл коробку скорее из скуки, чем из любопытства, достал изнутри пузатую прозрачную бутыль с красиво переливающейся внутри жидкостью. Этикетка поведала ему о том, что он держит в руках пятидесятиградусный фирменный виски. Слейн нахмурился, раздумывая, куда его деть. Он в жизни не пробовал ни капли алкоголя. Прислуживая графу Крутео, он никогда бы не осмелился сунуть нос в дорогие запасы вина. Ну а во время войны, даже став графом, он и помыслить не мог о том, чтобы тратить время на подобную бессмыслицу. Время… теперь у него было полно времени. Слейн усмехнулся, достал из подвесного шкафчика мутный стакан и сполоснул его под краном. Водрузил стакан и бутылку на стол, выключил на кухне свет, пододвинул табурет и, усевшись на него, принялся откручивать крышку. Свет лился из распахнутой двери в гостиную, заставляя огоньки отблесков плясать на гранях стакана. Первый глоток обжег горло. Слейн закашлялся, еле сдержался, чтобы не выплюнуть эту гадость обратно. Но было что-то завораживающее во вкусе горечи, что опаляла его язык, поэтому он не отступил так же, как никогда не отступал перед лицом врагов. Он слышал, что алкоголь должен приносить ощущение легкости, приятное головокружение, чувство веселья и непобедимости, но полтора часа спустя, когда бутылка опустела, а часы показывали, что время перевалило за полночь, Слейн с досадой осознал, что и здесь его ждала неудача. Да, тело действительно слушалось его плохо, но вместо ожидаемой легкости, в голове коварно воцарилась тяжесть, обещая наутро серьезную мигрень. Он отшвырнул предательскую бутылку в сторону мусорной корзины, промахнулся, пьяно махнул рукой, оставив ее лежать на полу в качестве подарка для Кайдзуки, и, опираясь на стены, поковылял в сторону ванной. Слейн видел лишь один плюс в пребывании в этом опостылевшем ему доме. Он мог принимать душ и ванну в любое время дня и ночи, ему не приходилось следовать установленному охраной графику. А ведь очень часто, проснувшись в лихорадочном поту от кошмара, все, чего ему хотелось - это встать под теплые струи воды. Потешаясь над собственной, дававшей сбой координацией движений, Слейн наполнил ванну и неуклюже выпутался из футболки. Штаны тоже зацепились за ногу и долго не хотели его отпускать. Горячая вода приняла его в свое лоно, вырвав с губ стон. Слейн вытянул ноги, откинул голову на бортик и закрыл глаза. Сквозь призму тяжести мысли прогулялись по кругу и вернулись к Кайдзуке. С долей зловредности Слейн окунул браслет на запястье в воду и оставил руку лежать на животе. Кажется, Кайдзука говорил, что плескание в душе вряд ли принесет браслету вред, а вот длительного нахождения под водой следует избегать. Слейн искренне надеялся, что начальство Кайдзуки переполошится и всыплет ему по первое число. Сбегать, конечно, Слейн не собирался, понимал, что может поставить хрупкий мир под угрозу и тем самым вновь ударить по чувствам императрицы, а вот подобная маленькая месть в виде вышедшего из строя браслета пришлась ему как раз по душе. Вода расслабляла, ласкала кожу, прикасалась к злым шрамам, нашептывала забыть обо всем на свете. Слейн чувствовал, как кончики намокших волос приятно облепляют шею, как тепло ползет по венам, обволакивая его, утягивая его за собой туда, где не было места боли и не было места горьким воспоминаниям. Он поддался волшебству умиротворения, отпустил себя, скользнув в заботливые объятия сна. Ему было так хорошо. Он не понял, в какой момент все пошло не так. Резко распахнул глаза, когда ощутил, что не может вздохнуть, что вместо тепла не слушающееся его тело было окутано холодом. Он не чувствовал рук, не мог приподняться, мог только бесконечно смотреть, как прядки отросших волос мелькают перед глазами, закрывая мир, что находился по ту сторону водной преграды. Блики рассеянного света приглушенно мигали ему на прощание. Как глупо, успел подумать он, прежде чем сознание заволокла черная пелена. Выжить на поле боя и быть спасенным Кайдзукой только для того, чтобы сдохнуть в ванной. Он бы усмехнулся, но даже губы были неподвластны ему, слишком занятые манящими глотками воды. Кто-то произнес его имя. Он чувствовал обжигающие прикосновения ладоней к щекам, пальцы, приподнимавшие его лицо, собственные затихающие удары сердца. Но сердце еще билось - медленно и неохотно. Кто-то большой и теплый припадал к его губам, делясь с ним своим дыханием. Слейн никогда не помнил матери, в детстве он часто гадал, что же с ней стало, почему она ушла, но так и не решился спросить отца. Но вряд ли это могла быть она. Тогда… отец? Но нет, он же сам приносил цветы на его могилу. …Принцесса Ассейлум? Нет, на ней же теперь лежит бремя правления империей, это невозможно. Но кто же? Кто? Иррациональное желание узнать вынудило его выскользнуть из объятий затягивающей его бездны. Перед глазами мелькнуло бледное лицо Инахо, но Слейна целиком и полностью поглотил кашель. Он глотал воздух захлебом, хрипел, пытаясь отплеваться от настырной воды, которая, казалось, захватила все его существо, почувствовал, как Кайдзука переворачивает его голову на бок и прикасается ладонями к его груди, словно никак не может поверить в то, что его сердце действительно бьется. В мир постепенно возвращались краски и звуки, но он мало что осознавал. Его трясло от невообразимого холода. Поэтому когда Инахо, дав ему отдышаться, подхватил его нагое тело под спину и колени и занес его в душевую кабину, Слейн мог только прижиматься щекой к чужому плечу. Не выпуская его из объятий, Кайдзука включил теплую воду и уселся, не жалея ни собственной рубашки, ни брюк, так, чтобы теплые струи омывали его продрогшее тело, но не попадали на лицо. Дрожь уходила, Слейн согревался, впервые, наверно не мучаясь присутствием Инахо. В голове было слишком пусто. Прикосновения ладони, медленно растирающей его плечо, успокаивали, приносили незнакомое чувство защищенности. Он так давно не чувствовал себя живым, не позволял себе проявлять слабость, что теперь, будучи застигнутым врасплох ледяными объятиями смерти, позорно радовался, что Инахо не оставил его бороться с одуряющим страхом в одиночестве. Нет, Слейн не боялся умереть, но если бы он имел право выбрать свою смерть, то выбрал бы обычный выстрел пистолета, нежели то чувство беспомощности перед неизбежным, с которым столкнулся из-за собственного идиотизма. Нетрудно было догадаться, что из-за принятого на душу он заснул в ванной, а остывшая вода, скорее всего, сковала его тело лучше всяких цепей. В руках царила слабость, но Слейн коснулся кончиками пальцев ткани намокшей рубашки на груди Кайдзуки. Сердце Инахо билось часто, временами испуганно сбивалось с ритма. Заслушавшись, Слейн прикрыл глаза и провалился в легкую дрему, благополучно пропуская тот постыдный момент, когда Кайдзука вытирал его полотенцем и нес в спальню. Он очнулся, лишь почувствовав под боком холод простыней. Он не хотел оставаться один. Словно читая его мысли - а, может, следуя своему желанию? - в темноте спальни Инахо выпутался из мокрой одежды и скользнул к нему на постель, устраиваясь за его спиной и надежно укрывая их обоих одеялом. Слейн не сопротивлялся, когда теплые руки обвили его грудь, и Кайдзука прижался лбом к его шее. Его не смутило даже то, что их ноги переплелись как у давних любовников, привыкших вместе встречать рассвет. Все страхи, сомнения, все чувства и эмоции перекрывало безумное тепло. Слейн умиротворенно спал, когда во мраке ночи ощутил над собой осторожное движение. Ему было слишком лениво распахивать глаза, он понимал, что пережившее почти смерть тело еще не набралось сил, и будет шевелиться неохотно, к тому же помнил, что засыпал вместе с Кайдзукой, поэтому не нашел причин для волнения. Пальцы убрали прядки волос с его лба, прошлись по его виску. Чужое дыхание нерешительно коснулось щеки. Слейн ничем не выдал себя, но внутри все его тело, все его жалкие остатки души словно опалили животворящим огнем. Целуя его губы, губы Инахо дрожали.