Не убийца

      — Голова, — он медленно принимает более-менее сидячее положение, выкарабкавшись из-под простыни, которая почему-то накрывала только его ноги, спутавшись, как самая не желающая поддаться управлению ловушка. — Чёрт, моя голова.       Пальцами по вискам, не решаясь открыть глаза, он слышит гул, нарастающий, не затихающий даже на минуту.       — Прекрати!       Ладонями по ушам, да, и вот с этого момента он понял, что феерический тупица. Уши заложило, и он обратно упал на матрас, прогнувшийся под тяжестью его тела.       — Здесь есть кто-нибудь? — простонал он.       До безумия знакомая ситуация, не хватало ещё встать и увидеть труп.       Труп!       Он вскакивает с кровати, встав правой ногой на кем-то неосмотрительно брошенную пуговицу, та вонзается в кожу, и Малфой начинает прыгать на одной ноге, маневрируя между грудами хлама, из которого состоит его повседневная жизнь.       Старые газеты, грязное бельё, упаковки из-под кофе, книжки, пачки сигарет, вон недопитая бутылка вина. Вино! Отлично, будет, чем привести себя в порядок, только вот… На чём стоит эта бутылка?       Платье.       Если с момента его последнего протрезвления он начал носить платья, значит, всё достаточно плохо и ему пора прекращать.       Он подхватывает двумя пальцами бутылку вина и с огромным сожалением отставляет её в сторону, не сразу расставаясь с ней взглядом, будто давая понять, что, мол, ему очень жаль, но придётся отвлечься на нечто менее важное.       Это не платье. Это шёлковая майка с кружевом по бокам, чёрная. И пахнет от неё чем-то сладким вместе с естественным, слегка мускусным запахом женщины. Новая. Ещё не пропиталась сигаретами, значит, свежая.       Майка, чёрная майка. Думай. Малфой, думай.       Снег, машина по встречке, женщина за стойкой в очках и с ужасной химией, крики, ругань, незнакомое женское тело, опять крики.       Сдохни.       Я хочу, чтобы ты сдохла!       — Заткнись, заткнись, заткнись… — он оседает на пол, как расплавленная свеча, и сжимает майку, пальцы утопают в шёлке, скользят по нему, но он не даёт ей упасть на пол, будто ничего ценнее в жизни не имел.       Затравленным взглядом боясь увидеть что-то, чего он уже ожидает заранее, Драко окидывает им свою комнату, с огромным противоборством ища Грейнджер. И находит. Даже быстрее, чем ему хотелось бы.       У окна под подоконником она лежит, обхватив себя руками, в одном нижнем белье. А если быть точнее и скинуть пелену отрицания Малфоя, она лежит под подоконником, угол которого замаран кровью, а из головы её растёкшаяся кровь запеклась в волосах.       — Гермиона! — он швыряет майку в сторону, пытается подняться. Хромает к ней, нога после пуговицы не проходит, должно быть, он разодрал ступню в кровь, но это не мешает ему пробежать несколько метров и встать на колени перед телом девушки.       Он хватает её за плечи, начинает трясти, её голова болтается из стороны в сторону по мере его беспощадных издевательств, а девушка всё равно не приходит в себя. Он бережно опускает её на пол и, с трудом убрав волосы, прилипшие, буквально удавкой обмотавшие её шею, ищет пульс.       — Есть, — он кричит, будто выиграл какую-то премию. — Да! Чёрт возьми, да! Ты живая!       Поцеловав её в синеватые безжизненные губы, так страстно, как давно уже не целовал ни одну женщину, он заходится в жутком смехе, сменившимся кашлем, а потом рвотой. Его рвёт, пока он пытается встать, пока бежит до ведра, стоявшего рядом с кроватью, и всё то время, пока, сидя на кровати и уперевшись лбом в ладони, пытается вспомнить, чем кончилась прошлая ночь. Он смотрит на собственные вывернутые наружу съеденные за ужином прелести кулинарных изысков.       — Что со мной? — он отставляет ведро в сторону, оно шатается, шатается, издавая мерзкий монотонный звук побрякивания. — Что со мной не так!       Пинок. Всё, что вышло из него, теперь течёт по его грязному ковру, одежде, книгам… что там ещё? Вонь. Грязь. Он и есть грязь.       Вопрос был не в том, что с ним не так, нет, конечно же, он знал, что убивать или недоубивать женщин, с которыми спишь, — это не самое нормальное мужское поведение. Но если бы это был его фетиш, скажем так, кто-то любит трупов потрахать, кто-то собак, он бы любил убивать всех после спаривания, как самка богомола, мать его. Но он ни хрена не помнит.       Значит, вывод был один, всё дело в голове. В этой чёртовой штуковине, болтающейся на плечах. Он открывает дверь, выходит в коридор, в доме очень холодно и слишком тихо, ему известно, что прислуга где-то прячется, что его постоянно контролируют, прячут трупы, заботятся, чёрт возьми. Но от этого он не перестаёт оказываться в полном дерьме всякий раз, когда выпьет.       Да, алкоголь, всё точно от него. Он доходит до ванной, поворачивает кран на раковине, умывается. Смотрит на своё отражение, и его пронзает ещё один факт. Ведь вчера он не пил, даже не притронулся к бутылке, всё время рядом с ним была Грейнджер, которая кроме своих психотропов ничего ему не разрешила бы взять в рот.       Взять в рот. Он сплюнул. А вот сама она взяла. И он был трезвый, и она, если не считать слоновую дозу антидепрессантов, которые она жевала весь день.       — Значит, дело всё же не в алкоголе, — он ухмыльнулся собственному отражению, — а в тебе, — и ткнул своему отражению в лоб большим пальцем, оставляя влажный след на зеркале и размазывая его, будто желая сделать больно.       Интересно.       Он стянул с себя водолазку через голову и, не потрудившись сложить, швырнул её в ванную. С глаз долой. В поисках чего-то тяжёлого ему удалось найти только стеклянную миску для бритвенного станка — не подойдёт. Включив холодную воду, дождался, пока она станет ледяной и, оперевшись руками по обе стороны раковины, со всего размаху ударил головой о зеркало, раздробив часть, куда угодил его лоб и нос, в мелкую крошку. С растрескавшегося стекла на него смотрел он сам, как на главного своего врага, с разбитым, окровавленным лицом.       Приведя к себе Грейнджер, он получил намного больше, чем ожидал, он и забыл какого это иметь близость с трезвым человеком, с человеком об удовольствии которого нужно заботиться и получать полную отдачу. После ночи с ней, его переполняли новые эмоции и желание попробовать в постели все, о чем ему было известно. Он смотрел на ее голую спину, когда она лежала на его простыне и чувствовал, что должен предложить ей что-нибудь взамен. Единственное о чем он мог думать, это предложить ей что-то взамен, и у него не вышло ничего лучше, чем разбить ее голову. Тварь.       Голова закружилась, хотя и с утра она не была в полном порядке и в созерцании замечательной действительности. Но сейчас стало совсем уж невыносимо. Он буквально лёг на раковину всем весом и трижды сильно зажмурился. Заставил себя встать и наблюдать за тем, как вода в раковине смешивается с его кровью, а кровь утекает в водосток вместе с крошечными осколками стекла, забившимися в слив.       — Ну же, скажи, кто ты и что ты делаешь в моей голове?       Тишина.       Отражение скалится, он сам себе скалится. Вот ублюдок.       — Сдохни! Тварь!       Вдохнув через рот, он собрался с силами и треснул головой о край раковины, вот тут всё совсем стало плохо. Он почти упал, пальцы скользили по мрамору, но вновь устоял, правда в том, что в зеркале на него смотрел окровавленный самодовольный ублюдок, его нос был разбит, искривлён и вообще похож больше на содержимое мясорубки с молотыми хрящами.       — Кто я? — ещё один удар.       Мысли от адреналина проносятся в голове быстрее, чем он может собрать их в слова или предложения, а это не особо похоже на тот результат, которого он ожидал. Хотя ждать результата от разбитого собственноручно носа — не такая уж прекрасная идея, если быть чуточку откровенным.       — Кто я?!       Схватившись за разбитое лицо, он тут же пожалел об этой идее, ему стало ещё больнее.       Он потерял сознание.