Тайна склеенных страниц

Майк приходит в себя первый раз и щурится от яркого солнца, что бьёт прямо в глаза. Его выворачивает на палубу, желчь мерзко царапает глотку, а глаза застланы водой, слезами и нещадно щиплют. — Майк, Майк, — раздается сверху и Холмс присматриваясь, узнает Массимо. Тот аккуратно поворачивает его на левое плечо и чуть похлопывает по спине. Майкрофт закашливается, прикрывает глаза, чувствуя горячее дыхание на своей щеке и тихий шепот на итальянском «sei vivo, il mio amore»* и чувствует очередной позыв. Желудок сводит, и Майк распахивает глаза, встречаясь со взглядом знакомых карих глаз. Во второй раз Холмс приходит в себя в полутемной каюте с задернутыми шторами и блаженной прохладой. Плечо болит и хочется пить. — Привет, — тихий знакомый голос заставляет улыбнуться. — Привет, — шепотом, потому что громче просто невозможно, — сколько я здесь? — Пару часов. Как ты? Грег не приближается, продолжая сидеть на колченогом табурете у изножья кровати. — Бывало получше. Как ты здесь оказался? — Молчи. Тебе нельзя много говорить, горло травмировано. Массимо разыскал меня в отеле и рассказал про ндрангету и твоё во всем этом участие. Твой навигатор навел нас на точку в открытом море. Мы добрались до яхты в аквалангах и долго ждали под водой. Бочелли еще на суше связался с Антеей и своим руководством — он двойной агент… — Я в курсе, — прошептал Холмс. — Я так ему и сказал. Ты всегда в курсе, — усмехнулся Грег и продолжил, — но мы не могли быть уверены, что взяв яхту штурмом, не обнаружим тебя убитым. И мы ждали. Я спрятался недалеко от трюма, а Бочелли направился выше. Он был уверен, что тебя держат на верхней палубе. Когда ты вывалился почти что мне под ноги, я едва не заорал. Маяк, что дал мне Массимо, активировать было делом пары секунд, за которые ты успел лихо сигануть за борт. Пока я пытался вырвать тебя из лап сирен, твои люди и итальянская полиция перехватили инициативу и удачно повязали всю банду. — Анджело? — закашлялся Холмс. — И его тоже. Но про это лучше знает Бочелли, так что спросишь у него. Лестрейд поднялся со стула, сделал два шага к изголовью и поцеловал Холмса в лоб. — Я рад, что ты жив. Правда, рад. Спи, Майкрофт, спи…

***

Билет он все-таки поменял. Да и сама конференция, в свете произошедших событий, как-то резко свернулась. Нет, он не сбежал, просто понял, что ему пора. Пора исчезнуть из этого обилия солнца, света и мафиозных разборок. Лондон встретил чередой дождей, туманом, кипой папок на столе и уставшей Донован, которая спала на рабочем месте и видела свой предстоящий отпуск на море. Грег методично разгребал навалившиеся дела, писал отчеты, плавал в своей рутине и гнал, гнал от себя мысли о том, что оставил в Прато. И он ненавидел себя за то, что слишком часто проверяет телефон, чего-то ожидая. Сны он тоже не мог контролировать. В них Майкрофта убивали всякий раз по-разному. Чаще это делал Массимо, а потом все шептал и шептал, прижимая к себе окровавленное тело, как любит, любит, любит… Или наблюдал, как Холмса связывают на кровати и изощренно ласкают сотни, тысячи рук, губ… Это было не невыносимо. Так по крайней мере, он мог хотя бы во сне видеть Майкрофта. Лестрейда раздражала его квартира, его диван, его телевизор, и особенно его кровать. Он засыпал на подлокотнике дивана, свесив ноги и руки с боков под громкие выкрики фанатов на стадионе. И ничего не собирался менять. Все пройдет. И это тоже пройдет. Так, кажется, сказал кто-то умный? Грег шел домой с бумажным пакетом в руке, гадая, что же на сегодня будет лучше - вчерашняя пицца или китайская лапша, что болталась в коробке на дне пакета? С пивом была бы идеальна пицца, но лапша свежая и с курицей. Так что, скорее всего… — Устал тебя ждать. Голос вывел его из серьезных раздумий и Лестрейд обернулся, удивленно приподнимая брови и окидывая взглядом сидящего на ступеньках человека. — Что ты здесь делаешь? — Совершенно очевидно, жду твоего возвращения. Вечно эти витиеватые фразы! Почему просто нельзя сказать "сижу"? — Зачем? — Грегори, я… — Ой, Майкрофт, брось это, ладно? Говори, что хотел, и проваливай. Грег говорил искренне, от всего сердца, которое билось размеренно и гулко в груди. Холмс поднялся на ноги, отряхнул брюки и внимательно посмотрел на инспектора. — Что, коронный взгляд великого дедуктора? — ехидно осведомился Лестрейд и на манер Холмса вскинул бровь. — Дедуктора? — Майкрофт потер шею и сглотнул, — ты сломал свой принтер или принтер сержанта Донован? — Иди к черту, Холмс. Зачем ты здесь? — Поговорить? — Слушай, Майк…рофт, давай ты перестанешь играть в салки сам с собой, ладно? Я устал, я голоден, и хочу спать. Говори, что хотел, и проваливай. Грег сам искренне поразился незаинтересованности и безразличию, что пропитывало его голос. А уж тон, каким во второй раз Холмсу предложили свалить, был и подавно убийственным. Лестрейд не хотел смотреть на Майкрофта, но здесь и сейчас должен был показать, что ему все происходящее откровенно не интересно. — Пришел вернуть тебе папку. Ты забыл её в Прато. Холмс говорил глухо и тихо. Не было той уверенности во взгляде, не было жестких, доминирующих нот. Это был совсем не тот Майкрофт, которого знал инспектор много лет назад. Это был Холмс из солнечной Италии, со взглядом, в котором было слишком много тоски и безнадежности. — У меня дежа-вю, Майкрофт. Снова эта папка! Я её не забывал, я её намеренно оставил тебе, так что она по праву собственности твоя и только твоя. Это всё? Холмс все смотрел, все хмурил лоб и покусывал верхнюю губу, будто бы решая для себя какую-то одному ему ведомую дилемму. — Я могу переночевать у тебя? — Что? — Грег даже рот открыл от изумления, — С чего бы это? Холмс расстегнул небольшую черную сумку, убрал туда папку и распрямился. — Я пережил не самую приятную поездку из Италии в Лондон, и совершенно без сил. Плечо требует перевязки, а мне одному это не сделать. — О, это даже смешно. Позвони Антее, вызови машину, сними номер в отеле, наконец, там есть обслуживающий медицинский персонал - тебе помогут. Холмс бросил сумку на пол, резко развернулся спиной к Лестрейду и вплел пальцы в свои волосы. — В Лондоне никто не знает о моем прибытии. Предполагается, что еще несколько дней я буду завершать дела в Прато. Мафия не разгромлена, было бы наивно полагать, что она когда-нибудь будет повержена. Всегда было добро и зло, всегда были драконы и их укротители, всегда. На место очередного дона придет другой, и третий… Моё лицо больше не тайна и я не могу, сейчас, по крайней мере, светиться в гостиницах. И такси. — Я дам тебе свою служебную машину, — сухо бросил Грег. — Тебе настолько мерзко даже находиться рядом со мной? — тихо спросил Холмс. Грег закатил глаза. — Мне все равно, Майкрофт. Ладно, черт с тобой, проходи. Будешь спать на диване под пледом, одеяло у меня только одно. Лестрейд открыл дверь и быстро прошел в квартиру, с отчаянием думая, как дальше держать оборону? Как продолжать демонстрировать полнейшее равнодушие, когда сердце заныло сразу, стоило только услышать об очередной угрозе жизни Майкрофта? Как? Он разбирал пакет, понимая, что сейчас ему кусок в горло не полезет — слишком много эмоций, слишком много Майкрофта в его жизни, доме, сердце. — Ты голоден? — не оборачиваясь. — Нет, спасибо. Ты не мог бы… — Холмс замер на полуслове. — Да? — Повязка. Помоги с перевязкой и я лягу. — Душ? — Нет, Грегори, но спасибо. Я на самом деле вымотан и я понимаю, что причиняю тебе слишком много неудобств своим присутствием, но сегодня мне действительно некуда идти. Грег обернулся и посмотрел на Холмса. Тот стоял у дивана, с потерянным видом смотря в пол, и едва заметно подрагивая пальцами. — Раздевайся. Перевязка прошла в гробовом молчании, прерываемая лишь сдавленным шипением пациента и звуком разрываемой обертки бинта. Грег, как мантру, повторял в своем сознании правила перевязки ключичных и локтевых частей тела, чтобы не касаться такой родной, такой знакомой кожи подушечками, не потереть, не погладить. — Готово. Плед и подушка на диване. Спокойной ночи. Грег сбегал, позорно сбегал от этого человека и с тоской думал о том, как сможет вообще сегодня заснуть. Но, стоило голове упасть на подушку, сон моментально его сморил. Майкрофт не смог бы сказать, сколько времени простоял, глядя на дверь, за которой скрылся Грегори, и напряженно размышляя обо всем произошедшем. Он не любил чего-то не понимать, и сейчас именно это и происходило. Холодная отстраненность Грега прерывалась вдруг вспышками в его глазах. Вспышками сочувствия, сопереживания. И снова глухая оборона. Грег никогда не был язвительным, ехидным — все это было скорее прерогативой его, Холмса; так отчего Лестрейд вел себя сейчас именно так — копируя его манеру поведения? Майкрофт принял решение тогда, на судне, где его держали в заложниках. Он должен был убедить Грега в собственной к нему привязанности, в своем особенном к нему отношении, признаться, наконец, в любви, если уж на то пошло… — Ты выглядишь намного лучше, Майк, — Массимо вошел в каюту и присел на краешек кровати. — Да, для утопленника гораздо лучше. Анджело? — Да, взяли. Твоя наводка на Спалетти помогла. Ты как? Грег уехал на катере полиции. Он у тебя потрясающий. Бочелли поглаживал руку Холмса и не смотрел ему в глаза. — Про тебя он говорил то же самое, — шепотом отозвался Майкрофт. — Ты сказал ему? — тихо спросил Массимо. Майкрофт нахмурился и удивленно вскинул бровь. — Что любишь его? Холмс сглотнул и закрыл глаза. Именно закрыл, почти зажмурился, с неудовольствием констатируя, что этот разговор его сильно нервирует. — Я бы хотел, чтобы когда-нибудь хоть кто-то посмотрел на меня так, как он смотрит на тебя. Он похлопал меня по плечу и пожелал не упустить свой шанс, представляешь? Шанс быть с тобой. Глупец… Как будто у меня был когда-то даже маленький шанс на это. — Прости, — не открывая глаз, прошептал Холмс. — За что, mio amore**? За мою любовь к тебе? Или за твою к нему? Холмс открыл глаза и поджал губы. — Скажи ему это и он не устоит. Кто вообще может перед тобой устоять, Майк? — Майкрофт, — с улыбкой ответил Холмс и сжал здоровой рукой ладонь Массимо. Сейчас этот разговор, такой откровенный, какой Холмс никогда и ни с кем не позволял себе вести, с кристальной четкостью всплыл в сознании, и он вдруг решился. Отбросил рациональные мысли, выкладки, расчеты, варианты. Он просто скинул с себя оставшуюся одежду и, глубоко вдохнув, тихо открыл дверь спальни. Так бешено сердце колотилось в груди, так громко хотелось выдохнуть, но Холмс крался, словно вор, вдоль стены, смотря за каждым движением на постели. Скрипнула половица, и Майкрофт замер, сглотнув и прислушиваясь. Он аккуратно присел на кровать и посмотрел на глубоко спящего человека. Грег не выглядел расслабленным, скорее, болезненно уставшим, надорванным. Будто сон не снимал с человека все проблемы, не распрямлял морщины и не расслаблял мышцы. Будто сон был просто необходимостью, когда мозг сдается под напором тела и проваливается в беспокойную муть. Холмс осторожно приподнял одеяло и скользнул внутрь, чувствуя, как дрожь прошивает его тело насквозь. Касание, едва заметное, дрожащими пальцами, и он больше не смог себя сдержать. Прижался животом к скрученному в калачик человеку, вдохнул знакомый запах и задышал часто, сорвано, боясь, как бы глупое сентиментальное сердце не остановилось в самый неподходящий момент. Сдвинулся вниз и прикоснулся к губам, чуть втянул верхнюю и отстранился. Вернулся через секунду, понимая, что тело предает, требуя возвратить контакт вновь. Поцеловал чуть сильнее, чуть настойчивее, и с искренним изумлением почувствовал отклик, ответ, отзыв на это. Такой живой, такой настоящий, такой знакомый и забытый одновременно. Они целовались, как бешеные, пока Грег не распахнул глаза и не спросил: — Ты мне снишься? — Снюсь, — отозвался Майкрофт и вновь поцеловал. ...Он целует веки, скулы, щеки и обмирает от той лавины ощущений, что сейчас жжется внутри. В груди так горячо и больно, что Майкрофт едва может дышать. Он нависает над Грегом и с ужасом понимает - тот не спит, уже не спит и смотрит своими бездонными глазами, приоткрыв рот и не моргая. — Уходи, Майкрофт, уходи сейчас, потому что потом будут очередные ненужные разговоры. — Позволь мне сейчас остаться здесь, позволь мне любить тебя, позволь мне… И Грег обхватывает его руками, роняет на себя и гладит напряженную спину, шипя от неприятных прикосновений с бинтом, что туго оплетает половину торса Майкрофта. А тот задыхается от нежности, что переполняет до краев, от гладкости кожи, от соприкосновений со старыми, такими родными шрамами на груди и внешней стороне бедра, и целует, беспорядочно разбрасывает ласки, стараясь запомнить каждое прикосновение, каждую впадинку и ложбинку. Он даже не сразу понимает, что Грег очень осторожно его перевернул и смотрит, смотрит своими невозможными глазами, прожигает в нем дыру, плавит изнутри, превращая внутренности в кипящую лаву. А потом принимается с неистовством ласкать и кусать, порыкивая при этом, словно перед ним свежепрожаренный кусок бекона. Майкрофту кажется, что на его теле нет ни единого места, куда бы не дотянулись руки, губы. Он просто продолжает плавиться изнутри и понимает, что, кажется, процесс коснулся кожи: она пылает, она требует еще больше касаний, языка и укусов. А когда головка медленно погружается во влажный жар рта, Холмс запрокидывает голову и стонет, стонет, стонет. И ему плевать на все в этом мире, на войны и нищету, на переговоры и политику. Сейчас ему и на королеву плевать, и на Шерлока. Он здесь и сейчас с единственным человеком, который рушит внутри все барьеры, который заставляет его сердце лихорадочно стучать в груди, вырываться, неистово болеть от счастья или горя. Он так отчаянно подается в рот, что думает, как бы Грег не задохнулся. Идиотская мысль приходит в голову о том, что его, Холмса, посадят за причинение вреда подданному её Величества и тут же пропадает в жарком мареве оргазма. Грег что-то шепчет, сглатывая, облизывая и скользя руками по бедрам, ногам, торсу. Холмс резко садится, игнорируя боль в плече и тянет на себя инспектора, прижимается к его губам, слизывает остатки своего семени и просит, требует: — Хочу тебя, боже, как же я хочу тебя, Грег… — Возьми, — сквозь поцелуи бормочет тот и неистово потирается влажным членом о его бедро. — Тебя в себе, тебя в себе, — повторяет Холмс и отталкивает Грега на миг, дурея от разочарованного стона последнего. Разворачивается, упирается руками в спинку кровати и смотрит на Грега. Грудь того вздымается так часто, что кажется сейчас лопнет. Лестрейд придвигается, приставляет головку к сжатому кольцу и мелкими толчками выдыхает воздух из легких, проникая также осторожно внутрь. И всего становится слишком много, слишком сильно и больно, до слез больно, и Холмс роняет голову на руки и начинает стонать, уже не понимая, чьи звуки колотятся в его сознании. Грег движется слишком медленно, что-то бормочет, гладит спину, целует и постанывает. Или это он, Майкрофт? Когда в животе скручивается тугая спираль, Холмс думает, что, наверное, умрет. Здесь и сейчас умрет, если не увидит этих глаз, которые уже не сводят с ума. Свели. Окончательно заставили его слететь с катушек и он молит: — Хочу видеть тебя… И Грег не мешкая разворачивает, неловко подгибает ноги, подтаскивает подушку, пихает под поясницу и замирает, встречаясь с чуть влажными от слез глазами. И входит сразу на всю длину, вырывая уже непрекращающиеся стоны из горла Майкрофта. Лестрейд резко водит по члену Холмса, не попадая в такт собственным фрикциям и зажмуривается, кончая. Майкрофт приходит следом и отстраненно думает о том, что с рассветом все это исчезнет. Растворится в туманной дымке сырого Лондона. * sei vivo, il mio amore (итал.) - ты живой, моя любовь ** mio amore (итал.) - моя любовь