Тайна склеенных страниц

Майкрофт Холмс никого не любил. Давно. А может быть и никогда. Хотя никогда — это слишком долго и неопределенно, а он, Майкрофт Холмс, во всем предпочитал порядок и четкость. Любовная горячка, красочно описанная в анатомической энциклопедии, носила для Майкрофта сугубо научный характер и заключалась в формуле химической реакции, происходящей в зараженном этой сентиментальной заразой организме. Он не любил. Любовь — это слабость, а Майкрофт Холмс всегда презирал слабости. Он был выше позорного состояния, когда колени предательски подгибаются, а в груди перехватывает от одного только прожигающего темного взгляда. Он ненавидел противную дрожь рук, ненавидел едва заметный румянец на собственных щеках, ненавидел желание осязать, вдыхать знакомый возбуждающий запах кожи… Он ненавидел это чувствовать. И все равно чувствовал. Он ненавидел об этом думать. И все равно думал. Он ненавидел себя за слабоволие, за предательское желание знать больше, чем ему нужно, видеть чаще, чем он может себе позволить, вспоминать дольше, чем имеет на это право… Холмс сидел в кромешной темноте на диване в своей старой квартире и смотрел в темноту. Он отчаянно желал ничего не видеть, бездумно плавая в непроглядной тьме, но по иронии судьбы смотрел прямо в карие глаза с едва расширившимся зрачком, созерцал подрагивающий уголок верхней губы и ощущал запах почти выветрившегося лосьона. Майкрофт уткнулся носом в собственную ладонь, втягивая свой запах и желая перебить навязчивый аромат Лестрейда и моментально окунулся в тот краткий миг, когда, полыхнувший лишь на миг пожар во взгляде, напомнил тот давний их общий огонь, который горел так ярко, так обжигающе полыхал, дарил такое безумное наслаждение… Холмс всегда гордился тем, что не подвержен слабостям, и сейчас, сидя в темной гостиной, он с треском опровергал это утверждение. Зачем он пошел сегодня в Ярд? Для чего нужен был этот фарс? Что на него нашло? Холмс знал ответы, знал, и боялся их. Он, серый кардинал Британского правительства, человек, влияние которого настолько широко, что порой он сам поражался его размерам, боялся. Страх, иррациональный и мерзкий, липкий, холодящий душу, страх пробирал его до костей. Он позорно капитулировал в борьбе со своим сердцем. Сдался и признал, что с трудом подавил желание прикоснуться, дотронуться пальцем до пульсирующей вены на запястье, почувствовать рваные удары, услышать в ушах гул собственного возбуждения и попросить… Холмс сжал пальцами переносицу и выдохнул. Четкий сценарий возможного развития сюжета уже вырисовался в его сознании и сводился к недостойной взрослых мужчин мелодраме. Он и папку-то не выбросил только потому, что смалодушничал и нашел повод прийти в Ярд. Он сидел в кромешной тьме и зло сжимал кулаки, ругая себя за то, что отдал ту дурацкую папку — набор сентиментальностей. Их общих сентиментальностей. Их общих воспоминаний. Их такого короткого, но такого яркого единения… — Лучше брать специи по отдельности. В наборе могут быть не совсем качественные травы. Майкрофт остановился возле нерешительно замершего с пакетиками трав в руках Грегори, и улыбнулся. — Гвоздику лучше растереть между пальцев и понюхать — если аромат бьет в нос — значит нужно брать, а имбирь лучше покупать неразделанным. — Мистер Холмс, не думал, что вы разбираетесь в глинтвейне. — Я и в супермаркеты не хожу, Грегори. Я же могу вас так называть? — Да… Да, конечно… — Майкрофт звучит гораздо более по-домашнему, нежели мистер Холмс. Вы не находите? Лестрейд покусал нижнюю губу и улыбнулся. — Соглашусь. Так что вы делаете в «Теско» в сочельник? Холмс дважды стукнул кончиком зонта об пол и улыбнулся: — Рассказываю вам о том, как правильно выбирать специи для глинтвейна. — Поможете? — С удовольствием, Грегори. Они придирчиво рассматривали, нюхали, перетирали между пальцев ароматные специи, делясь впечатлениями и кидая друг на друга заинтересованные взгляды. — У меня есть бутылка чилийского мерло, которое будет идеально сочетаться с этим специями. — Вы приглашаете меня на глинтвейн, Майкрофт? — И на запеченную в духовке телятину. — В таком случае, я за ветчиной к завтраку. Встретимся на выходе? Холмс сглотнул, ощущая, как кончики пальцев начало слегка покалывать в предвкушении. Майкрофт не помнил, чтобы когда-то еще в своей жизни настолько терял голову от одного только взгляда, от мимолетного прикосновения, от откровенного обещания рая на земле. Грегори был напорист, жаден до ласк, и невероятно отзывчив. Утолив жажду вином, они незаметно друг для друга оказались на диване, неистово целуясь, вжимаясь разгоряченными телами, обнимаясь и плавясь в предвкушении удовольствия. Холмс до сих пор помнит то первое прикосновение ладони Грегори к своему торсу и легкий румянец стыда за отсутствие крепкого пресса, который всегда был мечтой, несбыточной, нереальной, и тихий шепот любовника: — Ты идеальный… Хотелось ощутить в ладони тяжесть чужого члена, обвести по кругу головку, размазать первые капли по нежной коже и осознать, что оказался в плену этих глаз, губ и рук. Майкрофт кончил бурно, задыхаясь собственными эмоциями, купаясь в ощущениях и совершенно наплевав на испачканную одежду. А потом он лишь смотрел на то, как Грегори, сверкая глазами, закусив губу, размазывал его семя по своему члену и неистово двигал рукой, выгибаясь, выставляя себя напоказ. Майкрофт поймал губами терпкую жидкость и улыбнулся, глядя на расхристанного любовника. — Ванная по коридору и налево. Пора ставить глинтвейн. Я знаю чудесный рецепт. — Напишешь как-нибудь? — Как-нибудь напишу… Холмс почти невесомо коснулся губ Грегори поцелуем и поднялся с дивана. Тот рецепт глинтвейна Грегори сохранил…