Кот для Саске

      — Тебя всё ещё тошнит по утрам?       — Скорее уж по вечерам, — фыркает Наруто. Кривится, когда прохладный гель растекается по животу, и чувствует себя чертовски неуютно. Отчего-то сегодня Пятая ведёт себя с ним так, будто и не связывает их ничего более, кроме отношений «врач – пациент». Наруто не верит в то, что старейшины забросили свои попытки, скажем так, разлучить их с Саске, но неужели Хокаге надеется, что визита Сакуры будет достаточно?       Наруто не скрывает, что сказанное Харуно сильно выбило его из колеи, однако… Кто бы мог подумать, что Карин, девушка, безоглядно влюблённая в теме, станет именно тем якорем, который не позволит его вере в правильность собственного решения пошатнуться.       — Не могу дождаться, когда это пройдёт. Рамена хочется — жуть, — Наруто выдыхает, вперив взгляд в потолок. Одной рукой он придерживает футболку на груди, пальцами второй теребит кончик больничного покрывала. Не хватает Саске. Вот стоял бы теме в углу, угрюмый и сосредоточенный, и было бы как-то легче. Кто бы мог подумать, что собственная беременность окажется для национального героя столь сложным испытанием.       — Ещё далеко не скоро, — сухо отвечает Пятая. — К тому же твои вкусы, в том числе и в еде, могут кардинально поменяться. Для беременных это нормальное явление.       Наруто молчит. Думает о том, что такими темпами скоро станет блондинистой копией теме. Цунаде ничего не говорит, просто констатирует удовлетворительность его состояния и стабильность протекания беременности, но Наруто уже знает, что те, которые, похоже, близнецы, пошли в Учиха, а третий — в него. Может, и справедливо. А ещё хорошо, что сразу тройня, ведь как-то не улыбается Узумаки Наруто ходить беременным ещё пару раз.       — Ты думаешь о странных вещах, Наруто, — рычит Лис, перекладывая голову с одной лапы на другую. — Забавных и наивных вещах.       — Будто я не знаю, — фыркает Узумаки, приваливаясь спиной к мохнатому боку, — но знаешь...       — Нет, не знаю, — чеканит Лис.       — Я же даже ещё ничего не сказал! — возмущается Узумаки, тыкая биджу локтем.       — А я уже отвечаю, что не знаю такой техники, которая превратила бы тебя в женщину. Да и надо оно тебе? — Курама косится в его сторону вопросительно. — Я мало что понимаю в человеческих отношениях, но кажется мне, что Учиха ты нужен таким.       — Идиотом? — переспрашивает Наруто с усмешкой.       — Мужчиной, — хвост девятого выписывает ему обидный подзатыльник. — Впрочем, повторюсь, вмешиваться я не собираюсь. В отношениях между собой разбирайтесь сами.       — И тебя не волнует, что я влюблён в Учиха, которого ты ненавидишь? — переспрашивает Узумаки с подначкой.       — Не жалую, — поправляет его Курама. — Как и всех Учиха. А ещё потому, что он тебе врёт.       Лис намекает на Така, и Наруто нечем возразить. В принципе, он мог бы сказать, что Саске поступал так, как считал нужным, и вроде как нет ничего плохого в том, что Така до сих пор существует, что Саске использует её для каких-то своих целей, однако... Наруто обидно. Потому, что Саске ему не доверяет. Потому, что чёртов Учиха строил какие-то там планы. А ещё потому, что, да, теме ему врал. Точнее, молчал о том, что он стремительно слепнет.       — И ты не знаешь, как ему помочь, — добавляет Узумаки со вздохом.       — Отчего же? — фыркает Лис. — Прекрасно знаю даже несколько способов.       — Но ни один из них нам не подходит!       — Тебе, — озвучивает Кьюби то, о чём сам Наруто отказывается даже думать, — а вот Учиха смотрит на них как на основной и запасной. И ты, Наруто, тоже знаешь, что лаборатория Данзо — это план «А».       — Всё в полном порядке.       — Да, отлично... — на самом деле Наруто практически не слушает. В его голове слишком много мыслей. О Саске, об их странных отношениях, о детях, которые... Которые, когда вырастут, вполне могут стыдиться того, что у них не совсем нормальная семья. Которым будет далеко не легко из-за их с теме упрямства и эгоизма.       Тук... тук… тук…       — Что это? — Наруто приподнимается. Звук кажется далёким эхом, но отчего-то он вызывает волнение, беспокойство и нетерпение.       — Звук сердца, — Пятая поворачивается к нему и смотрит так, будто удивлена и испугана. — Это звук биения сердец твоих детей, Наруто.       — О... — Наруто переводит взгляд на монитор. Он уже столько раз видел это изображение, но почему-то ещё ни разу оно не вызывало у него такого мандража, как сейчас.       Тук... тук... тук...       Наруто вслушивается в эти звуки, всматривается в чёрно-белую картинку, которая, и ему не кажется, пульсирует в такт этому биению, и улыбается точно как последний идиот.       — Сентиментальный придурок, — ворчит Лис.       Наруто улыбается, склоняя голову. Точно, только бы не расплакаться. А ведь так хочется, пусть это только и из-за гормонов и прочей ерунды, связанной с беременностью, но сейчас он чувствует себя до одури счастливым. Ничего не было бессмысленным, и не поступали они с теме как эгоисты. Всё это время он боролся и упорно шёл вперёд, сражался и побеждал, не останавливался и расшибал лоб, кулаки, а вместе с ними и все преграды ради того, чтобы услышать этот звук.       — Как-то убого, — не удерживается от едкого комментария Кьюби.       Наруто думает о том, что как раз сейчас он думает правильно. Не ради себя, Конохи или же других деревень. Все эти годы он боролся за то, чтобы его дети росли в мире, в котором нет злобы и зла.       — Глупость! — фыркает Лис. — Не будет такого никогда. Если это не гендзюцу, конечно же.       Наруто согласен, но, тем не менее, если ему удалось сделать этот мир хотя бы на йоту лучше, это уже результат. И когда как не сейчас, когда всё тихо и спокойно настолько, что он может слышать этот стук, думать о личной жизни. Об угрюмом теме, который где-то болтается вместо того, чтобы сейчас держать его за руку и радоваться вместе с ним.       — О да, если бы Учиха был здесь, он бы вёл себя именно так, — иногда он позволяет Кураме слишком многое, но сегодня Наруто в добром расположении духа. По крайней мере, уже в добром, так что хвостатому можно и понаглеть.       — Спасибо, ба-чан, — Наруто быстро стирает гель со своего живота и едва ли не спрыгивает с койки. — Увидимся через неделю.       — И ещё, — добавляет он уже у двери, поворачиваясь к ошарашенной Пятой. Ещё бы не быть Хокаге ошарашенной, когда национальный герой чмокает её в щеку, словно любимую тётушку. Или когда человек, с которым разосрался, вдруг вот таким вот простым жестом всё тебе прощает. — Я всегда буду на стороне Конохи, но никогда не позволю ей стать моей второй половинкой. Прости, ба-чан, но моё сердцё уже занято. Что и можешь передать старейшинам.       Из здания госпиталя Наруто выходит в отличном настроении, наконец замечая, что пришло лето. С того самого момента, как закрутилась вся эта напряжённая каша, он словно заперся в коконе, не видя вокруг ничего, кроме собственных проблем. Они ругались с Саске из-за мелочей, он отдалился от друзей, боясь их реакции, пытался отвлечься, нагружая себя миссиями, и стал дёрганым, ожидая, что враг выскочит из-за первого же угла. Это совершенно не похоже на Узумаки Наруто, и с этим нужно срочно что-то сделать. А ещё нормально поговорить с Саске.       — Отлично! — Наруто крепко сжимает кулаки. Как только теме вернётся с миссии, он обязательно расскажет ему... Хорошо, он попытается придумать, как не огорошить Учиха своим неожиданным признанием, и подумает над тем, что будет делать в том случае, если его отвергнут. Может, он излишне самоуверен, но Узумаки кажется, что на улицу его даже после такого признания не выставят.       — О, Шикамару! — Нара он замечает не сразу. Тот бредёт, запрокинув голову, словно в небе, на котором ни облачка, может увидеть что-то интересное. Да, они все изменились, но и не настолько кардинально, чтобы стать совершенно чужими друг другу людьми.       — Привет, Наруто, — Шикамару лениво салютует ему рукой. Ах да, они же с Шикой в последний раз явно не приятельски пообщались, но не так уж всё и запущено, чтобы просто пройти мимо.       — Не поверю, если скажешь, что просто прогуливаешься возле госпиталя, — Наруто подходит к другу сам, останавливаясь перед ним. Чтоб не отвертелся. Даже если Шикамару не хочет с ним разговаривать, этого хочет Наруто, а Наруто Узумаки всегда добивался того, чего хотел. Один только Учиха всё ещё в процессе добивания.       — К Ино приходил. Ей скоро рожать, — тем не менее вполне обыденно отвечает Шикамару. Не выглядит удивлённым или же, так сказать, не готовым к диалогу.       — Уже? — Наруто действительно удивлён. Кто бы мог подумать, что эти несколько месяцев действительно выпали из его жизни. — В смысле, ты нервничаешь, наверное?       Чтобы Нара и нервничал? Подобного Наруто ни припомнить, ни представить просто не может. И тем не менее…       — Немного, — Шикамару задумчиво чешет подбородок, обросший примерно недельной щетиной. — Стратегии разрабатывать намного проще, чем обустраивать детскую.       — И чем быть беременным, — подшучивает над собственным состоянием Узумаки. — Может, сходим в тренировочную?       — С тобой? — на этот раз Нара всё-таки кажется удивлённым. — Не уверен, что в твоём состоянии…       — Да нормально всё, — заверяет друга Наруто и, ухватив его за руку, тянет за собой. Пока не опомнился и не начал придумать стратегию под названием «как отцепиться от беременного джинчурики». — Хочу, чтобы ты оценил одну мою технику.       — Давай начнём с тайдзюцу, — в тренировочной, как по заказу, никого. Наруто беззаботно сбрасывает куртку, потягиваясь. Он давно не брал нормальных миссий, поэтому чувствует себя слегка заржавевшим.       — Ну что? — Узумаки поглаживает себя по выпяченному, острому животу. — Покажем дядюшке Шикамару, как работает команда?       — Наруто…       — М-м... — Шикамару мнётся напротив. Не думал Узумаки, что тот струсит, но Нара упрямо смотрит на его живот и, видать, сравнивает со своей милой жёнушкой.       — Эй! — окликает он Нара. — Я же не барышня, так что можешь почти что не сдерживаться.       — Учиха оторвёт мне голову, — вздыхает Шикамару, сбрасывая куртку.       — Думаешь, приревнует? — Наруто занимает стойку, достав из поясной сумки кунай.       — Думаю, поставит под сомнение мою гениальность, — фыркает Нара, но стойку тоже принимает.       — Понеслась!       Наруто понимает, что он существенно уступает Нара, когда после нескольких отбитых атак начинает задыхаться. Поясницу ломит, а из-за живота он не может двигаться с былой легкостью, однако Узумаки не из тех, кто сдаёт свои позиции.       Кунаи снова сталкиваются, звякая и высекая искры. Наруто уклоняется от выпада и контратакует. Натыкается на мощный блок, отпрыгивает и... падает на задницу.       — Вот чёрт…       — Ты в порядке? — Нара бледнеет на глазах.       — Да, — Наруто принимает протянутую ему руку, кряхтя. — Думаю, пора от тренировок переходить к упражнениям для беременных, — Узумаки виновато скребёт макушку. Всё-таки он чутка переборщил, ещё чего доброго важнейшего стратега страны до инфаркта доведёт. — Ну, знаешь, дыхательная гимнастика и всё такое.       — У меня есть пара дисков. Могу одолжить. В смысле... — Нара хмурится, пытаясь скрыть смущение. — У Ино. Остались.       — Было бы неплохо, — соглашается Узумаки. Нет, это не его предел, но всё же теме был кое в чём прав: пусть и силы те, и джинчурики быть он не перестал, но всё же беременность — это, как ни крути, дополнительная нагрузка и ответственность. И правда не понимал очевидного, пока не почувствовал на собственной шкуре.       — Давай ниндзюцу, — Наруто решительно разминает похрустывающие пальцы. — Только учти: тут форы тебе не будет.       — Наслышан, — Нара, отступая на пару шагов, кивает. — Только в чём разница? Чакра Лиса вроде как и раньше тебя защищала.       — Но не делала вот так! — если гений думал отвлечь его болтовнёй, то хреновый из Нара стратег. Хвост огненной чакры с лёгкостью отсекает подбирающуюся к нему из тыла тень.       — Ясно, — Нара хмыкает, соединяя печати. — Теперь обходишься без трансформации, да?       — Ага, — Наруто довольно кивает. — Удобно и практично. К тому же, — Узумаки едва ли не соскребает рдяную чакру со своей левой руки. Она не рассеивается. Напротив, клубится в его ладони, словно пар, а после... — Держи, гений!       Именно это выражение он хотел увидеть на лице Шикамару — растерянность. Конечно, расенган из лисьей чакры он создал не случайно. Тренировался как полоумный, чтобы освоить эту технику и сильно сомневается в том, что, не будучи беременным, сможет её повторить, однако сейчас это его главный козырь.       — Ты не перестаёшь меня удивлять, Наруто, — Шикамару всё же уворачивается. Ну да, над контролем нужно ещё поработать.       — Это только цветочки, — Наруто усиливает потоки чакры, заставляя их виться вокруг своего тела. — Нападай, Шикамару.       Примерно через полчаса они оба лежат на татами и тяжело дышат. Наруто гладит живот, улыбаясь, Шикамару сопит, почёсывая колючую щетину. Неплохой вышел спарринг: пусть фактически Наруто не победил, но и не победа была его целью.       — Значит, решил апробировать свою новую технику на мне, — с некой обидой в голосе констатирует Нара.       — И убедиться, что я ещё в строю.       — И убедить меня, что ты всё ещё прежний.       — Что-то в этом роде, — Наруто садится и переводит взгляд на друга. — Муторно было, оттого что мы разосрались. Тот разговор...       — Был всего лишь частью моей работы, — сухо отвечает Нара, поднимаясь. — Ты не перестал быть моим другом, Наруто, однако даже я не знаю, как бы поступил, если бы старейшины официально признали тебя и твоих детей угрозой для Конохи.       — Думаю, ты поступил бы так, как было бы правильно, — Наруто не говорит о том, что Нара выбрал бы либо долг, либо дружбу. Шикамару — гений, так что и его решение было бы не настолько слепым и простым. Однако Наруто и не говорит, что ради дружбы Шикамару должен пожертвовать всем, в том числе и своей семьёй. Это было бы более чем эгоистично с его стороны.       — Однажды я уже поступил правильно, Наруто, — Шикамару, одевшись, уходит и в глаза ему не смотрит. — Это было взвешенное решение, но никого счастливым оно не сделало.       Тяжело признавать собственные ошибки, а гениям это делать ещё труднее. Как человеку, Шикамару больно осознавать, что ничего уже не исправить, как мужчина, он не может повернуть время вспять. Возможно, именно это Шикамару и имел в виду, когда говорил о зависти со своей стороны. В своё время он с такой расчётливой лёгкостью отказался от чувств к женщине, союз с которой был не выгоден Конохе, что, очевидно, до недавних пор и не помышлял о том, что мог поступить иначе. Наруто же, напротив, не помышлял о том, что может быть иначе, чем только вместе с человеком, которого он любит.       — Заходи на ужин, Шика, — догнав друга на улице, похлопывает его по плечу Наруто. — Не поверишь, но я теперь первоклассная домохозяйка.       — Да, зайду... — Нара снова выглядит озадаченным. Но что гений предполагал? Что он, Наруто, возненавидит его? Глупость. Он может дуться и обижаться, но не станет отказываться от своих друзей. Коноха в лице старейшин от него этого не дождётся.       — Этот Узумаки точно придурок, — фыркает Суйгетсу, провожая джинчурики прищуренным взглядом. Они с Джуго вынуждены прятаться под хенге, наблюдая за Узумаки, пока Карин где-то болтается. Ходзуки не нравится, что им командует эта истеричка, однако у самого мечника нет лучшего плана.       — Наконец-то, — выдыхает Суйгетсу, когда рядом с ним останавливается молодой шиноби. У Карин точно не всё в порядке с головой, если она для хенге использует мужской образ. Как по мнению мечника, облик химе из квартала красных фонарей подошёл бы этой занозе куда больше. — Что разузнала?       — Джуго, пошли Учиха донесение, — не отрывая взгляда от фигуры Узумаки, распоряжается Карин. — Он должен срочно вернуться в Коноху.       — Что-то случилось? — Ходзуки подхватывается со скамейки. Никогда он ещё не видел напарницу настолько серьёзной.       — В Суне бунт. Казекаге удалось его подавить, но Коноха обеспокоена народными волнениями. Если так пойдёт и дальше, Каге примут решение о введении союзных войск на территорию Песка.       — И наш герой окажется в центре событий, — фыркает Ходзуки. — Уж прости, Карин, но если дело дойдёт до этого, то даже Учиха не остановит своего джинчурики.       — Ты никогда не был особо сообразителен, Суйгетсу, — Карин бросает в его сторону такой взгляд, что мечник действительно чувствует себя идиотом. — Как только союзные войска окажутся на территории Песка, Собаку но лишат статуса Каге, а я сильно сомневаюсь, что он с лёгкостью отдаст свою страну на растерзание «четвёрке больших псов».       — И единственный, кто может противостоять Казекаге, — продолжает угрюмый Джуго, — это Саске и его шаринган.       — Полная жопа, — констатирует Суйгетсу. В знак согласия над троицей повисает тяжёлое молчание.       Пыточная давно не использовалась по назначению. Во времена Третьего о ней ходила ужасная молва: вроде как внутри её стен проводили ужасные опыты над людьми, превращая их в боевые марионетки. Третий был мастером марионеток, человеком искусства и творчества, а все ваятели слегка лишены разума. В поисках своего идеального творения они забывают о том, что ничего идеального не существует в принципе. Даже Акасуна но Сасори признавал, что его марионеткам не хватает чего-то, какой-то крупицы, которая придала бы их мёртвым телам идеальности. Возможно, если бы они встретились до того, как Кукольник умер, он бы сказал ему, что всем без исключения марионеткам на их как ужасных, так и прекрасных лицах не хватало эмоций.       Во времена Четвёртого о пыточной подзабыли. Четвёртый не был мастером. Он был исследователем. Для того чтобы создавать свои шедевры, ему не нужно было ломать людям кости и потрошить внутренности. Достаточно было экспериментов с сознанием и чакрой.       Пятый Казекаге думал о том, что пыточную надо бы перестроить. Скажем, под карцер. Своё правление он пытался сделать, как это сейчас модно говорить, более гуманным, однако... Видать, не так-то просто отринуть прошлое, если оно следует за тобой по пятам.       — Бесполезный мусор, — голова шиноби наклонилась вбок. Гаара досадливо цыкнул: теряет, видать, сноровку, раз башка предателя осталась болтаться на парочке жил и клочке кожи после его удара наотмашь.       В пыточной было душно. Воняло мочой, экскрементами и кровью. Собаку но думал, что его стошнит. Думал, что отвратно будет смотреть на кровь, вдыхать её терпкий запах, чувствовать её липкость на своих руках. Пятый думал, что не сможет смотреть в глаза, полные страха и ненависти, и слушать крики боли и отчаяния. Всё он смог. Более того, Собаку но Гаара упивался хлюпаньем крови и предсмертными хрипами. Горячая кровь на руках словно впитывалась под его кожу, возбуждая. Он — монстр, и никакие благие мысли и деяния не изменят этого.       — Ну? — Казекаге наклоняется над трепещущей под его взглядом женщиной. Предательницей, к которой Собаку но Гаара не испытывает ни капли снисхождения. — Из-за чего бунт? Чем в этот раз я не угодил вам, советник?       — Сдохни, урод, — выплёвывает женщина ему в лицо, с презрением. Кровь сочится из обрубка её левой руки, лицо измято в кашу, а ступни обуглены, но она всё равно не ломается. Ненавидит настолько, что готова вынести любые пытки ради призрачной надежды, что дело, ради которого она страдает, будет доведено до конца теми, кто не был пойман. Собаку но Гаара так хочется её разочаровать.       — Непременно, — он вонзает ладонь в её тело, разрывая кожу, мышцы и сжимая пальцами внутренности. — Все мы когда-нибудь отправимся к праотцам. Ах да, — улыбаясь, тянет Собаку но. Тянет кишки через открытую рану, вглядываясь в искорёженное от боли лицо, — я уже был по ту сторону. И знаешь, нет там никаких райский садов. Только тьма, наполненная страхом и непониманием. Вот что ждёт всех нас. И меня в том числе.       — Монстр... — огромные капли слёз мешаются с запёкшейся кровью. — Будь проклят, чёртов урод... Будь проклят...       — Я и так уже проклят, моя дорогая, — стряхнув с ладони моток кишок, холодно произносит Собаку но. — Ты слегка припозднилась.       Мучения женщины он обрывает одним точным ударом. Сердце ещё какое-то время пульсирует в его ладони, а после, трепыхнувшись, замирает. Бесполезный кусок плоти, который, как говорят, способен любить и сострадать.       — Итак? — не так уж и много материала для пыток у него осталось. Всего лишь один старик. Один шанс на то, чтобы узнать, почему... Почему, несмотря на все его старания, прошлое всё равно следует за ним по пятам. — Не хочешь перед смертью открыть правду своему Каге?       — Ты не мой Каге, — старик усмехается. — Ты монстр.       — Будто я того не знаю, — Собаку но склоняется над стариком. Такого и пытать как-то неохота. Никакого удовольствия от кромсания старого, больного тела. — Однако в том ли причина, что я джинчурики? Из-за того ли вы столь рьяно ненавидите меня, что я снова принял хвостатого в своё тело?       — Мы не ненавидим, — хрипло отвечает старик, смотря ему в глаза. И нет в этом выцветшем взгляде ни страха, ни ненависти, не презрения. Твёрдость и уверенность, жалость и снисхождение, которые душат демона Песка похлеще удавки. — Мы просто выполняем приказ Четвёртого.       — И чего же желал старик Четвертый? — Гаара склоняет голову вбок. — Моей смерти?       — Ты никогда не думал, почему? — советник обращается к нему на «ты», словно к внуку, и, если бы Собаку но не нужна была информация, он бы немедля разорвал этому предателю рот и вырвал бы его язык. — Почему, даже перестав быть джинчурики, ты всё равно не потерял свои способности контроля песка?       — Потому что я мастер песчаных техник, — отвечает Собаку но спокойно. На самом деле он никогда над этим не задумывался, воспринимая как данность. Кому-то же дано управлять стихиями огня, земли и прочего, но всё же…       — Тебе не нужны никакие печати, Собаку но. Песок подвластен твоим мыслям, твоей воле, твоим прихотям. Подвластен потому, что ты — не человек.       — Я человек! — Собаку но пробирает зудящая дрожь. Одно дело, когда тебя называют монстром из-за хвостатого. Это не клевета, это страх, который он научился прощать. Но когда в тебе не видят человека... А старик не видит. В его глазах Собаку но отчётливо видит себя, искажённого обликом хвостатого демона. Нет... Себя с лицом человека и взглядом нелюдя.       — Ты результат эксперимента. Четвёртый был настолько одержим желанием создать идеальное оружие, которое сделало бы Суну самой сильной деревней, что пошёл на немыслимое. Он соединил свою плоть и кровь с чакрой хвостатого и поместил получившийся зародыш во чрево твоей матери. Ты не человек, Собаку но Гаара. Ты — оружие, которое, следуя приказу Четвёртого, мы, не сумев удержать под своим контролем, должны уничтожить. Мне жаль тебя, Собаку но Гаара, — старик улыбается грустно, словно и правда сожалеет. — Жаль, что ты должен держать ответ за ошибки своего отца.       — Чёрта с два, — фыркает Собаку, впиваясь в лицо старика пальцами. — Мой отец мёртв, так что пусть сам отвечает за свои грехи при жизни. А я отвечу за свои. Впоследствии.       Старик умирает быстро и почти не испытывая мучений. Казекаге просто ломает ему шею в награду за то, что тот был с ним откровенен. Собаку но разочарован. Столько усилий, и ради чего? Ради того, чтобы узнать, что он не человек, а всего лишь оружие, которое вроде как вышло из-под контроля. Нелепица какая-то.       — Приберись здесь, — бросает Собаку но. Тень лишь наблюдал, не вмешивался, не проронил ни слова, не шелохнулся даже. Вот кто идеальное оружие, а он так, изломок. Был бы смертоносным, не испытывал бы, как и Тень, ни эмоции. Не дрожал бы от возбуждения и не хотел бы разреветься из-за обиды и выжигающих душу чувств. — И не задерживайся. Ты мне сегодня ещё понадобишься.       Итачи кивает в ответ. Он уже два года рядом с этим человеком, но ещё никогда не видел его настолько безжалостным. Можно сказать, что Собаку но на грани. После того, что тот сотворил с предателями, Гаару действительно можно назвать монстром, но Итачи видел достаточно монстров, не созданных экспериментами и не являющихся джинчурики, чтобы сказать, что настоящий монстр — это тот, кто не способен сопротивляться своим внутренним демонам.       В комнаты Каге он поднимается менее чем через полчаса. Уничтожить всё пламенем Аматэрасу не так уж и сложно, вот только перед глазами всё плывет и двоится, а в голове каша из головной боли и тяжёлых мыслей. Похоже, время его шарингана на исходе. Как, однако, не вовремя.       Должен ли он что-то сказать своему господину? Стоит ли подобрать какие-то слова, чтобы помочь выстоять, поддержать, дать понять, что, следуя за Казекаге, он не просто выполняет свою работу? Нуждается ли Гаара в прикосновении предателя и нукенина к своему плечу справедливого властителя? Даже с родным братом Итачи не было так сложно, как с этим человеком, способным одним взглядом задеть, как оказалось, всё ещё живые, человеческие струны его души.       — Помоги мне, Итачи, — у самого же Учиха белая накидка едва ли не валится с рук. Пальцы слегка дрожат, когда он помогает Казекаге облачиться в его наряд главы Песка. Гаара невозмутим и спокоен. Его взгляд целеустремлённо направлен только вперёд, а между бровей залегла едва заметная складка. Итачи, пробыв подле два года, знает это выражение. Выражение твёрдо уверенного и решительно настроенного человека.       — Я должен выйти к народу, — Гаара вертит в руках шапку Каге. — Если не пресечём волнения сейчас, «четвёрка больших псов» может ввести на территорию Казе но Куни союзные войска. Сейчас мы не в том положении, чтобы ввязываться в войну.       — Я передам ваше распоряжение глашатаям.       — Не стоит, — Казекаге приподнимает руку. — Для того чтобы говорить с народом, мне не нужны чужие рты. Для этого у меня есть песок. Как-никак, — Собаку но надевает шапку Каге. Его улыбку можно назвать шальной, даже безумной, но в то же время она делает лицо демона прекрасным, мужественным и живым, — я пятый глава Сунагакуре.       — А я ваша Тень, — Итачи склоняет голову. И не нужно лишний раз вспоминать, почему он последовал именно за Собаку но Гаарой. Человеком, который нуждается в поддержке, которому не чужды слабости и который, по сути, всего лишь двадцатилетний юноша. Человеком, который не боится быть монстром в глазах других. Человеком, которого называют великим, даже несмотря на то, что он монстр.