Грейнджер...В моей голове?!

Сначала их поцелуй был очень нежным и даже робким, они аккуратно касались друг друга губами, как бы прощупывая почву. Гермиона старалась не делать резких движений, чтобы ненароком не причинить Драко боль, потревожив руку. Никто из них не закрывал глаза, впиваясь взглядом в зрачки другого, рассматривая, как черные пятна расширяются, съедая радужку. Она пересчитала всех демонов, копошащихся в этой грозовой глубине, он же, казалось, успел распробовать каждый вид кофе, что собрался в ней. В какой-то момент парень и девушка отстранились друг от друга, тяжело дыша, но только лишь для того, чтобы броситься, впиться, отдаться вновь. Малфой развернул Грейнджер к себе, подминая хрупкое тело. От былой аккуратности не осталось и следа, слизериней терзал ее губы, всасывал, кусал. Его умелый язык проворно ворвался в ротик Гермионы, сливаясь с ее, исследуя, пробуя. Гриффиндорка отвечала ему со всеми умениями, какие имела, немного приглушая темп. Еще никто так не целовал ее, никто не вызывал даже близко похожую бурю эмоций, сладостно-горькую истому, отдающуюся где-то внизу живота. Ни Виктор, которому она отдала свой первый поцелуй где-то между танцами на Святочном балу, ни Рональд, прильнувший к ней после разрушения крестража, не целовали ее с таким напором, желанием. Казалось, что это последнее, что он, Драко, успеет сделать в этой жизни. Одна его рука, травмированная проклятьем, оперлась о пол возле головы, а второй он прошелся ей по ребрам, спускаясь на талию. Длинные пальцы сжали мягкую плоть, вызывая табун мурашек. Он, чистокровный напыщенный слизеринец, желал ее, магглорожденную горделивую гриффиндорку. Она извивалась под ним, школьным врагом и детским обидчиком. Его губы переместились на шею и ключицы, язык прошелся по пятну, что Грейнджер натерла себе под действиями чар. Слабый укус вызвал ее стон и его смешок. Гермиона заелозила ногами, а потом уперлась бедром в пах парня, вызывая его тихий, приглушенный стон. Девушка широко раскрыла глаза, когда почувствовала твердый член под тканью брюк. В этот момент ей казалось, будто потолок, которого тут никогда не было, вот-вот упадет на них. Кажется, это небо искало землю из-за таких событий. Какое-то странное удовольствие разливалось по телу парня, окутывая органы и кости вместе с кровью. Его больше возбуждал не сам происходящий процесс, а тот факт, кто именно сейчас оказался в этих руках. Малфой никогда не страдал от избытка внимания девушек, многих он не помнил, с некоторыми встречался еще несколько раз. Его фавориткой всегда оставалась Пэнси — однокурсница, подруга семьи, без пяти минут невеста. Но никогда Драко не испытывал этой эмоции — триумфа победы, что именно она числилась его девушкой, получала ласки и отвечала на них. А теперь он целовал Грейнджер, сминал ртом ее губы, шалил языком. Это не кто-то другой, а именно она стыдливо стонала от его действий, терлась бедром о пах и выгибала спину, подставляясь по руки. От этого осознания подступала какая-то нереальная эйфория. Слизеринец никогда не хотел гриффиндорку, никогда не смотрел на нее, как на девушку, а сейчас почти разрывался от удовольствия, что именно Гермиона была с ним. Неожиданно парень услышал какой-то отдаленный голос, будто кто-то звал его по имени. Драко отмахнулся от звука, сосредотачиваясь на ушах девушки, которая сильнее извивалась под ним, стоило приласкать чувствительную мочку или прикусить хрящик. Но звук не пропадал, а нарастал и бил набатом по ушам, раздражая, напоминая о чем-то, вытаскивая. К нему присоединились странные ощущения, будто кто-то держал его за плечи и несильно тряс. Парень оторвался от своего занятия, нависая над девушкой. Черт возьми, какой она была прекрасной сейчас: губы распухли от поцелуев и укусов, щеки горели, а темно-каштановые волосы разметались вокруг, создавая некий ореол возле головы. Шикарная картина, достойная украшать зал самой дорогой и известной галереи. И вновь блондин почувствовал эти странные касания к себе, а очевидно уже мужской тембр повторял его имя. Тут он понял, кому же принадлежал этот голос и замер, широко раскрывая глаза. И в этот момент все померкло, становясь размытым, а потом слизеринец оказался в своей школьной комнате, которую делил с Блейзом. Забини нависал над ним, стоя у кровати, и смотрел очень напряженно. — Слава Салазару! — воскликнул он. — Я смог до тебя докричаться, Малфой! — Что? — недоумевал тот. Его дыхание было прерывистым и очень тяжелым, а в паху неприятно давило. — Ты, видимо, уснул, пока ждал меня, — начал излагать мулат, — в принципе, я этого ожидал. Но потом ты не просыпался, сколько бы я не звал тебя. Дружище, я еле разбудил тебя! — Твою мать! — простонал Драко, садясь на кровати. Он закрыл лицо руками, сильно вдавливая глаза. Блейзу было не ведомо, что больше, чем его рассказ, парня волновало другое — произошедшее в мире Грейнджер. Как? Как он мог такое допустить?! Каждый раз, попадая в это странное измерение, Малфой терял над собой контроль, отдаваясь на милость вопиюще идиотским порывам. Слизеринец уже во второй раз целовал гриффиндорку с таким вожделением, будто она была самым сочным из всех запретных плодов. Более того, он хотел зайти дальше, намного дальше и намного дольше. Драко желал ее с неистовой силой, хотел показать все свои умения, довести ее до истомы и последнего блаженства, хотел увидеть ее лицо, когда она кончает. Малфой хотел Грейнджер. Мерлин и Моргана, что пошло не так в этом мире?! Это же заучка Грейнджер, самая непривлекательная и несексуальная девушка школы — о, какая это была ложь, стоило бы кому-то услышать те стоны, они бы подавились этими словами. А в первую очередь это сделал бы он сам, ибо больше и громче всех доказывал, какое она возможное полено, созданное только для скучного секса с ее мальчиками. Он этого словосочетания гнев взбурлил внутри него, да такой, что посоперничал бы с Адским пламенем. Ее мальчики, другие студенты — все это ожило в его голове, как и при каких обстоятельствах они слышали бы звуки ее возбужденного голоса. Блондин готов был разорвать всех и каждого, кто разделил бы его участь, использовать столько Непростительных, сколько Темному Лорду и не удалось бы при всем его жадном желании. Это просто гребаное вожделение из-за сложившейся ситуации. После того, как Гермиона попала в его голову, он не мог расслабиться с девушкой, ибо она постоянно жужжала в мозгу, даже при безобидных поцелуях с Паркинсон. А Драко никогда не отказывал себе в этом, назвать его личную жизнь скучной и однообразной было просто невозможно. Но после случившегося, круг его «общения» свелся до редких поцелуев с Пэнси, которых явно было маловато для его здорового организма и мужского либидо. И тут гриффиндорка со своими кофейными глазищами, ласковыми прикосновениями холодной кожи, что были как панацея для его горящей раны, и блядской заботой, заставляющей что-то в груди сжиматься, вот Малфой и сорвался. Не выдержал тяжести этого груза из-за накопившегося стресса. Это просто действие сраного проклятья, ведь сама по себе Грейнджер всем своим существованием шла наперекор его принципам и идеалам. Она воплощала в себе все то, что он не признавал и считал недостойным. Это желание переспать с ней было просто навязано магией, «адской мукой», обещанной чарами. Как только они снимут заклятье, все эти чувства и необъяснимая тяга пропадут, все вернется на круги своя, а они просто никогда не будут вспоминать о случившемся у него в голове. Именно такой сюжет их ждет: мучиться от «адских мук», нейтрализовать проклятье и забыть обо всем, что вообще-то даже не происходило в реальности, а было просто игрой их сознаний в его голове. — Эй, — голос Блейза уже во второй раз вырвал его из глубин, — ты в порядке? — Лучше не бывает, — саркастично протянул Драко, поднимаясь. — Произошедшее свидетельствует о том, что времени у нас действительно мало, поэтому давай поторопимся и проникнем уже в эту гребанную Запретную секцию. Идем. Парень направился к выходу из комнаты, Забини секунду напряженно вглядывался в профиль друга, а потом вздохнул и пошел за ним. У него было очень херовое предчувствие.

***

Гарри Поттер был полностью разбит и опустошен. Сколько часов он просидел рядом с гриффиндоркой, просто взирая на девушку? Много, очень-очень много, столько, что почти не сосчитать. Сначала парень активно пытался действовать: он ругался с МакГонагалл и Дамболдором, открыто обвиняя их в бездействии; злился, что они не могли притянуть Малфоя к ответственности, ведь не было сомнений, что именно слизеринец причастен к этому; донимал лекарей и специалистов, что приезжали в Хогвартс оценить состояние девушки; обшаривал Гермионины книги в надежде найти подсказки. К сожалению, Мальчик-который-выжил не был таким спецом по части добычи информации, как это умела делать Грейнджер. Потому все его многочисленные действия сводились к одному — он был бессилен. Герой войны, совершивший чудо, одолевший зло среди всех зол, врага всех врагов, ничего не мог сделать для своей лучшей подруги. Из-за этого его состояние колебалось из неконтролируемого гнева в бездонное отчаянье. Когда такое происходило раньше, именно она, Гермиона, всегда находила выходы из ситуаций, ключи к любому замку, охлаждающий лед или уютный плед для его эмоций. Но теперь девушка сама была самой большой тайной, сложнейшей загадкой, которую они все не могли решить общими усилиями. Гарри уже начал подозревать, что все произошедшее нереально. Возможно, никакой победы не было, Волан-де-Морт схватил его и запытал до такой степени, что он свихнулся, а та ноющая боль в груди — изощренная форма Круцио. А возможно, ему просто сорвало крышу после всех травмирующих событий прошлого года, и сейчас он лежит в Святом Мунго, видит галлюцинации, а все те врачи, на которых парень так часто орал, пытаются вылечить его, а не Грейнджер. Но сильная хватка Рона отметала эту версию, его ссутулившиеся плечи и взгляд, полный горечи, показывал, что все это реально. Она действительно лежала тут, холодная, неподвижная, умирающая, а они ничегошеньки не могли сделать. Дерево метлы всегда больно впивалось в ладони, когда Поттер садился на нее и нарезал круги по стадиону, когда часами подставлял лицо под удары ветра, что хоть на какое-то время выкидывал мысли о его ничтожности из головы. Матчи отменили для старших курсов, что тоже просто выводило из себя, тренировки уже не было смысла проводить. Но парень все равно приходил на поле и летал, пока обветренная кожа не жгла настолько, что хотелось сорвать ее, а метла не натирала кое-где. С каждым днем Гермиона становилась все холоднее, все бледнее, ее дыхание и сердечный ритм замедлялись все больше с течением времени. Все было просто — их подруга, золотая часть их известного трио, покидала их. Ее синие губы вводили в истерику, а бледная кожа заставляла органы внутри сжиматься. Гарри постоянно держал ее за руку, слушая пульс, пытаясь прикосновением передать девушке свое тепло, свои чувства и мысли о ее скорейшем выздоровлении. Уизли обычно делал также, садясь по другую сторону кровати, когда не стоял за спиной Поттера, сжимая уже его надплечье в поддерживающем жесте. Это было чертовски страшно, страшнее всего, что грифиндорец пережил за свою еще недолгую жизнь. И самое ужасное, что он ничем не мог ей помочь. Сколько раз она спасала их, вытаскивала их задницу из передряг, жертвовала собой, прикрывала спину? Когда на втором курсе Грейнджер попала под воздействие чар Василиска, парень пообещал себе, что больше не позволит ей пострадать. И Гарри был полностью уверен, что сдержал свое обещание, он защитил ее от Волан-де-Морта, не дал умереть на войне, которая забрала так много жизней сильных магов и простых людей. Мальчик-который-выжил стал мужчиной, способный выполнить любое свое обещание — так ему казалось. И вновь эта бездна, в которой ты летишь часами вниз, боясь сначала достигнуть дна, а потом желая этого больше всего остального. Эта та самая пропасть, в которой ты умираешь ровно за секунду до рокового конца падения, от невыносимого ожидания и удушающего страха. Все перевернул тот вечер. Тот чертов осенний вечер, когда они поссорились. Парень помнил его невероятно, до одури, четко: каждое слово, каждый жест, каждое выражение лица. Тогда гриффиндорец считал себя абсолютно правым, поэтому он не пошел за ней, а ведь знал, что она идет в библиотеку. И когда Гермиона опаздывала, он тоже ничего не сделал, не стал искать. Это его вина целиком и полностью, что она наткнулась на Малфоя, что была ранена и теперь лежала в коме. Это. Его. Вина. — Гарри, — голос Рона был тихим и уставшим. Уизли тоже это чувствовал, этот груз отчаянной боли, что становился больше с каждым часом, с каждой гребанной секундой. Парень был там, стал на сторону Поттера, а не своей почти-девушки, позволил ей уйти и не пошел потом искать, когда она задержалась. — Нам пора, скоро отбой. — Гермиона тогда не пришла, — загробным голосом произнес Мальчик-который-выжил, герой этого времени. Бессильный дурак. Это был шипованный кнут для их сердец. Рыжий шумно выдохнул, сжимая кулаки так сильно, что на ладонях оставались ранки. — Она не вернулась после отбоя, а мы продолжили играть в волшебные шахматы. Мы ничего не сделали, Рон.  — Я, — голос веснушчатого парня дрожал, ком стоял в его горле, мешая говорить, дышать. Слова друга били под дых, убирая почву из-под ног. Они оба знали об этом, но еще ни разу не произносили этого вслух. Груз вины — гора, — знаю. — Тихо-тихо, обреченно. — Гарри, Рон, — Джинни коснулась руки своего парня и посмотрела на брата. — Мы все волнуемся за нее, — начала девушка, набирая в легкие побольше воздуха, — но, мальчики, вы не должны винить себя. Никто не знал, что так получится. Это была ужасная ссора, но между вами был их так много. Сколько раз она так уходила? Много, сосчитать невозможно. И также невозможно было предугадать, что в этот раз произойдет такое. — Уизли сделала паузу, становясь так, чтобы иметь возможность держать руки обоих парней. — Виноватых среди вас нет уж точно, и Гермиона определенно с этим согласилась бы. Сейчас ей нужна ваша поддержка, позитивные эмоции, которые вы посылаете. Как же она восстановится, если вы, глупые, сидите с прокисшими минами и занимаетесь самобичеванием? — Она посмотрела в глаза одному, потом второму, а затем улыбнулась, подбадривая. — А теперь идемте, мальчики, пора возвращаться в гостиную. Гриффиндорцы, обменявшись поддерживающими словами, побрели в сторону выхода. Уже переступая порог, Рон кинул на Гермиону взгляд, полный разных эмоций. И никто не заметил одинокой фигуры, все это время прячущейся за ширмой, отделяющей специальные палаты от остальных в лазарете. Некто стоял, прислонившись затылком к стене, и слушал, ожидая своего часа. — Видимо, они правда тебя любят, Грейнджер.