Цикличность в тебе

из черновиков

Наступит день и Стайлз не выдержит: засунет Питеру в глотку аконит, чтобы тот выблевал свои легкие вместе с паршивым языком. — Милые щечки, Стилински, — щурит серые насмешливые глаза и похлопывает Стайлза по щеке. Стайлз кривит губы и тычет тому в ироничную рожу вытянутый средний палец. Питер улыбается, приподнимая брови, и уходит, спрятав руки в карманы и насвистывая старый блюз. Наступит день и Стайлз не выдержит: утащит у отца револьвер и прострелит ублюдку Хейлу голову. — Когда ты был темным лисом и хотел убить своих друзей, то нравился мне больше, дорогуша, - подмигивает ему Питер, отпивает бурбон прямо из бутылки и сладко жмурится. Стайлз ненавидит себя, но смотрит на дергающийся кадык, литую челюсть и легкую щетину. — Завались, — огрызается он. Получается почти беззлобно и Стайлз не отказывается от протянутой ему бутылки. Питер лукаво улыбается влажными губами, слизывает остатки бурбона языком и кивает, мол, пей. Он прикладывается к горлышку, стараясь не думать, что до этого то же самое проделывали губы Питера. Это оказывается сделать труднее, чем Стайлз предполагал. Стилински делает несколько глотков и морщится от обжигающего горло вкуса. Подносит ладонь ко рту, чтобы стереть пролитые капли, но не успевает. Ладонь Питера давит на его затылок, а губы прижимаются к губам. Стайлз ошалело всматривается в серые радужки напротив и зависает, когда язык Питера по-волчьи слизывает с нижней губы бурбон. Он делает это не прикрывая глаз, и Стайлз готов поклясться, что видит в них азарт, вечную насмешку и легкое возбуждение. Он приходит в себя только тогда, когда Питер отстраняется для того, чтобы забрать у него бутылку и сделать очередной глоток. Стайлз подрывается на ноги, грозится начинить Питера аконитом, если тот еще раз так сделает, и позорно сбегает. А в ушах все еще звенит смех Питера, целящийся ему в спину. Наступит день и Стайлз не выдержит: опять сделает коктейль Молотова и подожжет самодовольного хитрющего оборотня. — Тише-тише, мальчик мой, не нужно так орать. Ты же не хочешь, чтобы твой ор услышал весь дом Эйкена, — мягко говорит Питер, смотря на Стайлза сквозь толщу непробиваемого стекла. Стайлз жмет руки в кулаки и радуется, что это стекло все-таки есть, иначе схватил бы за короткие волосы на макушке и приложил бы рожей о каменную стену, выбивая белоснежные зубы. — Ты чертов уебок, Питер. Почему тебе всё неймется? Он имеет в виду Скотта. Оборотень это ясно понимает и сверкает кривой ухмылкой. — Потому что такова моя волчья натура, Стайлз? — Иди ты, блять. Везет тебе, что тебя здесь заперли. Иначе бы придушил собственными руками. Питер изумленно вздергивает брови и нагло улыбается. — Соскучился, малыш? Стайлз проглатывает проклятое «очень», только хмурится. Но когда ладонь Питера прижимается к стеклу, он не может устоять. Вспоминает эти пальцы у себя на коже, в волосах, доводящие его до оргазма и выжимающие до последней капли. — Ненавижу тебя, сволочь, — бормочет он и тоже прикладывает ладонь. — Знаю, — серьезно кивает Питер, поглаживая стекло в том месте, где соприкасаются их пальцы. Наступит день и Стайлз не выдержит: простит ублюдка и нарушит собственную же клятву больше никогда не ходить в дом Эйкена и не видеть Питера. А сейчас он улыбается хмурому Дереку, принюхивается к вороту кожаной куртки, накинутой на плечи, и наслаждается запахом мускуса, леса и крепких сигарет. Они сидят на капоте черной Камаро, Дерек затягивается Мальборо, прищуривая глаза, в которых нет ни грамма насмешки и лукавства, одной рукой поглаживая шейные позвонки Стайлза и иногда зарываясь пальцами в его волосы. С Питером он чувствовал себя как на американских горках, когда страсть затопляет, граничит с безумием и выжигает нутро. Когда мозг словно высосали через соломинку, оставив голые инстинкты отдавать, плавится под уверенными пальцами и подмахивать почти грубым движениям. Но Стайлз слишком устал. Больная одержимость сначала Ногицунэ, а потом и Питером вытрахала из него все силы. А потом появился Дерек. Хмурый, сосредоточенный, порой грубый и всегда прямолинейный. И это хорошо. Потому что Стайлзу надоело разбирать поведение другого, как чертову головоломку, боясь очередного проеба. С Дереком было… просто. Он говорил, что думал, и делал, что хотел, не имея за этим никаких скрытых мотивов. И Стайлзу это нравилось, да. Определенно чертовски нравилось. Наступает день и Стайлз не выдерживает: прощает ублюдка Питера, но видеть, что странно, его совсем не хочется. Он просто потягивается в кровати, переворачивается на другой бок и обнимает спящего Дерека, губами прижимаясь к трискелиону между лопатками. Дерек что-то сонно ворчит и обхватывает его за запястья, притягивая ближе и делая объятие еще более крепким. Стайлз едва заметно улыбается и мягко целует Дерека в затылок. С Питером он чувствовал себя как на американских горках, когда страсть затопляет, граничит с безумием и выжигает нутро. С Дереком всё по-другому. С Дереком он чувствует себя на удивление полным изнутри. Потому что выжженной пустоты больше нет.