Цикличность в тебе

[странное и больное]

Тео собственник. Если он чего-то хочет — он это получает. И его не ебет, сколько нужно приложить к этому усилий. Тео конченый ублюдок, отбитый на всю голову псих. И ему даже нравится, он испытывает извращенное удовольствие, когда объект вожделения несогласно трепыхается. Тео кайфует, он не может удержать сумасшедшую ухмылку, слизывая кровь с губ, когда Стилински ебашит ему с кулака теперь уже в скулу. А затем еще и еще. Рэйкен сплевывает на пол кровь и собственные зубы. Но ему так сладко хорошо, но это так до охренения возбуждает, что он позволяет Стайлзу ударить его снова, прежде, чем закрутить за спину согнутую в локте руку. — Отъебись, Тео, — шипит озлобленно Стайлз прямо ему в лицо. — Нет, — и улыбается шире и шире, лопнувшие губы саднят и кровоточат. — Иначе я убью тебя, придурок. Реально убью. Сердце Стайлза за грудной клеткой отбивает неровный ритм, бьет так мощно, как только что бил его кулак. — Не убьешь. Не убьет. Стайлз слишком хорош для этого дерьма. Стайлз — не Тео и именно по этой причине его так к нему тянет. Будто на шею забросили удавку, и она обвивает шею змеей каждый раз, стоит лишь Стайлзу мелькнуть в поле его видимости. Сладко пахнущий, яростно огрызающийся, до кайфа больно бьющий Стайлз. От одного только вида карих распахнутых глаз, смотрящих на него с такой обжигающей злостью и ненавистью, от одного только вида приоткрытого рта, быстро выталкивающего воздух, Тео заводится, как ненормальный. Ему хочется разложить Стилински прямо тут — на скользком полу душевой. Но Тео не станет, нет. Стайлз не просто объект вожделения, Стайлз не просто дохрена забавная, острая на язык, игрушка. Стайлз выше всего этого. Стайлз сильнее всего этого. Стайлз — смысл существования Тео. Без него он загнется, зверь внутри подохнет, исходя последним воем. Как же это банально. Как же Тео так попал: глубоко, по самые уши, по барабанящее в глотке сердце. Стайлз — его пара. Когда Тео узнал об этом, нет, почувствовал, то заржал. Громко, от души, а потом его повалило на колени. Вот так вот. Прямо под ноги этому задохлику. Его скрутило, вывернуло, будто Тео должен был выблевать из себя внутреннего зверя, чтобы тот поздоровался с избранной самкой. Но Стайлз нихрена не самка. Стайлз и сам мог натянуть, кого угодно. Его Стайлз бесшабашный, до чертиков умный и смышлёный, его Стайлз — гибкое, поджарое тело и сильный дух, его Стайлз — это взрыв, жаркая ненависть и боль-боль-боль: пьянящая, необходимая, вкусная, как чистая вода в горных источниках. Тео пьет сполна, захлебывается ею, она булькает в глотке и наполняет легкие, раздувая, словно резиновую грелку. Это судьба, не иначе, — убеждает себя Тео. Ты не можешь перекусить ему горло, даже если захочешь, даже если эта нужда будет настолько сильной, что придется перекусить собственное горло. Только бы не его. Ты сдохнешь за него, если попросит. И Тео сдохнет. Действительно сдохнет, Стайлзу надо только поманить пальцем. Если Стайлз попросит, Тео притащит ему из ада за рога самого дьявола и свяжет свитер из бороды Санты, чтобы он не мерз зимними вечерами. Это ненормально, Тео признает. Но он конченый ублюдок и псих, таким терять нечего. По такому не станет никто плакать, о таком и хорошим словом не обмолвятся после смерти. Но ему плевать. Совсем. Тео не нужна жалость, Тео не нужно поклонение. Тео нужен Стайлз. Простая аксиома. Тео не фанатик. Он хуже. Потому что Стайлз или его, или только его. Другого он просто не примет. Опять же, он псих, ему можно все. И когда он слизывает с виска Стайлза каплю влаги, вымазывая в собственной крови, когда затягивается запахом, будто героином, рассыпанным по гладкому стеклу, когда смотрит в широко открытые глаза, с карими радужками, в которых дрожат в полумраке зрачки — Тео чувствует себя вконец помешанным. — Я люблю тебя, Стилински, — говорит хриплым шепотом. Слова не режут барабанные перепонки, не колют язык. Он и правда любит. По-своему: ненормально, двинуто, но любит. Так сильно, что эта любовь когда-нибудь добьет его окончательно, сердце просто не выдержит: разорвется и прилипнет кровавыми кусками к грудине. — Ты ненормальный, Тео. Просто отвали. Серьезно. Хватит, — Стайлз выталкивает это сквозь сжатые губы. Они кривятся от боли (рука до сих пор закручена за спину) и ярости — правильной и горячей ярости. Тео усмехается. Ему хочется усмехаться, но не от собственного превосходства. А от того, что Стайлз думает, будто всего несколько слов заставят его отказаться от того, в чем нуждается больше жизни. — Нет, — выдохом. Взгляд Стайлза четвертует его заживо. Тео собственник. И он никогда не отказывается от своего. Как бы это «свое» ни трепыхалось, как бы ни умоляло оставить в покое, как бы ненавистно не обещало убить. Тео сломает себя, его, но получит то, что хочет. У Тео оправдание: он любит Стайлза. Стайлз ненавидит его прямо пропорционально. Чем не идеальное соотношение?