Цикличность в тебе

по запросу с аска, провисевшему там почти две недели (простите, я мудак) скорее всего, одноразовая акция Тео-засранец — мой кинк, соу, не обессудьте

Для тебя есть хоть что-то святое? Тео ухмыляется. Вопрос глуп, наивен, он из разряда тех, на которые не хочешь отвечать, потому что не знаешь как. Что есть святого для человека, у которого нет абсолютно ничего? Ни семьи, ни стаи, ни веры в собственные силы. Что есть святого для человека, который так запутался, что не знает, на чьей он стороне? Просто потому что на его стороне нет никого. Однако МакКолл, почему-то, думает, что на него можно положиться. Тео рвется сказать: «Сами варитесь в своей каше. Я сыт по горло этой хуйней». Но не говорит. Тео злится на себя. Он не из добрых парней. Он не пушечное мясо, готовое броситься на убой ради доброго дела. Но Тео соглашается. Потому что — Лиам. Потому что око за око, зуб за зуб. Потому что от судьбы не уйдешь, приятель. Он выкручивает руль, возвращаясь обратно в Бейкон Хиллс. Туда, откуда бежал, сломя голову. Куда и не думал возвращаться ни при каких обстоятельствах. У него там не осталось ничего. Ну, почти ничего. Тео убеждает себя, что это лишь по той причине, что он все равно не знает, чем себя пока занять. Тупое оправдание, но его усталый, в край заебаный мозг пока подкинул только это. И когда он втемяшивает тело Лиама в стену лифта, какого-то хрена прикрывая своей спиной, в его голове внутренний голос во всю вопит: «Какого хуя, Тео?». И действительно. Какого хуя? Наверное потому, что он должен Лиаму. Наверное потому, что Данбар вытащил его из глубокой задницы, даже сам того не подозревая. Сначала кулаками, счесывая его рожу костяшками, опьяняя яростью и отчаяньем. И Тео пил их щедро, вперемешку с кровью во рту, впитывал его злость и чувствовал, как оживает. Как из ниоткуда берется цель, появляется смысл его дальнейшего существования. Ему не нужен якорь, конечно же. Тео и сам способен справиться. Опять — конечно же. Но взгляд цепляется за Лиама из раза в раз. Тео матерится сквозь сжатые зубы, он злится, а это нифига не помогает с внутренним контролем. Это не помогает вообще в его и так пиздец запутанной жизни. Жить сраным бесчувственным уебком было проще; посылать нахуй все принципы было проще; не знать Лиама, ковыряющего его мозг и сердце было бы вообще идеально. Но — нет. Он прижимает гибкое тело к стене. Он слышит, как за грудной клеткой заполошно бьется сердце Лиама, фигачит так, что его стук набатом колотит в висках. Сердце Тео бьется в такт, и ему не скрыть этот факт. Нет. Пальцы Лиама стискивают его футболку, держат так сильно, будто еще миг и Лиам разорвет ее на два бесполезных куска. И это почти комично, Тео бы заржал в голос, но ситуация как бы не подходящая. Его как бы минутой назад чуть не поджарили своими ссаными пулями охотники. И не к добру это, господи, Рэйкен, что за мусор в твоей голове, не к добру. Он не собирается подыхать за Лиама. У него и в мыслях такого не было. Да, он в долгу перед Данбаром, да, черт подери, якорь, как бы Тео ни пытался отрицать очевидное. Но умереть вместо другого — неа, Рэйкен не подписывался. Он не добрый самаритянин, не Иисус Христос, не великомученик. Грехом Данбара было то, что повелся с МакКоллом, этим помешанным на справедливости герое с гипертрофированным чувством спасать всех и каждого, даже если его об этом не просят. И Тео тоже теперь грешен. Не нужно было слушаться МакКолла, не нужно было срываться и мчаться обратно в чертов Бейкон Хиллс. Лиам предлагает сражаться вместе. Тео хочется переебать ему по морде, чтобы угомонил свой пыл. Какое там сражаться. Тео хочется схватить его за шкирку и заорать в лицо с упрямо сведенными на переносице бровями: «Проваливай, нахрен, спасай свою жизнь, которой ты еще понимаешь, как распоряжаться. А я в пизде, Данбар, слышишь? Так что давай, вали, а я прикрою. Не люблю оставаться в должниках». Но Лиам не послушается. Героизм МакКолла заразен, наверное, передается воздушно-капельным путем. Походу, Тео тоже заразился. И, блять, скорее всего, так и есть. Ведь он соглашается сражаться. Для того чтобы защитить, прикрыть спиной, броситься под пули, рвать глотки голыми зубами и когтями, если понадобиться. И он сделает все это, не сомневаясь и секунды. «Какая хуевая романтика», — думает Тео. И умерли они в один день. Ромео и Джульетта бы обрыдались от трагичности их ситуации, Роуз и Джек вытирали бы слезы и сопли, покачиваясь на волнах Тихого океана. Данбар кивает. Тео по-прежнему хочет переебать его по морде. А потом затолкать в угол лифта, встать перед ним, ощерив пасть, готовый разодрать к ебеням каждого, кто только посмеет прикоснуться. Он готов защищать до последнего вздоха, хрипа, жалкого скулежа, до последней капли драгоценной крови. Тео не романтик. И дело тут, конечно же, не в якоре, без которого бы сдох, как подзаборный пес, не знающий куда приткнуться, в какую ладонь упереться влажным носом, чтобы отогрели и приютили. Конечно же, не в нем. И, нет, не романтик. Он просто не любит оставаться в должниках.