Цикличность в тебе

Если бы Тео каждый раз давали доллар за то, что он проявляет терпение, то он бы имел их целых три. Он вообще думает, что терпение нужно записать в смертные грехи или запретить под страхом казни. Но, тем не менее, он старается, как может. Сдавливает зубы, кулаки, подреберного волка за шкирку. Потому что так нужно. Потому что так хочет он. Тео презирает сам себя, когда стоит и ждет, постукивая пяткой кроссовка по колесу джипа, сложив руки на груди и приняв самый свой яростный вид, на который только способен. А потом появляется он. И Тео забывает, что злится. Брови, губы, глаза, тело — всё расслабляется. Щелк — и Тео не волк. Тео самый ласковый и пушистый дог из всех возможных. — В следующий раз уеду без тебя, — бросает в спину Стилински. Тот обходит Тео, даже взглядом не метнувшись в его сторону, и залезает на водительское сидение. Оба знают, что не уедет. И поэтому Тео презирает себя ещё сильнее. — Стилински, купи себе наручные часы. Ты опоздал на полчаса. Я задолбался караулить твой джип каждый день, — говорит, забираясь в джип и хлопая скрипящей дверцей. Эта колымага давно просится в свой маленький автомобильный рай для консервных банок вроде неё, но Стайлз не отпускает. Держит. Тео тоже, пускай и неосознанно. Какая аналогия. Он только что сравнил себя со старой рухлядью, но и это не самое страшное. Он сравнил себя с вещью Стайлза, неживым предметом без чувств и эмоций. А у Тео они были, чёрт возьми. И от этого ярость пульсировала в висках всё сильнее. Что дальше, Тео? Окончательно превратишься в ручного пса? Может, ещё позволишь ему тебя за ухом почесать? — Ты слышал, Стилински? — цедит сквозь зубы. Стайлз хмурится, поджимая губы. Но продолжает смотреть на дорогу, хотя всё его раздражение оседает на заостренных чертах лица. Всегда так. Он не любит смотреть Тео в глаза. Ладно, он вообще не любит смотреть на всего Тео целиком. Это бесит до подкожного зуда. Тео хочет схватить Стайлза за затылок и приложить о руль, чтобы тот надавил на чертовы тормоза. Рвануть на себя и заставить посмотреть. Первый раз — по-настоящему. Глаза в глаза. Чтобы маленький сученыш понял, увидел, что делает. С ним, с ними, с самим собой, в конце концов. Но ощущение, что Стайлзу на всё плевать. С тех самых пор. Воспоминания вынуждают напрячь правую руку, и Тео чувствует, как запястье обжигает. Опять, твою ж мать. Опять. Когда же это закончится. — Остановись, — говорит. Боль вгрызается, словно бы клыками вспарывает кожу. Стайлз, упрямый придурок, давит на газ, морщась, сжав челюсти. — Стилински. Жжение становится почти невыносимым. Тео терпит. Четыре доллара, чувак. Четыре сраных доллара. Он может вынести эту боль, он ведь оборотень. Но Стайлз человек. Слабое тело, хоть и сильный дух. Стайлз дышит тяжело и хрипло, на висках блестит испарина. Держится из последних сил, скрипит зубами. Но выбора нет — он сдается. Знает, что по-другому никак. Выкручивает руль, Тео кидает в бок, но он успевает вцепиться в кресло, когда Стайлз съезжает на обочину. — Сука. Как же достало, — хрипит, а потом поворачивается к Тео. Впивается пальцами в его куртку и тянет на себя. Тео поддается, хотя мысль проучить вертится в голове, пусть и недолго. Он отвечает на сухое объятие Стайлза, обнимая в ответ и вдыхая в себя его запах на полные легкие. От близкого контакта голова идет кругом, а эндорфины впрыскиваются в кровь. — Прекращай строить из себя супер-героя. Ты же знаешь, что не поможет, — произносит, задевая губами ушную раковину. Стилински вздрагивает, а Тео балдеет от того, насколько у того горячая кожа. И как восхитительно он пахнет. Он, похоже, совсем помешанный придурок, но запах Стилински кажется ему самым лучшим, родным и нужным на всем белом свете. Однако помутнение проходит так же быстро. Стайлз отпихивает его от себя, одергивая рубашку. Его щеки и уши горят, а губы приоткрыты, потому что он зачерпывает ртом воздух так, будто долго находился под водой и теперь не может надышаться. — Это ты прекращай выебываться, чтобы нам не приходилось тискаться каждый раз,— огрызается Стайлз. Запястье, конечно же, опять начинает жечь. Тео ухмыляется, странно успокаиваясь. Ему нравится, когда злится не только он. Стилински очень трудно вывести из себя. Обычно он сносит нападки Тео с преспокойной миной, ведь он знает, что последует после. Но не сегодня. Видимо, чаша его терпения тоже заполнена. Какая ирония. — Как скажешь, милая, — отвечает Тео, скрещивая руки на груди и откидываясь на мягкую спинку сидения, не переставая при этом тянуть губы в усмешке. Тео знает, чего Стайлзу стоит промолчать, до какой степени сейчас натянуты его нервы. Но Стилински берет себя под контроль. Минутная слабость уходит в тень. Тео чувствует что-то на подобии разочарования. Он, конечно, мог бы спровоцировать того снова, он в курсе болевых точек Стайлза. Но Тео не станет. Будет ещё завтра. А сегодня в носоглотке есть запах Стилински и эфемерное чувство его рук на плечах. Тео пока достаточно.

***

Стилински заваливается к нему среди ночи. Злющий, как тысяча чертей и горячий, как вся преисподняя вместе взятая. Тео учуял его боль на расстоянии нескольких миль, поэтому и проснулся, вгрызаясь в наволочку клыками и воя от ответной боли. Запястье будто прижигали раскаленной кочергой. Тео едва удержался, чтобы не содрать когтями, зубами, всем, чем только можно, если понадобиться — ножом срезать кусок кожи с проклятой меткой. Это пик его терпения, пик боли. Он не понимает, почему Стайлз от неё еще не ползает на четвереньках, откусывая себе язык, чтобы не завопить. Они молча ступают друг другу навстречу. Бросаются, сгребают в безумные объятия, зажмуриваясь от боли, злости, несправедливости происходящей вокруг них херни. Так обнимает само отчаянье. — В один день я прострелю себе башку табельным отца, — шипит Стайлз куда-то ему в шею, сильнее стискивая в объятиях. Наверняка, применяя всю свою силу, чтобы показать, насколько его все заебало. Насколько его заебало быть привязанным к нему, к Тео. Словно Тео легче. — Тогда начни с меня, Стилински, — произносит сипло, пока боль унимается, разжижается облегчением. Стайлз скребет ногтями по его затылку, комкает ворот футболки, скорее всего, сжимает до побелевших костяшек. — Начну. А потом пристрелю себя. Будем как сраные Ромео и Джульетта, — фыркает он. Тео и сам мрачно усмехается. Будь проклят тот день, когда на его запястье проступила мелкая, но перевернувшая его жизнь с ног на голову не хуже глобального пиздеца, буква "М". Будь проклят тот день, когда Тео понял, что судьба, карма, бородатый чувак в небесах, ни черта не разбираются в составлении идеальных пар. Будь проклят тот день, когда Тео узнал, что такое любить того, кто не любит тебя. Он бы лучше позволил, чтобы его грудную клетку вскрыли, достали сердце и скормили бездомным собакам. А вместо бесполезной мышцы вставили кусок жестянки. От неё больше толку. — Останься сегодня, — просит, почти не размыкая губ. Стайлз всё еще в его руках. Обнимает, хотя это последнее, чего он хочет от этой жизни. Тео уверен. Он молчит несколько секунд, прежде чем сказать: — Это вряд ли. Рэйкен выдыхает куда-то Стилински за ухо. Он и не думал, что тот сразу согласится. Это был бы не Стайлз. Его упрямый, своенравный, до чертиков бесящий Стайлз, но в то же время — необходимый до потери пульса. — Не ломайся, Стилински. Я не посягну на твою честь. Нам надо отдохнуть. Я восстановлюсь быстро, а вот ты… — Не делай вид, что тебя это волнует, — рубит Стайлз, отпихивая Тео от себя. Тео стоит немалых усилий сохранить спокойное выражение. Получается из рук вон плохо. Верхняя губа подрагивает от напряжения. — А если скажу, что есть? — Я спрошу, нормально ли у тебя с головой. Хватит, Тео. Я достаточно нахлебался этого дерьма. Спасибо, что позажимался со мной, рад был повидаться. Я отчаливаю, — Стайлз салютует и поворачивается, чтобы уходить. Он и не задумывается над тем, чтобы остаться. А должен ли? — Не думаю, что ты уедешь далеко, Стилински. Однако в этот раз я не открою. Я смогу выдержать, а ты? Или у тебя есть тоже способность к регенерации? — Шантаж? — Стайлз горько усмехается, а карие глаза смотрят чересчур сосредоточенно и серьезно. В его умной голове, наверное, сейчас происходит самый настоящий мозговой штурм. — Он самый, — и не пытается скрывать. Никогда не притворялся хорошим парнем и сейчас не станет. Стайлз не оценит, а Тео такой, какой он есть. И другим не будет. Стилински хмыкает. Его улыбка усталая и изломанная. Он проводит по лицу, собирая эту усталость ладонями. Когда он снова смотрит на Тео, его взгляд тяжелый и прямой. — Постелешь мне на диване или прикажешь спать на коврике? Язвит. Привычная защитная реакция. Тео осведомлен о его болевых точках, помните? — Хочешь — ложись со мной. Будем обниматься, как в старых добрых гейских фильмах о любви. — Лучше на коврике, — бормочет Стилински, снимая куртку. А в груди Тео бахает петардами и салютами, как в день независимости. Он думает, что любовь такая ебаная стерва, и лучше б никогда он о ней не слыхал, следя за жилистыми руками, узором вен, проступающих под светлой кожей, за тонкими ловкими пальцами и залипает взглядом на правом запястье. Чёрная, с завитушками, мелкая, как и у него. Его знак на теле Стайлза. И это было бы восхитительно-обалденно-прекрасно, но вот только правда в том, что Стайлз и не принадлежит ему вовсе, и вряд ли будет принадлежать хоть когда-то.

***

У него разбиты губы, да и лицо, скорее всего, напоминает фарш. Стайлз пыхтит, закинув его руку себе на плечо. — Излечишься — отмудохаю так, что мать родная не узнает, — ворчит Стилински, прислоняя Тео к стене. Рэйкен едва удерживается на ногах, пока Стайлз шарит в кармане в поисках ключей. Тео улыбается, глотая собственную кровь и сердце, барабанящее где-то в глотке. — Тише, милая, соседей разбудишь. Стилински бросает в него убийственный взгляд. Прилагает все моральные усилия, чтобы не вмазать. Но на Тео и так живого места нет, а Стайлз ведь не садист. Стайлз добрый, понимающий и ласковый. Пускай и не с Рэйкеном. Он снова забрасывает руку Тео, обнимает за талию и помогает переступить порог. Тео каждый шаг дается с таким трудом, будто он идет по раскаленным углям. Дома у Стилински никого. Отец на дежурстве, Стайлз говорил об этом Скотту, когда они вдвоем рвали к нему на помощь, только шины бедного джипа взвизгивали. Тео не добрый самаритянин, его то и просто добрым трудно назвать, но стоит Стайлзу только посмотреть на него, молча, без слов, чтобы он подорвался с кровати среди ночи и бросился спасать его дружка. Ему глубоко срать на МакКола, он вообще-то бесит его, но Тео плюет на это. И когда карие глаза смотрят с благодарностью, он чувствует, как странно теплеет в груди. Он ещё успевает подумать, в какую превратился размазню, пока Стайлз тараторит о том, что Скотт и стая в полной жопе и что они должны вытащить их. Тео слушает в полуха. Он смотрит на Стайлза, нервно облизывающего губы и крепко держащегося за руль, словно он его щит. Смотрит и думает, что нет, это он, Тео, в полной жопе. Стилински достаточно просто попросить — и он сдохнет за него. Легко, задумываться лишний раз не станет. И он готов признать, что он верная псина Стайлза. Его Стайлза. А это значит слишком много даже для такой гнилой душонки, как у него. Стилински затаскивает его к себе в ванную. Помогает привалиться к раковине и врубает воду. Открывает тумбочку, раскидывает всё к хренам, у него дрожат пальцы, и стрекочет, как сумасшедший пульс. Если бы Тео не был реалистом, то подумал бы, что Стилински переживает за него. — Я думал, рисковать башкой не твоя епархия, Рэйкен, — говорит и отрывает кусок бинта зубами, помогает пальцами, не тратя время на поиски ножниц. — Я тоже так думал до сегодняшней ночи, — признается Тео. — И лучше бы так оставалось и дальше. За меня жопу рвать не нужно. Понял? Конечно, Стайлз. Вот только ты не понимаешь ни хрена. — Понял, — кивает. Морщится, когда Стайлз смывает кровь мокрым бинтом. Он хотел бы сохранить этот момент в своей памяти навечно. Стайлз заботится о нём. Что за чудо. — Отлично. Не хочу чувствовать себя виноватым. — Можешь расслабиться. Больше не буду. Если ты не будешь лезть в неприятности вместе со своими ебнутыми друзьями. Шипит, втягивая в себя воздух. Стайлз задевает разодранную щеку. Специально, мелкий гаденыш. — Свободен, — говорит, отмывая кровь Тео со своих рук. На него не смотрит. Ничего нового, в принципе. — Это всё? Выпрешь меня раненного на улицу? Стилински закатывает глаза. — На тебе заживет, как на собаке. Тео опять ощущает себя наебанным. Со Стилински так всегда: сколько ни старайся, сколько ни лезь с собственной шкуры — всё без толку. — Ага, — произносит мимоходом, протискиваясь между Стайлзом и стеной. Он как раз надавливает на дверную ручку. — Диван в гостиной устроит? Извини, шикарные апартаменты предоставить не могу. Тео застывает, продолжая удерживать дверную ручку. — Не хочу доставлять тебе неудобств, Стилински. Понятия не имеет, что дергает за язык. Раньше он бы согласился. Но сейчас, почему-то, хочется оказаться подальше от этих глаз, рук, запаха. Тео чувствует себя уставшим. Так, наверное, чувствовал себя Бог на седьмой день после создания этого гребанного мира. И в данный момент Тео нуждается в своем воскресенье. — Ты же не ждешь, что я стану тебя уламывать? Серьезно, я не в настроении сегодня. Или мне применить шантаж? Тео молчит, прикрыв глаза. Впервые ему хочется, чтобы Стайлз снова стал безразличным Стайлзом. Но он с чего-то вдруг не затыкается: — Или ты ждешь «спасибо»? Окей, Тео, спасибо, что спас мою шкуру. Но знаешь что? Меня не нужно спасать. Кому нужна жизнь, которая нихрена ему не принадлежит? Он всё ещё молчит. — Чего молчишь, Рэйкен? Нечего ответить? Метка начинает зудеть и покалывать. Тео плотнее стискивает руку. — Скажи ещё, что ты не задолбался. Что это я слабак, а ты сильный. Ты ведь можешь это вытерпеть, ты ведь сраный оборотень. — Тебя несет, Стилински. Будь умным парнем и закрой свой рот, — выталкивает из себя. — Так заткни меня. Чего тебе это будет стоить? Всего, черт тебя подери. Это будет стоить ему всего. Стайлз пихает его в плечо. Сильно, яростно. Боль в запястье нарастает, мутной пленкой покрывает глаза, кожу будто обливают серной кислотой. Стилински за его спиной матерится, громко выдыхает. А Тео словно выкручивает изнутри, выжимает все соки. — Помолчи, идиот, — рычит он. — Не делай хуже. — Хуже уже здесь, чувак. Я привязан к тебе. О каком ещё хуже ты гово… Тео разворачивается рывком. Стайлз бледный, почти посиневший от боли, его губы шевелятся и как всегда несут какую-то херню, которую он и слышать не хочет. До этого момента Тео не знал, что такое агония, когда тело выламывает в судорогах, а кости словно бы запихнули в станок и теперь выкручивают, выкручивают, выкручивают так, что от боли перед глазами разрываются черные пятна. — Заткни ебало, — хрипит и грубо сгребает волосы на затылке Стилински, притягивает к себе и затыкает ему рот своими губами. Стайлз упирается ему в грудь, когда не помогает — ебашит с кулака по скуле. Но что такое эта боль по сравнению с той, от которой хочется сдохнуть, лишь бы не ощущать? Ему страшно представить, что сейчас ощущает Стайлз. Если ему, оборотню, едва хватает сил, чтобы не упасть на колени и не заскулить, то что сейчас творится с ним? Именно поэтому он целует, вжимает в себя, невозможно разобрать, где он, а где Стайлз. Спасает эту дурью башку, чтобы тот не свихнулся от боли. Стилински пытается увернуться, рычит проклятия и бьет по всему, до чего только может дотянуться. Тео терпит. Он самый терпеливый человек, оборотень, псина на всем белом свете. Он отпускает Стилински из звериной хватки лишь тогда, когда тот обмякает, поняв, наверное, что вырваться в одиночку не получиться и лучше просто переждать. — С ума сошел? — Стайлз отталкивает его, карие глаза распахнуты до неприличия. Трет влажные губы тыльной стороной ладони и смотрит так, словно Тео действительно сумасшедший. Но разве он не прав? — Кто-то должен был спасти наши жизни. Пусть твоя тебе даром не сдалась, я в самоубийцы не записывался. Стайлз скрипит зубами, сердито глядит исподлобья. — Сделаешь это ещё раз — вынесу тебе мозги табельным отца, как и обещал. Тео хмыкает. Он опять возвращается в себя, падает с небес на землю, врезаясь в собственное избитое тело. — Нужно будет — сделаю. Не прячь далеко пушку, Стилински. Она тебе пригодится. Уходит, мягко прикрыв за собой дверь. Стайлз называет его больным придурком. Знает, что Тео услышит. Рэйкен усмехается, чувствуя вкус губ Стайлза, его запах, в котором вымазался с головы до ног. Ну больной, и что с того? Таких больных вот миллионы по всему земному шару ходит и ничего, Земля ведь не сошла с орбиты, солнце не выжгло придурков к чертям собачьим, да и конца света пока, вроде, тоже не предвидится. Тео шагает к двери, спрятав руки в карманы джинсов, а дурацкая усмешка не сходит с лица, когда к его ушам доносится ещё кое-что. — Ты мудак, Рэйкен. И у Вселенной ни хрена нет чувства юмора, если она решила, что ты мне идеально подходишь. Но, так и быть, оставайся, диван в твоем распоряжении. Хочу держать тебя в поле зрения, если ты снова решишь что-то учудить. Табельник отца спрячу под подушку, так что я бы на твоем месте не рыпался. Он фыркает, но губы опять тянет вверх дебильная улыбка. Тео думает, что диван это тоже неплохо. Он думает, что его мягкая двухспальная кровать не идет ни в какое сравнение с икеевским диваном в гостиной Стайлза. И не потому, что продавленная в нескольких местах сволочь удобная. Нет. Всё дело в том, что Стайлз впервые попросил его остаться.

***

У Стайлза была страсть к поломанным вещам. Они давно просились на помойку, умоляли оставить их в покое и перестать склеивать скотчем то, что склеивать нет больше смысла. Будь то раздолбаный джип, продавленный, затертый до дыр, диван, старые кассеты и пластинки, которые и слушать уже не на чем — Стайлз всему давал вторую жизнь. Стоит ли уточнять, что ломаному-переломанному Тео с ним как раз самое место? И если бы ему давали каждый раз доллар за то, что он проявляет терпение, то он бы имел их, знаете сколько? Целых шестьдесят два. Мало, говорите? Ох, поверьте, для Тео это целый миллион. Он ощущает себя миллионером изо дня в день, когда видит Стилински, идущего к нему в развалочку, не спеша, он будто бы нарочно испытывает на прочность. А Тео на это просто ухмыляется, утаскивает в медвежьи объятия, запечатывая говорящий очередную ахинею рот. Стайлз изворачивается и краснеет, кроет его отборным матом, кулаком толкая в плечо. Тео терпит. Ведь рядом со Стайлзом Тео не волк. Тео самый ласковый и пушистый дог из всех возможных. И садясь в джип, Тео в очередной раз не может удержаться. Стайлз в футболке, жара плавит, превращая в топленный сыр, и предплечья у него открыты. Тео косится словно бы мельком. Стайлз выкручивает руль, напрягая запястья. Мелкая буква "Т" проступает особенно четко на загорелой коже.