All my Friends are Dead

До дома Какаши шёл молча. Он даже не предпринимал попыток заговорить с сенсеем, уж больно странно тот вёл себя в последнее время, и теперь Хатаке даже не представлял, с чего начать: столько тот успел навытворять всего лишь за день! Входная дверь, щёлкнув, неслышно отворилась. Дома было привычно холодно и темно. Какаши всегда спешил включить свет, чтобы избежать сюрпризов от своих кошмарных посетителей, но сегодня он чувствовал себя настолько вымотанным, что не глядя добрался до койки и рухнул на неё лицом вниз. Конечно же, он не собирался спать. О каком сне может идти речь, ведь столько всего случилось? В голове вертелись мысли о миссии, о кандзи, о том, каким вкусным было Генмино мясо, о подозрительных выходках учителя, о призраках, которые не могут покинуть дом, о снах и о том, на кого всё же был похож Тензо в тот момент… Какаши уже начинал сниться какой-то тревожный и блеклый сон, когда резкий звук вырвал его из состояния зыбкой дрёмы. За время отдыха глаза успели привыкнуть к темноте. Поэтому, вскочив с кровати, Какаши сразу заметил завалившийся набок табурет, всегда стоявший у входа в кухню. Рядом с ним валялись ранее сложенные на него вещи. - Сенсей, – вполголоса позвал Какаши, почувствовав, как не может сдержать панику. – Сенсей! Ответа не было. Пронзительная тишина давила на голову, стягивала виски как тугой обруч и заставляла пульс бешено колотиться в ушах. На кухне что-то звякнуло. Этот звук показался Хатаке оглушительным, через мгновение он оборвался, и по помещению пронёсся странный шелестящий гул, напоминающий ропот сразу множества голосов. Не может быть. Какаши оцепенел. Только не сейчас. Хотя, разве они могли улучить момент ещё более подходящий? Именно сейчас в полной тишине и ночной темени он был беззащитен как никогда. Именно сейчас… Какаши не мог пошевелиться от сковавшего его ужаса, но в то же время не ощущал враждебного присутствия. Лихорадочно бегая глазами из стороны в сторону, он не видел никаких признаков того, что они уже здесь. К тому же, всё-таки, они никогда не перемещали предметы… Может быть, всё это морок? Наваждение? Иллюзия? Но это не укладывалось у Какаши в голове. Его ночным посетителям был свойственен гротеск. Повалившийся табурет ничто по сравнению с их неиссякаемой фантазией. - Этого… ничего… нет… – едва слушающимся языком прошептал Хатаке, пытаясь подвигать онемевшими от ужаса конечностями. – Этого… ничего нет! Что-то упало и покатилось по кухонному полу. В темноте Какаши не мог рассмотреть, что издаёт этот негромкий звук… Внезапно в освещённый лунным светом из окна прямоугольник как-то неестественно медленно будто бы вплыла монетка. Она почти остановилась и через секунду, накренившись вбок, упала с металлическим звоном. - Сенсей? – Какаши наконец-то сумел сдвинуться с места и влетел в кухню. Его собственное дыхание, казалось, заглушало сейчас все остальные звуки. Он попытался сосредоточиться и дышать пореже и не слишком глубоко. Но лишь когда он сумел задержать воздух в лёгких, до его слуха донеслось еле слышное и незамеченное ранее сопение. Словно это дышит больной человек: вдохи сипящие, выдохи долгие и рваные… - Учитель? Вы тут? - Тут, – хриплый шёпот, лишь отдалённо напоминающий голос Минато, раздался из комнаты. Какаши, зачем-то до боли вглядываясь в темноту, крадучись пошёл на звук. - Сенсей? Где вы? – прошептал он, стоя на пороге. - Тут, – прошелестели прямо у него над ухом. - Что происходит? Что с вами? Почему вы так странно говорите? – Какаши был напуган, он был готов простить учителю все сегодняшние выходки, о которых, к слову, уже успел позабыть, лишь бы тот подал голос ещё раз. - Тут… – в этот раз шёпот звучал с кухни. Что это за игра? Хатаке обречённо заломил брови. Он решительно ничего не понимал, но снова отправился на голос учителя. - Я… не успею… – Какаши не смог расслышать все слова из-за внезапного порыва ветра за окном. - Не успеете? – переспросил он. – Что с вами? - Каждый день… чувствовал, – будто по слогам выдавил из себя учитель. – Что… остаётся… меньше… - Вы же не хотите сказать?!.. – Какаши всплеснул руками. Он вертелся на месте, прислушиваясь изо всех сил, но не мог разобрать ни слова в прерывистом сопении. Хатаке толком не понял, о чём именно толкует сенсей, но какое-то шестое чувство будто бы подсказывало ему, что происходит. Какаши боялся даже подумать эту мысль, не то чтобы облечь её в слова, да ещё и таким образом, чтобы это не звучало ни жалко, ни грубо… Какаши ощущал, что с учителем что-то не так. Только это «не так» не из разряда вещей, на которые можно сердиться… - Слышишь? – словно бы ветер качнул листья деревьев. - Слышу! Слышу! – Хатаке выкрикнул и весь подобрался. – Я слышу! Глаза начинало щипать, и Какаши хотелось думать, что всё это понарошку. - Только не замолкайте! Сопение стихло или потонуло в гуле уличного ветра. Хатаке метался по крохотной кухне, то и дело задевая стол, но не мог уловить ни звука кроме проклятого ветра. Он вцепился в дверной косяк и зажмурился. - Почему вы молчите! – сквозь зубы процедил он, силясь не заплакать. - Слышишь… – раздалось совсем рядом. - Я слышу! Слышу!!! – Какаши запнулся. – Или вы хотите сказать… - …Слышишь… ме… - Нет… – Хатаке бессильно разжал пальцы и, позволив себе скатиться вниз по косяку, опустился на корточки. – Вы правы… я вас не слышу. Теперь всё становилось ясно. Теперь всё вставало на свои места. Но от нахлынувшего понимания не становилось легче. Недаром накануне Какаши задумался о контексте и шуточках учителя… Вот, что он упускал. В памяти пронеслись последние дни. Генма, Ирука, Гай, Тензо… Учитель пытался шутить, но с каждым днём как будто становился всё менее словоохотливым. Ссылался на занятость и всё чаще сопел вместо того, чтобы сказать хоть что-нибудь. Он и сейчас сопит в перерывах между обрывками слов. Думать об этом не хотелось, но мысли, словно обезумев, заполняли голову до надсадно гудящего где-то в висках пульса. И вдруг Какаши с силой вцепился в дверной косяк, так, что почувствовал, как ногти вонзаются в ноздреватое от сырости дерево. Вот, значит, как? Целую неделю летал по Конохе и худа не знал, и лишь под конец вспомнил об ученике? Обида сдавливала лёгкие, не давая дышать, подгоняла сердце к глотке, заставляла руки трястись, а колени подгибаться, но Какаши нашёл в себе силы встать, до заноз сжимая пальцы на опоре косяка. Хатаке было физически больно от переполняющих его ужаса, обиды и злости на учителя. Тот пришёл к нему умирать? Пришёл, чтобы ещё раз покинуть его? Чтобы беззаботно убить время, а потом уйти, не попрощавшись, и оставив его, Какаши, наедине со всем этим? Где он был всю эту неделю, о которой проговорился? Которая сначала по его словам была всего несколькими днями? Почему, едва стоило всему пойти на лад, как пришла пора потерять едва зарождающееся зыбкое ощущение комфорта? Горячие слёзы текли по щекам, Какаши жмурился, с силой вжимаясь лбом в шероховатую деревяшку. За собственными всхлипами он не слышал учителя, но чувствовал его взгляд, пронзающий будто бы со всех сторон, и норовил отвернуться. Ему хотелось высказать всё, что крутилось в голове, но то ли слёзы душили, то ли совесть давила на горло… Хатаке рвано дышал, практически не чувствуя воздуха в лёгких, и ощущая, как с каждой секундой усиливается навязчивая дурнота. Неожиданный шорох, прозвучавший совсем рядом, будто оглушительный грохот, заставил Какаши разом затихнуть. Он приоткрыл саднящие от слёз глаза и слегка повернул голову на шум. Его куртка лежала на полу прямиком под гвоздём, на котором должна была висеть, а простая шариковая ручка, которую он всегда носил в кармане, откатилась к самой кровати. Какаши уронил голову на грудь, с сожалением подумав о том, какой же он растяпа… Но вдруг ручка зашевелилась, заскользила по шероховатым доскам пола, взметнулась вверх и закружилась в воздухе. В следующий момент хлопнула дверца старого шкафа, словно притаившегося в тёмной нише у дальней стены. С момента смерти Сакумо этот деревянный монстр так и стоял закрытым, Какаши даже не подходил к шкафу, ведь в нём хранились вещи отца, о котором даже просто вспоминать подчас было непосильно больно. Хатаке заметил, как в темноте будто бы блеснули ослепительно белым листы бумаги, маленьким вихрем спланировавшие на кровать. Внезапно включился свет. Какаши зажмурился. Пусть освещение в его домике и можно было назвать ярким лишь с огромной натяжкой, но и этого хватило, чтобы разбередить привыкшие к темноте заплаканные глаза. Проморгавшись, Хатаке потёр веки руками и несмело посмотрел в сторону своей койки. Бумажные листки лежали на покрывале россыпью, их краешки едва заметно подрагивали, будто их касался лёгкий ветерок. Ручки на полу не было. Какаши пригляделся и заметил её там же на кровати, совсем рядом с бумагой. Аккуратно, чтобы не засадить занозу, опираясь о дверной косяк, он оттолкнулся рукой и на затёкших ногах сделал несколько настороженных шагов к кровати. Уголки листочков разом задрожали, будто приглашая его подойти поближе. Ручка описала в воздухе небольшую дугу и, кувыркнувшись у самой поверхности покрывала, зависла над одной из бумажек и принялась резко чиркать по ней. Брови Какаши сами собой поползли вверх, когда он, не смея сдвинуться с места, вытянул шею, пытаясь лучше разглядеть происходящее. На листке тем временем появилась надпись: «Не бойся. Это я. Я тебя слышу.» Хатаке ойкнул и всхлипнул. Ручка остановилась и беззвучно зависла в воздухе, казалось, лишь чуть касаясь кончиком стержня бумажного листа. Тяжело дыша, Какаши смотрел на аккуратные, слегка округлые, иероглифы так, словно собирался воспламенить их своим взглядом. - Почему вы пришли?! – выкрикнул он. «Не сердись. Однажды я просто будто бы очнулся ото сна», – бегло начертила ручка. - Почему вы пришли ко мне?! – Хатаке топнул ногой. – Вы же понимаете, о чём я говорю! Зачем вы пришли ко мне, вы же знали! «Знал что?» - Вы знали, что исчезнете, зачем вы пришли в самом конце? Почему не сразу? – Какаши чувствовал себя бессильным, задавая этот вопрос, бессильным и очень глупым, но слова будто бы сами срывались с языка. «Я хотел повидать тебя». - Не больно-то и хотели, – упавшим голосом отозвался Хатаке и вздохнул. «Но я успел и рад этому», – быстро написал учитель. Что толку было обвинять сенсея? Кто такой для него Хатаке Какаши? Ученик? Пусть даже лучший из учеников. По крайней мере, единственный, оставшийся в живых. Но он, кем бы сам себя ни считал, совершенно не важен для Минато. Он не близкий человек для своего учителя, не друг и не сын. Просто эгоистичный ребёнок, которому никогда не хватало тепла, всегда было мало, и он был готов пойти на всё, чтобы загрести больше жара. Пусть даже истлеть в нём, сгорев заживо. Сейчас Какаши даже не пытался осознать всей абсурдности происходящего. Ему было плевать. Да, он беседовал с призраком. Но что такого, если среди живых людей он не может найти то, чего хочет больше всего? Хатаке бессильно опустил плечи. - Вы искали своего сына, да? – очень тихо произнёс он. Ручка, не двигаясь, парила над бумагой. Так продолжалось не меньше минуты, пока она не вильнула кончиком и не вывела новые иероглифы: «Возможно». - Понятно, – протянул Какаши. Вдруг шальная мысль пронеслась в его голове. А что если… - Учитель, а тогда ночью… вы правда говорили с призраком моего отца? – Хатаке вздёрнул подбородок и испытующе уставился на ручку. «Ночью ты крепко спал», – неторопливо написал учитель. - Но я слышал голоса! «Всем людям снятся сны, даже отличным шиноби». Какаши подошёл ближе и опустился на край койки возле листов бумаги. Он почему-то поверил учителю. Будь привидение Сакумо в доме, оно подало бы знак. Какаши был в этом уверен, особенно теперь, когда знал, на что способны потусторонние силы. Вдруг ручка встрепенулась и принялась старательно черкать новую надпись. - Сны… это… – Какаши так старался прочесть её, что даже начал проговаривать слова вслух, но несколько незнакомых кандзи не давали ему продраться сквозь короткий текст. Хатаке стало невероятно обидно. Он даже не может узнать, что хочет донести до него учитель, возможно, в последние минуты своего земного существования, просто из-за того, что он неспособен запомнить родную письменность. Какаши резко сжал пальцы на покрывале и почувствовал, как ладонь схватилась за что-то твёрдое под тканью. Он машинально перевёл взгляд в сторону загадочного предмета и заметил краешек обложки учебника, который пару дней назад получил от Ируки. У Какаши как будто камень с плеч свалился, когда он взял книжицу в руки и, торопливо перелистав страницы, выхватил взглядом неизвестные иероглифы. «Сны – это лишь малая доля правды», – гласило послание. Такой ответ его окончательно запутал. Какаши несмело отвёл глаза от листка и почти шёпотом спросил: - А что тогда правда? «Тебе не хватает отца», – чуть помедлив, написал учитель. Несмотря на нарочитую медлительность, что-то поспешное было в этом ответе. Какаши едва заметно поморщился. Он понимал, что учитель не хочет говорить прямо, а что может быть лучше, чем поднять тему о покончившем с собой родственнике, чтобы вывести беседу из неугодного русла? Вряд ли хоть кто-то, не говоря о самом Хатаке, хотел бы обсудить подобный эксцесс… Но терять уже было нечего. Терять было нечего уже несколько дней. Даже маячащие перспективы ладной жизни сейчас оставались лишь перспективами, и если им не суждено сбыться, так тому и быть. Какаши не знал, на что в действительности способны все эти приведения, но отчётливо понимал, что сам он не способен уже, увы, ни на что. В особенности на ожидание и угодливые тактичные реверансы, когда это может быть последний шанс узнать хоть какую-то толику правды, пусть на деле она ему может оказаться не так-то и нужна. - С чего вы взяли? – выпалил он, гневно глядя на исписанную наполовину бумагу. – Что вы вообще обо мне знаете? Ручка вздрогнула, будто отреагировав на его напряжённый тон, и в следующий момент принялась за письмо. «Я твой учитель, а значит знаю тебя достаточно», – вывела она будто с издёвкой. Эти размытые ответы начинали раздражать Хатаке. Они совсем не были похожи на обычную для последних дней манеру речи сенсея. Казалось, будто он тщательно взвешивает каждое слово теперь, когда у него появилось для этого время. Какаши вздрогнул, внезапно подумав о том, что прямо в этот момент может твориться в голове у учителя, о тех мыслях, которые он до этого без стеснения озвучивал… Пусть такой Минато и вызывал к себе противоречивые чувства, но он ощущался живым и успел стать привычным для Какаши, а вот нынешние его слова неумолимо напоминали о старых воспоминаниях, об отстранённом и словно бы вечно чего-то непонимающем, да и не пытающемся понять учителе… - Почему же тогда раньше мне ни разу не снился отец? – воскликнул Хатаке, но осёкся, вспомнив о недавнем бесшумном появлении Тензо, и продолжил уже тише. – И тогда, у Генмы… откуда вы могли всё это знать? Почему вы не отвечаете прямо? Ему было уже наплевать на то, что учитель может просто прекратить контакт. Потому что пользы разговор без смысла принести не мог по определению. Но ручка снова дёрнулась, и Какаши замер, неотрывно следя за появляющимися на бумаге словами. Он раздосадовано нахмурился, в очередной раз увидев незнакомые кандзи и, чертыхнувшись, начал судорожно перелистывать страницы учебника, который так и не выпустил из рук. На этот раз послание гласило: «Тебе от этого в любом случае не будет никакого толка». Какаши шумно захлопнул книгу. Вот, значит, как? По крайней мере Минато ничего не отрицает, получается… всё могло сложиться иначе? И почему ему не сиделось в своём потустороннем мире? Зачем он явился и разбередил брешь одиночества своим присутствием? Какаши поджал губы. - Если вы… можете это, – сквозь зубы процедил он. – Почему бы вам было не найти в своём мире Кушину и не провести с нею всё это время? Внезапно исписанный листок взмыл в воздух над кроватью и затрепетал, скручиваясь в измятый комок. Хатаке смотрел на него, не в силах отвести взгляд, когда смятая бумажка резко метнулась в угол и, ударившись о стену, мягко отскочила на пол. Какаши так и сидел бы с приоткрытым ртом, глядя на неподвижный бумажный комок, если бы его внимание не привлёк тихий шорох. Ручка споро плясала над одним из оставшихся на койке листков, выводя очередное послание. «Я же не спрашиваю у тебя то же самое про Обито?» Что? Какаши подобрался, не веря своим глазам. Сердце сжалось от этих слов, словно кровью нацарапанными на равнодушной бумаге. Да что учителю знать про Обито? Какаши никогда и никому не говорил, что для него значил Учиха, но это определённо был удар ниже пояса. Но понимал ли сенсей, насколько болезненным для Какаши будет его ответ? Можно было сомневаться в этом сколько угодно, но насколько бы странно ни вёл себя Минато ни тогда, ни теперь, назвать его дурачком у Хатаке никогда не повернулся бы язык… Он бездумно и не моргая смотрел на уже начинающую расплываться перед глазами фразу. Было ли дело в слезах или в чём-то ещё, ему было всё равно. Найти Обито? Как это возможно? И разве он уже не нашёл его? Разве это не Обито держит его всякий раз ледяными до озноба руками, не позволяя отвести взгляд? Разве не Обито в тишине идёт за ним и пытается заговорить? Разве не Обито всё это время был ближе к нему, чем все живые вместе взятые? Пожалуй, эти мысли были единственной причиной, по которой Какаши терпел все нападки своих потусторонних преследователей, позволял им даже больше, чем следовало, а однажды… и не противился вовсе ледяным пальцам, вонзающимся в чувствительную кожу всё сильнее и чувственнее. Обо всём этом учитель не может знать, как не может знать ничего ни об Обито, ни о нём самом. Какаши был готов потянуться к листку и смять его на этот раз собственными руками, но бумажка дёрнулась, словно предугадав его движение, и успокоилась лишь у самой подушки. «У меня не много времени, Какаши, – иероглифы больше не были безукоризненно ровными, их округлость сменилась неаккуратными резкими очертаниями. – Возможно, ты сам ещё не осознаёшь до конца, чего хочешь. Но я считаю, что должен позаботиться о тебе, как бы ты ни пытался мне противиться». Хатаке только и успевал листать страницы учебника, сверяясь с появляющимися на листке словами. «Присмотрись к своим друзьям, тебе не стоит оставаться одному, ты же видишь, к чему это может привести… А для начала приберись в комнате. Все любят ходить в гости, дружочек. И начни, пожалуй, с этого огромного шкафа у стены». Какаши затравленно глянул на отцовский шкаф. Он ни за какие коврижки не собирался даже прикасаться к этому деревянному чудовищу. Но сейчас где-то в глубине, даже может в глубине души, шевельнулось странное чувство, будто это что-то вроде последней воли, последней просьбы учителя. И, как бы сложно и мерзко ни было её выполнять, у Какаши словно бы нет возможности ослушаться. Он не мог подобрать слов, не знал, что сказать учителю напоследок, а когда сумел-таки выдавить из себя сдавленное «спасибо», листок вместе с ручкой совершенно безжизненно валялись на покрывале и никак не отреагировали на него. Какаши ждал и ждал, пока не начал безудержно зевать, а потом совершенно неожиданно настало утро…