Береги свои крылья

«Ты не такая, как все», — повторял он, со всей силы выбивая из меня остатки жизни. «Ты должна бороться со своими слабостями», — шептал он, наблюдая, как я корчусь в ожидании скорейшей смерти. Вообще, я не сразу стала относиться к боли, как к чему-то нормальному. Меня мучили приступы недовольства и непонимания. Я отчаянно колотила своими маленькими кулачками в широкую грудь братика, кричала до боли в горле и упиралась до тех пор, пока не переставала чувствовать своё тело и не проваливалась в желанный обморок. Порой мне казалось, что я ненавижу Алтана всем сердцем, даже думала иногда о мести и жестокой бойне, но что-то останавливало меня. Не обещание, нет. Наверно, я догадывалась ещё тогда, что всё не может быть так просто, и что за действиями братика есть какая-то веская причина, которую я очень скоро обязана понять. Я постепенно привыкала к постоянному чувству боли, тяжести, словно кто-то вставлял мне обшарпанные палки вместо костей и заставлял ходить. Вид крови стал обыденной картиной, её цвет больше не вызывал паники или сильного отвращения. Я даже удивлялась немного, когда ничего не чувствовала, и долгожданное осознание принесло в мой мир новые ощущения.  Ну, вот бегаешь ты каждый день по несколько миль, а потом внезапно перестаёшь — понимаешь, что ноги сами начинают просить дополнительную нагрузку. Я отчётливо прочувствовала на себе действие этой необычной «ломки», сходила с ума и лезла на стену от нехватки какой-то частицы внутри. Необъятная пустота, будто образовавшаяся дыра у самого сердца, затягивалась лишь после порции привычных для меня деяний. Братик говорил, и я слушала, внимала каждое его слово и уже довольно чётко представляла себе всю картину: «Если привыкаешь к физической боли, она перестаёт приносить какие-либо ощущения. Ты словно проваливаешься в вакуум, неуязвимо можешь следовать к поставленной цели. Перестаёшь страдать физически — и начинаешь понимать, что все остальные чувства тоже покидают тебя. Яркие краски стираются, их заменяет холодное безразличие — всегда беспроигрышное решение. И, когда всё погаснет, ничто больше не сможет стать помехой на твоём пути». И я не уверена до конца, что именно это произошло со мной. Я хорошо усвоила урок, но не всегда соблюдала правила, сомневалась и корила себя за это. Прятать свои чувства намного легче, нежели просто забыть, что они вообще когда-то были в тебе. Ещё сложнее — поверить в то, что ты способен на такое. «Ты особенная, Кая, ты скоро поймёшь, — говорил братик, и его ласковый голос совсем не вписывался в атмосферу надвигающейся тьмы. — Поэтому тебе всё это и терпеть».  — Эрвин, мне нужно поговорить с тобой насчёт моей подчинённой, — слова Леви вбиваются в мои уши, словно ржавые гвозди.  — Можешь конкретнее объяснить, что случилось? — отвечает ему капитан не без явной раздражённости. Вообще, это глупо — закрываться в кабинете и наивно полагать, что я ничего не могу услышать, стоя у самой двери. Хотя, может это они специально. Холодный бетон жжёт мне спину, руки продолжают неистово ныть после вчерашнего происшествия. И как мне ещё удалось не попасться? Я задерживаю взгляд на мнущейся у противоположной стены Петре. Она нерешительно смотрит на меня, избегает моих глаз, таращась куда-то в плечо, и бегает пальцами по складкам плаща, словно думает о чём-то важном. На её лице больше не мелькает страх, скорее что-то из повседневной, будничной суеты. И ожидание, безусловно, приносит едкое раздражение, чёрт, как же я её понимаю. Я сразу обо всём догадалась, когда эта рыжеволосая девушка ворвалась в мою камеру раньше обычного и сказала, что капитан срочно хочет меня видеть. Конечно, чего стояло ожидать после таких безбашенных выходок, включая угрозы смертью самому капралу. Да, я без того не идеальна и едва держусь на волоске притворного доверия, но это уже ни в какие ворота. Нужно уметь отвечать за свои слова, а лучше научиться прикусывать язык и молчать, словно ты умалишенная. Всегда срабатывает, и не надо потом терзать себя из-за провальной глупости. А голос Леви просачивается сквозь стены, каждая сказанная фраза заставляет всё трепетать внутри, гореть, словно накаленное железо, томиться в жёстких углях.  — Я думаю, она серьёзно это говорила, — произносит Леви и продолжает после минутной паузы. — Её глаза словно загорелись после упоминания убийств. Наверно, только об этом всё время и думает. «Да нет же, нет!» Я еле сдерживаю себя, чтобы иронично не улыбнуться или не развести руки в стороны от нахлынувшей досады. Но всё-таки задаю себе вопрос: «Смогла ли я и правда сделать что-нибудь с капралом? Или даже не с ним, а с кем-то из корпуса?» Ерзание Петры привлекает моё внимание, я внимательно смотрю на неё, продумываю самую мельчайшую деталь. Тонкие пальчики синхронно ломаются, как по волшебству, выгибаются в другую, неправильную сторону, сопровождая всё дело отчётливым хрустом. Густая, тёмная кровь заливает аккуратный подбородок, медленно стекает по шее, скатываясь в ямку у ключицы. Глубокий надрез распаривает тонкую кожу живота, выворачивая наизнанку всё содержимое, две дыры вместо глаз превращают бедную девушку в ужасное пугало. «Ну, хватит уже» И Петра, словно читая мои безумные мысли, чешет глаз и жмурится. И что-то пугает меня в этом простом, свойственном живым людям движении, я опускаю взгляд на свои перемотанные наспех какой-то марлей руки, чтобы больше не думать о ней. Нет, Петра была плохим примером. Она и без моей помощи, думаю, скоро умрёт. Такие долго не живут, тем более вылазка за стену совсем не за горами. Может, я и недооцениваю её, пускай лучше будет так. Проходит ещё минут десять, прежде чем дверь кабинета открывается, и я чуть не получаю в бок резко дёрнувшейся ручкой.  — Заходи, — говорит Леви, едва высовываясь и пропуская меня вперёд себя, и кивает Петре, что та может идти. За время ожидания я успела хорошенько подумать о том, что мне могут сказать, и, переступив порог, уже готовлюсь услышать слова Эрвина Смита, которые буквально подпишут мне смертный приговор. Но капитан молчит, сидя в своем рабочем кресле, и снова смотрит на меня этим странным взглядом, словно он мой отец и покровитель. И я замечаю, что почему-то не волнуюсь сейчас, наоборот, близкая смерть внушает спокойствие и обреченность. Всё как я люблю.  — Присаживайся, — Эрвин любезно указывает на тот же стул, на котором я сидела несколько дней назад. Но я не дёргаюсь с места, спокойно отвечаю:  — Я постою, — и закусываю губу непонятно почему.  — Тебе сказали сесть, — резкий голос Леви за спиной пробивает мое тело невидимым зарядом тока. Я теряюсь, нелепо плюхаюсь на стул и прячу в рукава замотанные руки. Чувствую привкус крови во рту и не сразу вспоминаю про не выпущенную из хватки губу. «Прокусила, кажется»  — Ты понимаешь, зачем тебя сюда позвали? — спрашивает Эрвин.  — Да, — выдыхаю я и прищуриваюсь. — И когда меня казнят? Эти слова явно накаляют обстановку. Ну, уж извините, я или говорю всё прямо, или вообще молчу.  — Нет, Кая, — Смит смотрит в сторону, словно пытается найти там подходящие слова. — Я просто задам тебе пару вопросов, и ты честно ответишь на них, договорились?  Ах, ну да, идеальное вступление.  — Хорошо, — киваю я. — Обещаю быть предельно честной. Леви, всё это время не напоминающий о себе, неожиданно садится напротив меня, забрасывая ногу на ногу, и сосредотачивает на мне свой взгляд, показывая, что он готов слушать мои глупые оправдания. Как будто что-то ещё может меня спасти.  — Итак, Леви рассказал мне, что ты покидала свою камеру ночью, — начинает Эрвин. — С какой целью ты это сделала?  — Я уже объясняла, — говорю, вкладывая как можно больше спокойствия в каждое слово. — Мне нужно было прогуляться. Или, может, Вы заметили гору трупов сразу после этого? Наверно, мне не стоит брать столь резкий тон, но сама ситуация вынуждает меня. Я в ловушке, и мне нужно как-то защитить себя, хотя это и бессмысленно.  — Хорошо, я поверю тебе. Но меня очень удивил то, что произошло в твоей камере. Зачем ты попросила ударить себя? Мысленно возвращаюсь в тот момент и вспоминаю всё до малейших деталей. Что сделаешь, нужно было мозгами думать. Теперь уже не отвертишься.  — А Вы имеете что-то против лёгкого мазохизма? — выпаливаю, не подумав, и склоняю голову на бок.  — Ты серьёзно? — отзывается Леви. Я легонько дотрагиваюсь пальцами до пекущей губы и аккуратно смахиваю собравшиеся капли крови.  — Что с руками? — капрал кивает на мои ладони, нелепо перемотанные где-то уже пропустившей свежую кровь тканью.  — Порезалась, — отвечаю я, и снова прячу руки подальше от его глаз.  — Это как-то связанно с тем, что кто-то разбил зеркало в душевой на первом этаже?  — Нет, — быстро отвечаю я, но моя нерешительность выдаёт меня. — Простите. Леви едва заметно вздыхает и говорит так же сдержанно, хотя я чувствую его нарастающую злость.  — Я не знаю, что мне делать с ней. Сначала думал, что она притворяется такой наивной дурой, но потом понял. Она не притворяется. Она и правда дура, ещё и невменяемая вдобавок.  — А Вы странный, — выпаливаю я, когда он замолкает. — И чувствую я себя рядом с Вами очень странно. Словно нахожусь под надёжной защитой, но в тоже время лезвие ножа у моего горла не даёт спокойно дышать. Такого раньше со мной не было. Было конечно, но не говорить же мне им про братика и его не нормативные методы воспитания.  — Ты понимаешь, что несёшь? — спрашивает Леви, и мне становится тошно от его невозмутимого тона в ответ на моё откровение.  — Не уверена, что правильно, но думаю да, — отвечаю и облизываю кровоточащую губу.  — Кая, — Эрвин окликает меня, и я, совсем забыв о его существовании, испуганно оборачиваюсь. — Ты угрожала Леви смертью? Это ведь было, ты признаёшь?  — Разве смерть может быть угрозой? — признаю, стоит притормозить немного с мыслями вслух. — В смысле, это были просто слова, я правда не подразумевала ничего серьёзного под ними. Разозлилась и всего-то, решила защитить себя красочной угрозой. Обычно это всегда работает. Думаю, лучше промолчать про несдержанную бурю эмоций, наполнивших меня в тот момент. Ярость и ледяное спокойствие, страх и доверие — я окончательно и бесповоротно запуталась в себе и уже не знаю, чему мне стоит верить. Вернее, кому.  — Так, когда меня казнят? — как-то невзначай срывается с моих губ, и получается немного зловеще. Мысли о смерти успокаивают меня, и представляю, как буду стоять посреди площади, якобы в предупреждение другим собравшимся перерезать пол городской полиции преступникам. Наверно, в тот момент буду думать о братике и его дальнейшей судьбе без меня, буду вспоминать, как правильно задерживать дыхание, чтобы умереть быстрее и не корчится у всех на глазах. Но мысленно обещаю себе, если это случится, я обязательно найду в людской толпе эти выделяющиеся безразличием ко всему происходящему серые глаза. Я обещаю смотреть в них до последней секунды своей жизни, пока слабость не сведет судорогой веки, буду смотреть, и мне, в конце концов, покажется, что именно он и убивает меня. Как и сейчас.  — Ты всё-таки не понимаешь, — Эрвин запускает пальцы в свои волосы и немного взъерошивает их. — Никто не собирается выгонять тебя из легиона и тем более снова отдавать под суд. Нам стоило больших усилий освободить тебя из-под стражи, и я не собираюсь сдаваться после первой же осечки. Мы просто хотим разобраться во всём и узнать тебя. Ты ведь теперь часть нашей команды. — Но я же. угрожала? — я перевожу свой вопросительный взгляд на Леви и выгибаю бровь в точности, как это делает братик, когда очень удивляется.  — И решила, что этим смогла напугать меня? — капрал отвечает мне, и это уже хорошо. — Меня больше волнует чистота вымытых тобой полов. И ещё, пока не забыл. С этого дня помимо штаба, будешь заниматься уборкой в конюшнях вместе с Эреном. Что-то он совсем херово справляется.  — А? — я открываю рот, и мне не хватает слов, чтобы выразить своё изумление. — Конюшня? Эрен? И меня никто не казнит? Зачем тогда весь этот кипиш с наводящими вопросами?  — Я хотел узнать, как идет твоя подготовка и получается ли у тебя освоиться в новой команде, — говорит Эрвин. — А возникшие друг к другу вопросы лучше решать сразу, чтобы предотвратить нежелательное недопонимание. Леви, раз мы всё решили, вы можете преступать к тренировкам. Истерический смешок душит мне горло, и я готова заткнуть рот руками, только бы не выпустить его наружу. Признаться, очень трудно держать себя в руках после таких неожиданностей и не выдавать настоящий, лезущих через край эмоций. «Они издеваются что ли?»  — Я хотел сегодня отдать её в распоряжение нашей четырёхглазой. Пускай проведет краткий инструктаж по физиологии титанов. Хотя, думаю, кратко не получится, — спокойный голос Леви возвращает жизнь в привычное русло, преддверие смерти развеивается, словно по волшебству. И я удивляюсь себе и своему, такому не свойственному нормальным людям поведению и потоку мыслей, что унес меня по течению до самой крайней точки. Так странно, я готова умереть в любой момент и без сожалений отпустить то, за что держусь обеими руками. Я впервые задумываюсь над этим, но сомнения, начавшие точить моё сердце и просверливать в нём опустошающие дыры, мне совсем не нравятся. «Ну, вот снова ты не о том беспокоишься»  — Она должна сейчас прийти, — Эрвин, не понимая, почему я так настороженно уставилась на него, спрашивает. — Всё в порядке?  Нет, чёрт, всё не в порядке, точнее, весь мир в моих глазах потонул в кромешном хаосе. Но вместо этого выдаю лишь:  — Да, всё хорошо, — и опускаю голову, закрываясь упавшими на лицо волосами от настойчивых взглядов. Громкий стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть на месте от неожиданности и чуть не упасть со стула.  — Входите, — говорит Эрвин, краем глаза следя за тем, как я торопливо зачёсываю мешающие пряди за уши. В кабинет входит не кто иной, как та самая женщина, что любезно перебинтовала мои кровоточащие руки перед заседанием суда. Ханджи Зое. Я запомнила.  — И что так долго? — спрашивает Леви. — Забыла опять, где находится кабинет?  — Не угадал! — женщина подходит к нам и поднимает указательный палец вверх. — У меня появилась ещё одна теория насчёт уязвимости Сонни и Бена! Эксперименты в самом разгаре! Но об этом потом. Дайте мне посмотреть на неё! Я не успеваю опомниться, как она в мгновение оказывается за моей спиной и бесцеремонно обнимает меня за плечи, больно сдавливая заживающие швы.  — Ух, а тебе идёт новая форма! — радостный писк звучит в моих ушах долгим эхом. — Рассказывай, тебя не обижали? Еду не отбирали? Леви ещё не заставлял убираться? Будь на чеку, а то ему только дай волю.  — Ханджи, — Леви встаёт со своего стула, и его сдержанный, но пропитанный властными нотами голос, заставляет умолкнуть всех присутствующих. — Забирай её, и чтоб до следующего утра я вас больше не видел. И смотри за ней хорошенько, она любит подкидывать разные сюрпризы. «Снова он такой» Задерживает на мне свой взгляд, и через секунду я теряю его, не могу до конца распознать скопившиеся чувства внутри. Смятение охватывает меня, пробегает по хребту неприятными мурашками. Я вновь нервничаю и сжимаюсь, не пойми от чего начинаю гореть. «Пылать»  — Какой-то ты сегодня нервный. Не выспался что ли? — Ханджи отпускает мои плечи, чему я очень рада. — Ну ладно, пойдём, Кая, у нас впереди много дел. Эрвин открывает рот, чтобы дать мне какое-то напутствие, но не успевает промолвить ни слова. Меня буквально стаскивают со стула, который благополучно падает, и выпихивают за дверь, не давая возможности даже попрощаться. Оказавшись в просторном кабинете, не особо отличающемся от тех, что я уже видела, мне становится как-то не по себе. Несколько незнакомых солдат, составляющих в углу гору из исписанных бумаг, отдают честь майору и пренебрежительно смотрят на меня.  — Вольно! — произносит Ханджи так же весело и легко, впрочем, как и всегда. — Оставьте нас. Позже закончите с рассортировкой архивных документов. Солдаты послушно удаляются, и один из них, шатен, что выше меня головы на две, нарочно задевает локтём моё больное плечо. Я слегка отлетаю в сторону, но быстро принимаю исходное положение, никак не реагируя на приступ боли, который, кстати, уже не так ощутим. «Уже почти зажило. Скоро швы снимать» Когда дверь за моей спиной с грохотом захлопывается, Ханджи хватает меня за запястье и тянет к загромождённому разными документами столу в углу комнаты.  — Я давно заметила, что у тебя волосы не ровно подстрижены, — говорит она, усаживая меня на стул напротив небольшого зеркальца, что одиноко возвышается над кучками бумаг. — Негоже так ходить молодой девушке.  Я, не ожидая такого поворота, пытаюсь принять безучастный вид. Но исполнять чужие прихоти, если честно, мне вовсе не хочется. «Я что ей, подопытный кролик?»  — Мне и так нравится, — говорю я, освобождая руку из цепких пальцев. — Не стоит беспокоиться за меня.  — Ну что ты, мне совсем не трудно! — женщина подходит к комоду и достаёт из ящика канцелярские ножницы. — Тем более времени до следующего утра у нас ещё много. При виде заточенного метала моё сердце начинает сотрясать грудную клетку бешеными ударами. Я затаиваю дыхание, убеждаю себя, что это просто ножницы, и ничья кровь не должна пролиться с тонкого острия. «Ладно тебе уже» Ханджи набрасывает на мои плечи какую-то ткань, берёт в руки маленький гребешок и принимается расчёсывать мои сбитые пряди. Эти действия снова переносят меня в забытые дни моей жизни, я вспоминаю маму и её нежные руки, что аккуратно заплетали мои тогда ещё длинные волосы в косу. Но не позволяю теплому чувству разлиться внутри, гоню от себя не прошеные воспоминания и закрываю глаза, растворяясь в минутном спокойствии. И уже через секунду жалею об этом, возвращаюсь к реальности. Ханджи больше не расчёсывает мои волосы, в её руках блестит метал, готовый впиться в мою шею и разорвать тонкую кожу. И сколько раз я видела, как братик отрезал пальцы и уши, выкалывал глаза тонким остриём таких же самых ножниц? «Сколько раз ты делала это сама?»  — Кая, ты можешь быть честной со мной, — говорит Ханджи, зажимая между пальцами и срезая первую неровную прядь. — Судя по свежим кровоподтекам на твоём лице, тебе явно худо приходится. Это Леви тебя достаёт? Неожиданно серьёзный голос майора удивляет меня, но в тоже время располагает к ней ещё больше.  — Всё в порядке. Мне даже нравится быть рядом с ним, — женщина за моей спиной застывает, и я понимаю, что сказала что-то не то. — То есть, не то чтобы нравится, просто меня всегда тянуло к людям, которые сильнее меня. И физически, и морально. Ханджи ничего не говорит и продолжает своё дело, и я решаю, что должна объяснить свои слова.  — Сильные люди всегда уверенны в том, что их выбор правильный, — говорю, смотря в своё отражение в маленьком зеркале, и невольно перестаю дышать. — Они всегда знают, как им следуют поступить, и никогда не колеблются, принимая какое-нибудь важное решение. Потому что знают, как будет лучше для всех. Мой взгляд на секунду встречается с карими глазами майора в зеркале. Женщина улыбается мне, но мне почему-то кажется, что эта улыбка говорит лишь: «Чёрт, ну какая же ты глупая».  — Но ведь даже самые сильные — это всего лишь люди. И они могут ошибаться, делать неправильный выбор или просто не знать решения, — Ханджи отворачивается в сторону и говорит так, словно знает не понаслышке об этом. — Нужно уметь думать и своей головой, учиться распознавать хорошее и плохое. Потому что никогда не знаешь, в какой момент начнёшь ненавидеть себя за то, что мог сделать, но всё-таки упустил. Перед глазами почему-то возникает радостная улыбка братика. Не язвительная или пугающая, а такая невинная и согревающая, что сразу же становиться больно и тошно от того, что я позволяю сомнениям пробраться внутрь. Но я не могу отвергать их, они бьются внутри меня, и я начинаю думать о возможных выходах, которые когда-то не удосужилась рассмотреть. Мой милый братик, державший мою маленькую ладошку в своей липкой от крови руке, незаметно переместил хватку на шею, намертво сжал горло и не может отпустить меня, чтобы дать спасительный глоток воздуха. Вернее, конечно же, не хочет. Я хочу задать Ханджи сотню вопросов, оборачиваюсь в надежде найти понимания. Но женщина задорно щёлкает пальцами и одним движение стаскивает с моих плеч ткань. И я понимаю, что момент безвозвратно утерян.  — Вот теперь другое дело! — спрашивает майор, радостно хлопая в ладоши. — Ну как, тебе нравится? Она хватает зеркало со стола и протягивает мне, кивая на него. Я осторожно беру предмет из её рук и смотрю в своё неполное отражение. В принципе, почти ничего не изменилось, только волосы стали короче, немного ниже плеч, но теперь уже ровные и аккуратные. Только пара непослушных прядей, что вечно лезут мне в лицо и надежно спасают от непрошеных взглядов, так и остались нетронутыми. Но всё-таки, если честно говорить, мне больше нравился тот бесформенный беспорядок на голове, который служит верным напоминанием о совершённых ошибках. Да и братик, думаю, будет не в восторге от такого наглого вмешательства. Но мне не хочется сейчас пререкаться с Ханджи или недовольно надувать губы, и я говорю ей:  — Да, спасибо, — и мысленно сбриваю всё на лысо вместе с кожей и остатками человеческого.