Береги свои крылья

Мы всегда были неразлучны: я и мой братик, даже если не физически, то крепкая связь, соединявшая наши заблудшие души, была очень ощутима. Мы понимали друг друга с полуслова, даже не слова — хватало одного секундного взгляда, ведь утаить что-нибудь от того, кто знает тебя наизусть, в принципе невозможно. У нас не было выбора и свободы воли, поэтому нам пришлось построить свой путь в этом мире, пускай он оказался неправильным и ложным, но мы сделали его сами. У моего милого братика в груди не сердце — куски небрежно побитого стекла и сотни проводов вместо вен. На его губах сверкает поддельная ухмылка, в глазах прячутся по-детски обаятельные светлячки, а в руке греется моя маленькая ладонь, что не сжимает, но и не отпускает полностью. Я держусь за него и иду, немного отступая назад, за спину, и точно знаю, что, пока он рядом, ничего не может случиться. Это же братик. Я не представляю свою жизнь без него, ведь он — её основная часть. Тот, кто переделал меня на своё усмотрение, желая никогда не отпускать, тот, кто привязал меня к себе, попросту сделал своей игрушкой, но самой любимой, а главное — единственной, постоянной. Братик не может оступиться и упасть. Братик не может просто взять и… исчезнуть. Ведь в таком случае я потеряюсь, не смогу найти верную дорогу. Мне просто нужно знать, что он где-то есть, где-то задорно усмехается с очередной глупой шутки, уходит от погони или перевязывает свои новообретенные раны, надеясь, что старые залечатся сами собой. Мне необходимо точно быть уверенной, что он дышит где-то, пусть сбито и рывками после долгого, изматывающего бега или едва заметно в приступе страха, но он дышит. А значит, всегда сможет вернуться, отыскать меня и спасти, сказать, что теперь всё будет хорошо. И даже если братик соврет, я всё равно доверюсь ему, потому что знаю: для него это очень важно. Я падаю на колени перед скованным дрожью телом и не понимаю, почему разбитые губы Алтана сильно кровоточат, а глаза смотрят на меня так жалостливо, что хочется закрыть их. Он вновь произносит моё имя, выдыхает его из себя, словно выплевывает изжеванный бычок сигареты. Белая ткань моих форменных штанов быстро пропитывается кровью, вытекающей из братика ровными порциями, я растерянно бегаю глазами по его лицу, жду, пока он скажет, что мне следует сделать. Но он молчит, будто ждет от меня того же, но я не могу собраться и начать думать. Это же братик, правильно? Он никогда не попадает в подобные ситуации. «Но, а сейчас-то как мне быть?»  — Кая, родная, — невнятный хрип, переходящий в протяжный стон, пугает меня. — Мне больно, мне очень, очень больно. Алая струйка медленно рисует дорожку на покрытой грязью щеке, я подползаю поближе, осторожно кладу голову братика себе на колени и тихонько вытираю липкую жидкость своими пальцами.  — Братик, — страх пересиливает меня с каждой секундой, держать себя в руках становится всё труднее. — Всё ведь хорошо, братик? Сжатые до посинения губы слабо улыбаются мне, тут же искривляясь новым приступом боли.  — Конечно, всё хорошо, — шепчет Алтан, нарочно закрывая глаза, чтобы я не смогла догадаться, что это не правда. — Ты ведь здесь, верно? Рядом, не оставляешь меня, как я и хотел. Но мне от его слов не становится легче, конечно же, он лжет, на самом деле всё очень плохо, просто катастрофически. Я медленно перевожу взгляд туда, где должны быть его ноги, но вижу лишь две вывернутые кости, выпирающие из изорванных ремней. Кровь хлещет ручьем, и я думаю, что её цвет до безумия красив и неповторим, он самый превосходный из всех, что мне доводилось встречать. Это же братик. Он идеален от и до. Снова смотрю в измученные глаза, переполненные отчаяньем и всё той же искренней заботой ко мне. И передо мной встает лишь образ ребенка, того самого потерянного, испуганного ребенка, который рыдал во всю мочь на моих коленях, боясь открыть глаза и понять весь ужас того, что он натворил. Маленький мальчик, забравший в который раз весь удар на себя, борется с собой, чтоб не заплакать. Маленький мальчик в потрепанных лохмотьях, ставший для меня лучшим братиком на свете, корчится от боли на моих руках, как и тогда, в детстве, успокаивает меня, отгораживает от своих настоящих чувств. Бережет, хотя знает, что во мне уже нечего беречь. Я хочу попросить: отдай мне всю свою боль, ведь раньше у тебя это отлично получалось. Всё не может закончиться именно так. Мы оба еще не готовы окончательно сдаться. Это же братик. Он не может, не может, не может… «Умереть? Это слово ты так боишься произнести?»  — Пожалуйста, — я слышу его потухающий голос, чувствую каждую мучительную судорогу в ослабевающем теле. — Помоги мне, сестренка. Я не могу больше терпеть. Не хочу. Я ведь знаю, хорошо знаю, что братик не любит терпеть боль, вернее, это худшее наказание, что можно придумать для него. Может, мне попробовать позвать помощь, но вряд ли кто-то будет возиться с ним с такими серьезными переломами. Даже если удастся сохранить ему жизнь, то без инвалидного кресла и отчисления из корпуса разведки никак не обойдется. Но я понимаю: Алтан будет крайне недоволен таким исходом. Братик хочет просто перестать чувствовать боль, он просит меня помочь ему. А я ведь могу помочь, я ведь хорошая сестра, такая, какую он хочет видеть — сильная, уверенная, волевая, способная сама принимать тяжелые решения. Братик приложил столько усилий, чтобы вдохнуть в меня эту гребанную силу, и я не имею права отказать ему в его просьбе. Даже не замечаю, как в моей руке появляется маленький ножик, припрятанный на случай внезапной атаки со стороны негодующих солдат. Заточенное лезвие быстро оказывается у забрызганной кровью шеи братика, прилегает к ней близко, но не настолько, чтобы поранить. Одно движение — и я ничего уже не смогу вернуть, исправить. Но это движение такое знакомое, до ломоты в сжатых пальцах, и даже не верится, что я вновь решаюсь его повторить. А внутри ничего не дрожит, словно, если я хоть на секунду подамся своим чувствам и остаткам разума, то точно не смогу поступить правильно. Раз братик говорит, нужно слушаться, верить ему хотя бы в этот раз. Не облажаться, выполнить всё верно и точно, как он хочет, чтоб братик был доволен мной, гордился, улыбнулся после хорошей работы и сказал, какая я у него хорошая, послушная сестра. «Я готова на всё ради тебя, братик, Господи, прости меня»  — Прошу, закрой глазки, — тихо говорю ему, потому что больше нет сил смотреть в эту идентичную копию своего взгляда и не думать, что я не ухожу вместе с ним.  — Видишь, хорошо, что ты не можешь ничего чувствовать, — произносит Алтан, кажется, из последних сил. — Иначе тебе было бы очень больно сейчас. Он послушно закрывает глаза и немного запрокидывает голову, чтобы мне было удобней. Маленькая слезинка с его ресниц скатывается на мои колени, очередной стон режет уши, и я слетаю с катушек в одну секунду, словно заживо начинаю гореть. Убираю слипшиеся засохшей кровью и потом пряди со лба братика и аккуратно дотрагиваюсь своими губами до немного влажной кожи, отдавая ему его вечный, застывший в моем сердце ледяным кристаллом поцелуй. И резко надавливаю на рукоять, сразу же прижимая к земле содрогающееся в агонии тело. Моя одежда и руки грязнут в восхитительном цвете, я считаю доли секунды, пока человек подо мной не замирает, и мир вмиг проваливается в бездонную пропасть, становится пустым, разбитым и спаленным, как и всё внутри меня. Я делаю рывок назад и быстро встаю на ноги, не позволяя себе задержаться в этом ужасающем состоянии и сойти с ума. Нож плавно выскальзывает из моих слизких пальцев, легкий порыв едва заметного ветра продувает насквозь через мокрые одежды и тонкую, будто исчезающую и обнажающую меня, кожу. Я испуганно оглядываюсь вокруг, обводя глазами лежащие неподалеку трупы, и не могу поверить в то, что вижу. Всё в точности, как и тогда, на той чертовой площади: гора мертвых солдат и мои руки по локоть в крови, в чужой, незаслуженно пролитой крови. Я опускаю взгляд на свои замерзающие ладони и сжимаю их до нервной дрожи, пока сетка вен не очерчивает неровные полосы на измаранных кистях. «Что я сделала, что, черт возьми, я сделала?» А мой братик, мой самый сильный братик с перерезанным горлом говорит мне в сотый раз, и с каждым словом его голос становится всё четче, а улыбка всё шире разрезает щеки рваной линией. «Видишь, хорошо, что ты не можешь ничего чувствовать», — повторяет он и улыбается, касается своими ледяными губами моего уха. И я понимаю, что на самом деле братик прав — я ничего не чувствую, словно нахожусь в невидимом вакууме без доступа к кислороду и к человеческим инстинктам. Минутный шок, постепенно переходящий в привычное состояние, пугает меня, я обхватываю безымянный палец левой руки и дергаю со всей силы, выворачивая его в неправильную сторону до неприятного хруста. Смотрю, как кожа мгновенно вздувается, но ожидаемая боль не приходит слишком долго, и я проделываю то же самое с мизинцем, сжимая его сильнее и выкручивая жестче. Эти грязные непослушные руки, я хочу переломать их, вырвать из себя с корнем, чтобы больше они никогда не смогли творить беспредел и приносить скверну в этот мир. Пусть мне станет больно, до скрипа зубов, до истошного вопля, я тонула в боли каждый день, упивалась ею, почему же сейчас не могу ощутить её в полной мере?  — Какого черта ты здесь делаешь? — этот голос, жесткий и родной, заставляет обернуться к себе, на время отложить заманчивую затею искалечить себя. Я вдыхаю горячий воздух в своё дрожащее, теряющее рассудок тело, вцепливаюсь невидимыми нитями в глаза человека, стоящего передо мной. Леви сперва смотрит на мои сломанные пальцы, потом на растекающиеся красные пятна, что усыпают мою окончательно испорченную форму. После переводит взгляд на лежащий позади меня труп и, наверное, заметив ровный порез в области шеи, прищуривается, явно догадавшись о том, что здесь произошло.  — Леви, я просто не хотела, чтоб он мучился, — я друг начинаю смеяться, сама не веря в своё нелепое оправдание, задыхаюсь от сковывающего горло, дикого смеха. — Он сам попросил меня о помощи, он решил, что мне это ничего не стоит. Потому что я ничего не чувствую, ха-ха, ни-че-го. Глаза начинает резать забытое ощущение подступающих слез, но я не позволю себе, только не это, нет. Ха-ха, так ведь было с самого начала. Я умерла давно и даже не заметила этого. Ха-ха, братик, почему ты не сказал мне? Почему не убил чудовище, живущее внутри меня? Крепкая кисть сильно сжимает моё плечо, удерживая меня на месте, другая бьет по щеке, но я ощущаю лишь глухой, тупой на ощупь удар, разносящийся эхом в моей душевной пустоте.  — Кая, хватит, — произносит капрал, ударяя меня еще раз, не так сильно, как мне хотелось бы его попросить. — Я приказываю тебе успокоиться. Моё сердце бьется слишком сильно и быстро, я внимательно слежу за движениями губ капрала, словно это может спасти меня от стучащегося в сознание обморока. А в голове не остается ни одной мысли, лишь рефлексы, звериные инстинкты, поэтому, когда мои руки резко набрасываются на чужую шею, а губы находят такие же пересохшие, подрагивающие, я не решаюсь подумать о том, чем в этот раз окажется моё безумие. Только успев неистово впиться в приоткрытый от удивления рот, только почувствовав на секунду его незнакомый, по-своему приятный вкус, я отступаю назад, отпрыгиваю как ошпаренная, не позволяя Леви оттолкнуть меня первым. Всё неожиданно потухает внутри, я замираю и провожу пальцами по горящим губам, цепляюсь за это новое, наполнившее меня чувство и не даю себе вернуться к прошлым, разрушающим мыслям. Боль не накрывает, но я уже и не жду ее, словно соглашаюсь со своей неспособностью к такой привилегии. «Какая разница теперь. Плевать» Во мне вдруг просыпается страшное, потайное, выкручивающее кости желание, руки словно наливаются металом и плавно опускаются вниз. Я выдыхаю и медленно прокусываю мягкую губу насквозь, делая маленький глоток собственной, раскаленной крови. Это — бушующее во мне желание, я знаю, как оно называется и какую силу может иметь, если правильно его применять. Поднимаю взгляд на Леви и, к своему удивлению, не нахожу злости или чего-то подобного в потемневших глазах. Он смотрит на меня, следит за тем, как рвано я хватаю воздух, но уже почти перестаю дрожать. Неужели, я правда позволила себе сделать это: подойти так близко и прикоснуться своими губами к его? За такое мне раньше выбили бы все зубы. За такое я раньше сгорела бы со стыда прямо на месте. Но не сейчас. Не до этого, да. Леви хочет что-то сказать, но останавливает себя, произносит лишь краткое:  — Ну, хоть успокоилась, ладно, — и приближается ко мне неожиданно, поднимает за кисть мою обмякшую ладонь и смотрит на выпирающие кости, натягивающие кожу.  — Меня не должно волновать, почему ты это сделала, — говорит он. — Но теперь тебе вряд ли удастся крепко держать клинок, что подбавит мне лишней работы. Я игнорирую его замечание, и вместо оправданий и извинений задаю свои давно созревшие в голове вопросы.  — План Эрвина сработал? Операция прошла успешно? Предатель. он пойман? Кто он, Леви? — спрашиваю, неосознанно сжимая здоровые пальцы, и по одному косому взгляду капрала понимаю, что зря надеюсь на успокаивающий ответ.  — Операция провалена, — сухо произносит Леви, отпуская мою кисть. — Ввиду непредвиденных обстоятельств был дан приказ к отступлению. Тебя это тоже касается, если не хочешь остаться титанам на десерт. Ими сейчас весь лес кишит. Словно в доказательство этому дикий рев сотрясает привычную тишину, и я понимаю, что узнаю этот звук. Когда-то он не давал мне спать по ночам, прорывался сквозь каменные стены и мучил, словно сговариваясь заодно с моими вечными кошмарами, хоть сейчас он кажется более сильным и зловещим, но я его ни с чем не спутаю. «Эрен, неужели…»  — Что за.? — Леви быстро оглядывается в сторону искажающего пространство шума и вновь обращается ко мне. — Снаряжение в порядке? Я быстро киваю.  — Хорошо. Наши планы меняются. Что-то мне подсказывает, что выбраться отсюда будет не так-то просто, как казалось в начале, — капрал вмиг нацеливает трос на ближайшее дерево и подлетает с места, бросая мне по пути. — За мной, Кая. Он останавливается на массивном суку и ждет, пока я проследую за ним. А я теряюсь, всё еще переваривая неприятную информацию, но быстро беру себя в руки. Аккуратно отстегиваю бляшку своего плаща, стаскиваю его с плеч и подхожу к замерзающему вечным холодом телу моего любимого братика. Нелепо расправляю плотную ткань и накидываю её на труп, не позволяю себе задержать взгляд и еще раз рассмотреть идеальные, замершие в прозрачной льдине черты, вспомнить, как мило проявляются маленькие ямочки на щеках и блестят глаза, как нежно и ласково они могут смотреть только на меня. В каких-то местах темно-зеленая ткань пропускает первые алые капли, я улыбаюсь и мысленно обещаю, что никогда не потеряю это разъедающее душу желание, никогда. Я порежу тебя, искромсаю, словно забитую в угол свинью, ты, голубоглазая тварь, будешь смотреть на меня своими металлическим взглядом, пока я вырву твоё сердце, вырежу его ровными и тонкими линиями. Я заставлю тебя запомнить цвет моих глаз, заставлю заплатить за то, что ты искалечила моего братика, моего самого лучшего на свете братика. И я не успокоюсь, пока не отомщу тебе, потому что в этом мире за всё нужно платить. Потому что единственное, чем я овладела в совершенстве, — это убивать, и я подберусь к тебе так близко, как смогу, продемонстрирую все свои умения на твоем примере. И плевать, что ты даже не человек, у меня получится справиться с тобой. «Я же ничего не могу чувствовать, правда, братик?» Поворачиваюсь к Леви, забывая стереть улыбку с лица, что успела перерасти в дьявольскую ухмылку. И, мне кажется, капрал понимает, что скрывается за ней. Словно он тоже когда-то чувствовал это, проходил, а теперь неодобрительно косится на меня, осуждая мои глупые желания. «Плевать» Я смахиваю застывшую каплю крови на губе и резко взлетаю к поломанным ветвям, навсегда покидая это место, забравшее у меня слишком многое. Оставляя укрытого моим форменным плащом с медленно окрашивающимся в алый почетным гербом моего родного братика. Только моего, лишь мной признанного гения и мной же убитого в смертельном бреду.