Береги свои крылья

А что, если весь мир в одночасье рассыплется, когда я решусь, наконец, открыть глаза и посмотреть на него трезвым взглядом, когда мой разум примет реальность такой, какая она есть? Тонкая нить, что ведет меня к поблекшему свету исчезает, темнота обнимает моё обмякшее тело, всасывает в себя остатки жизни, что еще продолжают гореть во мне, отчаянно биться, требуя не отдавать их. Я прошу у сгущающегося мрака задержаться подольше, не палить моих демонов в первых лучах нового дня, новой жизни, с которой я еще не готова смириться. «Пожалуйста, не открывай глаза. Не просыпайся»  — Не просыпайся, — повторяет за мной глухой шёпот, мягко вливаясь в уши. — Побудь со мной еще немного. Ледяные руки сильней впиваются в мои плечи, притягивая к себе и зажимая со всей силы, редкие капли остывшей крови отбивают убаюкивающий ритм на моих ключицах, играют на них, будто на испорченных струнах. Я ежусь в алой жиже, даю мокрой одежде пропитать еще немного восхитительного цвета, чтобы этот оттенок невозможно было вывести ни одним мылом или стиральной смесью. Чтобы он навсегда остался со мной, как знак моих скверных деяний, моего неискупимого греха.  — Не уходи, прошу тебя, — отчаянная мольба вырывается из приоткрытых губ, что нежно целуют меня в шею, едва касаясь своей потрескавшейся кожей. — Ты не останешься, но всё-таки можешь просто не просыпаться еще какое-то время? И сон вдруг начинает отступать, а сердце биться сильнее, насильно заставляя меня открыть глаза. Но, даже когда я это делаю, легкое прикосновение, что обвивает моё запястье, щекочет нервы и давит на поврежденную психику. «Раньше я мечтала умереть во сне. Но вдруг я перестану дышать, а сон так и не закончится?» Я приподнимаюсь немного на неуютной кровати и сильно горблюсь, припадая локтями на колени. Тело начинает ныть, упрекая меня в чрезмерной жестокости к себе, вздувшиеся губы смиренно принимают еще один укус, давая мне сделать необходимый глоток притупленной боли. «Живая, значит. Надолго ли?» Небрежно оглядываю комнату, она очень напоминает мне ту, где я оказалась после суда, наверное, так оно и есть. Яркие лучи солнца неприятно режут глаза, хочется выругаться и раздраженно задернуть шторы, но сил, чтобы встать, у меня не находится. Выпрямляюсь немного, сильней натягивая рукав на левую кисть, туго перевязанную изношенным бинтом, похоже, использованным не первый раз. Нарочно сжимаю поврежденные пальцы, желая убедиться до конца в своей способности к реальным ощущениям. Боль резко пронзила меня, но задержалась ненадолго, словно канула в пустоту, и обожгла так бережно и осторожно, что мне вмиг захотелось выпотрошить собственные внутренности. «Кто это такой ненасытный у нас, а? Кто это так сильно боится увидеть в себе ходячий труп?» Я обнимаю себя за плечи, прижимаясь щекой к коленям, и пытаюсь найти в голове хоть одну здравую мысль, за которую можно зацепиться. Помнится, я так хотела отомстить, ах, да, искромсать на кусочки, но кого кромсать-то? Даже смешно, это было только вчера: я сгорала от ненависти и невыносимой жажды чужой крови, хорошо запомнила это опьяняющее чувство, граничащее между наивысшей эйфорией и безумием. Поэтому сейчас, не обнаружив в себе ничего похожего, я готова зайтись нервным смешком и задохнуться в панике, закричать во всё горло или просто утонуть в этой гребаной тишине, разобрав на мелкие детальки свой организм. А кромсать-то нужно себя. Себя. Мои руки грязные, моё тело запятнано неповторимым цветом и усыпано порочащими метками, в душе моей тлеет маленький уголёк из адского пламени. Это всё уже во мне, так что сбежать не получится «Давай же, отмирай, ты должна сейчас кричать от боли, если на то пошло» Тяжесть внутри прибивает меня пластом к берегу, солнце медленно садится, исчезает за горизонтом, дразня своими прощальными разноцветными зайчиками, что скачут по моим ладоням. «Это и есть твой выбор? Или ты предпочла бы не иметь его вовсе?»  — Кая, ты проснулась? Как твоё самочувствие? — вскрикивает Ханджи Зое у самого уха, падает на кровать рядом со мной, грозясь неожиданно обнять за плечи.  — Всё нормально, — безразлично бросаю ей, начиная немного нервничать и пытаться отодвинуться к стене, опасаясь нежелательных прикосновений. — Сколько я была в отключке?  — Двое суток, — отвечает майор. — Наверное, это из-за легкого сотрясения мозга. Хорошо, что я вовремя заметила гематому на твоём затылке, иначе было бы куда хуже.  — Да, спасибо, что позаботились обо мне, — я поднимаю голову, встречаясь глазами со стоящим в проеме двери капралом. Он подходит к моей кровати, слегка хромая на левую ногу, и, сложив руки на груди, произносит:  — Наверное, ты забыла, что ответственность за тебя лежит на мне, поэтому не предупредила, что серьезно ранена? Или решила испытать судьбу? — его голос, такой же как и всегда: спокойный, немного резкий, но в тоже время абсолютно бесстрастный, можно сказать, бесцветный, возвращает меня к жизни и заставляет сжать губы в тонкую линию, сдерживая неуместную улыбку. — Выходит, удача на моей стороне, — отзываюсь я, не веря собственным словам. — Даже смешно, верно? Леви не отвечает, но мне и не хочется продолжать этот бессмысленный разговор. Жива осталась — и что теперь сделаешь, не прирежете же Вы меня прямо здесь, так ведь, капрал? Ханджи копошится у тумбочки возле кровати, тянет руки к бинту на моей голове, я послушно даю ей заменить его, косо поглядывая на грязно-алую ткань, что неприятно отлипает от моего лба. Вот значит, почему голова так раскалывалась всё время, но, кажется, такое состояние стало настолько привычным, что я перестала замечать свою физическую слабость, даже начала игнорировать просьбы измученного тела остановиться. И сейчас мне тоже нужны те силы, хотя бы немного былого азарта и потайного желания мести, чтобы довести дело до конца, закончить всё раз и навсегда. Может, тогда я смогу простить себя и хоть немного загладить свою вину, может тогда мне станет немного легче. — Кая, можно я спрошу у тебя кое-что, потому что сил терзаться догадками уже нет? — вдруг подрывается Ханджи, и я слегка киваю, раздражаясь ее прихотями. — Те крылья на твоей спине, кто сделал это зверство с тобой? Они словно ювелирная работа, но, как бы там не было, это так жестоко. Я испуганно подскакиваю на месте и вжимаюсь в бетонную стену, выпучивая глаза на заинтригованную женщину. «Какого черта она знает?» — Твоя одежда была вся в крови, мне нужно было полностью осмотреть тебя на наличие открытых ран, — спокойно объясняет майор, понимая застывший в моих глазах вопрос. Я растеряно перевожу взгляд на капрала, замечая, что он тоже с любопытством ждет моего ответа. «Они что, всем штабом меня разглядывали?»  — Это не ваше дело, — жестко выговариваю каждое слово, ставя точку в этом споре. Прячу лицо за липкими от пота ладонями и всё никак не могу поверить, что это случилось со мной вновь: я облажалась, не смогла выполнить самое простое требование. Четвертое правило: никто посторонний не должен видеть твои крылья. Никто посторонний, значит, никто, кроме меня и братика, ну что может быть проще? Четыре нарушенных правила, черт возьми, четыре из пяти, и я всё ближе и ближе к той черте, чья неприкосновенность была так важна для Алтана. «Либо соблюдай правила, либо нарушай их до конца», — ведь эти слова больше не имеют смысла, почему же мне так сложно забыть о них навсегда? И хватит ли у меня духа дойти до конца, если я уже почти сдалась?  — После ужина задержись в столовой, приказ Эрвина, — Леви продолжает терзать меня своим взглядом, но то, что он не требует дать точные ответы на повисшие в воздухе вопросы, уже радует.  — Есть, — шепчу я себе под нос, мысленно обещая когда-нибудь рассказать капралу всю правду. Только ему, лучше наедине и за чашкой горячего чая, если я, конечно, доживу до этого дня. Как только Леви и Ханджи уходят, я сворачиваюсь калачиком и натягиваю на голову тонкое одеяло, желая спрятаться от всего окружающего меня мира. Мне хочется поспать немного, но это, как назло, не удается, моё сердце бьется словно бешеное, не желая успокаиваться. В конце концов, я резко подпрыгиваю с кровати, получая ожидаемую порцию головокружения, хватаю стакан воды, одиноко стоящий на прикроватной тумбочке, и выпиваю его залпом. В желудке пусто, но на ужин я всё-таки не пойду: не уверена, что вообще смогу что-нибудь съесть ближайшие пару дней. А вот от чашки чая не откажусь, решаю заварить его сразу же, как только попаду на кухню. Спустя примерно час на улице начинает темнеть, солдаты с перебинтованными конечностями и глубокими рубцами на молодых лицах за окном собираются у входа в главное здание на перекличку. Я не решаюсь выйти из комнаты, почему-то по привычке жду Петру, пока до меня не доходит, что это глупая затея. «Интересно было бы посмотреть, какие крылья ей достались» Блуждая по однообразным коридорам, что грозят запутать меня и завести куда-нибудь не туда, я, и правда, немного теряюсь, но вовремя натыкаюсь на нужную дверь. Несмело прохожу в душное помещение, быстро вдыхая настоявшийся запах чего-то вареного, отчего на сердце становится немного спокойней и уютней.  — Почему на ужин не явилась? — но ударяющий под дых вопрос капрала подливает масла в огонь, и спокойствие улетучивается, словно его и не бывало.  — Кусок в горло не лезет, — решаю не церемониться и ответить так, как оно есть. К моему удивлению, в столовой оказывается не так много народа, как я ожидала, точнее, увидеть только Леви и Эрена, одиноко сидящих за одним освещаемым столом, никак не представлялось возможным.  — Значит, из всего отряда выжило только трое? — я неуместно таращусь на открытую шею капрала, невзначай примечая несколько маленьких родинок на болезненно-бледной коже.  — Да, — пытаюсь отбросить в сторону ни пойми откуда нахлынувшую тоску, когда замечаю, как неестественно искренне и тонко меняется, казалось бы, всегда безразличный голос. — Садись, что на пороге стоишь?  — Я хотела сделать себе чай, — бормочу, почему-то слегка испуганно, вспоминая холодный взгляд и обжигающее тепло губ человека, сидящего сейчас передо мной и отпивающего из чашки, давно потерявшей согревающее пальцы тепло. И вновь сотня мурашек пробирается вверх по моей спине, ощутимо задевая поврежденные участки, что болью отдаются где-то под сдвинутыми ребрами. Ведь, если на чистоту, мне было почти наплевать на чувства капрала в тот момент, когда мы вместе бессовестно разглядывали знакомые тела умерших солдат, я не придала им особого значения, сосредоточившись только на собственных. И сейчас мне хочется что-нибудь сказать, но что именно, я не знаю, любая фраза кажется корявой и невозможно глупой, не способной точно передать мои расцветающие эмоции, пускай не совсем приятные, но такие настоящие.  — Эрен, метнись на кухню и сделай ей чай, а ты сядь уже, мне нужно кое-что спросить у тебя, — вдруг говорит капрал, и краска от моих щек быстро отливает, не принимая серьезного, хоть и довольно сдержанного, тона. Когда ничего не понимающий и слегка ошарашенный таким приказом Эрен исчезает из поля зрения, пропадая где-то в темноте, я, безнадежно давя в себе панику, сажусь на самом конце стола и поправляю съехавшую со лба повязку. «Опять неожиданные расспросы? И что на этот раз?»  — Насчет того солдата из отряда истребителей, в чьей компании я застал тебя посреди леса, если так можно выразиться, — начинает Леви, конечно же, не специально, но попадая в самое больное, незащищенное место. — Там ведь не все так гладко, как может показаться? Мне хочется всадить себе нож в грудную клетку или отрезать язык, чтобы не дать ему ляпнуть очередную абсурдную ложь. Что за вопросы такие, капрал думает, что я потеряла контроль и убила намеренно, или уже догадывается о чем-то? Так или иначе, сейчас-то какая разница, знали мы друг друга, не знали, что возьмешь с мертвого человека? Зачем теперь врать и придумывать небылицы, ведь уже нечего терять, и это грызущее чувство внутри меня, оно не пройдет и не испариться по волшебству. Оно становится только сильнее с каждый кратким вдохом, словно единственный выход — просто не дышать.  — Этого солдата звали Алтан. Алтан Майер, — произношу на выдохе, не давая кислороду наполнить зудящие легкие. — Мой родной старший брат, солдат из отряда истребителей. Грязно-серый цвет заметно дрогнувших глаз вырывает из меня кривую улыбку, уродливую и неправдоподобную, плотно сомкнутые губы расслабляются на секунду, но быстро возвращаются в исходное положение. Леви отставляет чашку в сторону и проводит рукой по колену под столом, наверное, прогоняя нежеланные эмоции и разминая ноющие мышцы.  — Твой брат чуть не зарезал тебя в душевой? — его губы выговаривают эти слова так отчетливо, что они продолжают звучать в моих ушах снова и снова, мешая сосредоточиться и найти подходящее оправдание. Не издевается, но и отступать не думает, словно просто удовлетворяет своё любопытство. Я и не подумала, что Леви мог узнать братика и сделать определенные выводы, но всё-таки он ничего не знает. Если б знал — не возился бы тут со мной.  — У него немного своеобразные методы воспитания, — ледяные глыбы внутри моего подрагивающего от напряжения тела медленно подбираются к обреченному сердцу, больно скребясь по вздувшимся венам.  — Выходит, ты перерезала горло родному брату? — уже настороженней выводит капрал, прищуривая припухшие веки, и всё смотрит, смотрит. Приподнятые уголки моих искусанных губ опускаются, а в глазах начинает темнеть, но я решительно держу свой взгляд, не позволяя себе опустить его раньше времени. Я готова потерпеть, если уж так получается. Хотите увидеть, как я сломаюсь, Леви? Тогда поспешу Вас огорчить, ведь я уже давно сломана.  — У меня не было выбора: ему оторвало ноги, и я не смогла вынести того, как он мучился, — вновь прокручиваю этот кошмар, ощущая, как желчь подступает к горлу. — Но всё-таки мои оправдания — пустой звук, я никогда не смогу смыть кровь со своих рук, не смогу убедить себя в том, что поступила правильно. Всё, что мне нужно сейчас, — довести свою миссию до конца и выложиться настолько, насколько хватит сил. Это единственное, что я могу сделать, и единственное, чем я могу расплатиться с Вами за своё спасение. Поэтому незачем попусту терзать себя. Уже ничего не исправишь. А вот теперь хватит, мои пальцы аккуратно разглаживают ткань на коленях, давая мне возможность отвлечься и расслабиться. Мой взгляд ускользает вниз на оголенные запястья и маленькие шрамы, выступающие из-под немного вздернутых рукавов.  — Ясно, — только и отвечает Леви, спокойно и без лишних вопросов. «Спасибо» Вскоре с кухни возвращается Эрен, ставит дымящуюся чашку передо мной, предупреждая об опасности кипятка. Я хочу поблагодарить его и одновременно попросить прощение за то, что ему вообще пришлось что-то делать для меня, но не успеваю. На пороге вырастает, словно из ниоткуда, Эрвин Смит вместе с несколькими незнакомыми мне солдатами, что сразу же начинают подозрительно таращится на меня. Похоже, выгляжу я неважно, наверное, хуже переваренного трупа в желудке титана, но всё-таки такое внимание раздражает до чертиков.  — Кая, я рад, что ты пришла в себя, — Эрвин подходит ко мне, вынуждая меня встать со своего места, так и не притронувшись к свежезаваренному чаю. — Позволь выразить свою благодарность за проделанную тобой работу. Ты хорошо постаралась.  — Но ведь моя миссия еще не выполнена, — я откидываю с глаз мешающие пряди, нервно поправляя вечно сползающий бинт на голове. — Для тебя уже всё кончено, — капитан переводит взгляд на никак не реагирующего капрала, и слегка заметно морщит широкий лоб.- Леви лично подал рапорт с просьбой о твоём отстранении от дальнейших операций. И я тоже считаю, что так будет лучше. Тебе стоит сейчас позаботиться о своем здоровье. «Что?» Я опускаю занемевшие руки, и раздражающий бинт, вконец размотавшись, съезжает мне на нос. Кулаки сжимаются непроизвольно, и мурашки вновь бегут по спине, на этот раз впиваются под кожу и находят незащищенные кости, вызывая скручивающее желание сжаться в комок. «Почему он.?»  — Как так-то? — злость вспыхивает во мне моментально, я поворачиваюсь к Леви, дырявя его безразлично отведенный взгляд, но он даже не думает посмотреть на меня, мотает чашку из стороны в сторону, разбалтывая остатки заварки. «Повернись, черт возьми, смотри на меня!» Да, я поступила неправильно, ослушалась, проигнорировала приказ, но ведь я старалась, я из кожи вон лезла. И мне нужен этот чертов второй шанс, просто жизненно необходим, он же знает, он сам всё прекрасно понимает. Я как на ладони перед ним, мои желания и поступки настолько предсказуемы, что не стоит пытаться что-либо объяснять. Глупая, никчемная девчонка держится за его спиной, и он не боится даже отвернуться, получить удар в спину, потому что всегда сможет вовремя уклониться и перевести мой собственный нож к моему же горлу. Потому что он здесь главный, он стоит на несколько ступенек выше и смотрит на меня свысока, смотрит, как я неуклюже барахтаюсь, утопая в болотной тине, но руку не протягивает. Слишком грязная, а капрал не любит пачкаться. «Так Вы думаете?» Я стискиваю зубы и медленно разжимаю кулаки, отворачиваюсь и ухожу в направлении выхода. Больше мне здесь нечего делать. В этой комнате, в этом штабе, в этом, мать его, мире безрассудных героев и несбыточных надежд. Хватит, наигралась в храбрую разведчицу, пора и меру знать. Ведь игра не может продолжаться вечно, особенно, если победитель уже давно определен.  — Тебя никто не отпускал, — окликает меня капрал своим обычным монотонным голосом, от которого почему-то теперь тянет блевать. — Вернись на своё место. Но я даже не задерживаюсь, мигом выскакиваю в коридор, направляясь в свою привычную камеру, пропахшую сыростью и гнилью. Влетаю в комнату и захлопываю дверь, сползаю вниз по шершавой стене и, отбросив в сторону надоевший бинт, сжимаю горящие виски. Больно, черт, так сильно, внутри зудит, ломается. А ломаться-то уже нечему. Всё разбито давно. Вдребезги. За мной кто-то идет размеренным шагом, открывает тяжелую дверь, опускается на пол, задевая моё колено теплой ладонью.  — Кая, я, вообщем. слышал всё. про твоего брата, — шепчет Эрен, мешкая на ледяном бетоне и неловко сглатывая. — Мне, правда, очень жаль. Жаль, жаль… «Лучше бы ты люто ненавидел меня, как и все остальные»  — Эрен, — я тяну руку через сотни миль пустоты, желая прикоснуться к чему-нибудь живому, почувствовать настоящее человеческое тепло. — Я такая слабая.  — Но ты ведь человек, всего лишь человек, — говорит мне почти детский голос, и страшно становится вдвойне. — Людям положено иногда быть слабыми, это нормально. Вдох-выдох. И тут я не выдерживаю. Слезы наполняют мои веки в одно мгновение, крупные огненные капли катятся по чумазым щекам, вся собравшаяся во мне боль вырывается наружу, просачивается сквозь кожу, бежит по венам кирпичной крошкой. Я, беспомощная перед ней, бросаюсь на шею Эрена, утыкаюсь носом в костлявые плечи и резко зажимаю в зубах легко поддающуюся укусу плоть, через тонкую ткань всасываю в себя выступающую чужую кровь. И кричу, кричу… Эрен дергается и протяжно стонет, но не отталкивает меня, только сильней прижимает к себе, легонько поглаживая по спине дрожащей ладонью. Я отпускаю его, припадаю лбом к мальчишеской груди, вслушиваясь в биение разрывающегося сердца, и реву в голос, как маленький ребенок, не жалея охрипшего горла. И не верю, когда неподъемная тяжесть на сердце начинает потихоньку рассасываться, а боль превращается в нечто сосущее под лопатками, там, где берут свое начало мои великолепные крылья. «Мы еще полетаем, обязательно, я обещаю» А в голове моей становится пусто и тихо, лишь одни единственные слова продолжают рождаться, отбиваясь на сердце едва заметными вспышками: Пятое правило: посмеешь заплакать — убей себя. Т-Т