Береги свои крылья

Впервые услышав пятое правило, я, мягко говоря, пришла в полное недоумение. Сложно было мне, пятилетнему ребенку, до конца понять, зачем стоит впадать в крайности из-за такого, казалось бы, обыденного явления. — Братик, — мой голос заметно дрогнул, но не посмел сорваться. — Убить себя… если заплачу? — Именно, — Алтан устало вздохнул и, подойдя ближе, легонько взъерошил мои волосы, потрепав по макушке. — Кая, слезы — это наглядный пример слабости, а ей больше нечего делать в нашем доме. Раз хочешь стать сильнее, забудь об этом, раз и навсегда уясни: чувства только погубят тебя, особенно такие жалкие. Поэтому, если ослушаешься, это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни. Есть еще вопросы? Я нерешительно заглянула в искрящиеся карие глаза братика, невольно вспомнив, как маленькие кристаллики блестящих слез скатывались с этих самых ресниц и текли по измазанным алой краской щекам. Братику было так больно, что он не смог даже сдержать крик, не смог, несмотря на свою закалку и непоколебимость. «Я не хочу испытать это на себе. Мне страшно» Мой детский, несформировавшийся разум вырисовал точную картинку, которая не переставала всплывать в голове и спустя годы. Я еще не понимала, что делала, а если и понимала, то абсолютно неправильно, поэтому и спросила тогда лишь одно: — Как именно убить себя, если я нарушу правило, братик? Моё сбитое дыхание срывается эхом, разносясь по пустым коридорам, сердце болит слишком отчетливо, чтобы просто не обращать на него внимание. Колотящимися руками я бью себя по мокрым от недавних слез щекам, бью, пока кожа не начинает гореть и щипать. «Занесло меня, так занесло…» Нет, мне не стыдно за то, что я сделала. Даже сам факт нарушения всех пяти правил не пугает меня хотя бы потому, что отчитываться о своих ошибках теперь некому, и было бы глупо просто пойти и перерезать себе горло, как и велел братик, без колебаний и сомнений. Мой судья мертв, и наша общая тайна осталась лишь надежной печатью на его замерших губах. Я свободна в своих действиях, но почему-то совсем не чувствую себя свободной. Я чувствую себя похороненной рядом с ним, словно заживо зарытой под мягкой листвой гигантского леса, опустошенной и смертельно уставшей. И именно это не дает мне сидеть на месте, именно этот неприятный осадок на душе, незаметно распространяющийся внутри и оседающий на ноющим сердце, заставляет подрываться и брести сейчас по этим проклятым коридорам в кромешной темноте. Словно кто-то толкает меня вперед, болью проходясь по спине и нарочно прокалывая кожу, подсказывая, что я сделала не все возможное, что мне нужно еще немного постараться. «Не умирать напрасно — разве это всерьез?» Здесь слишком темно, ни одной свечи не запалено, и не удивительно, ведь глубокой ночью никто не ожидает моего визита. Значит, нужно быть предельно осторожной, чтобы не напороться на кого-нибудь и не вызвать нежелательную панику среди и так измученных солдат. А риск-то очень велик, но, похоже, моё вечное «я не люблю рисковать» пора изменить на «мне нечего уже терять». Так и правда проще, хотя страх быть пойманной никто не отменял, но я гоню его подальше, снова прикидываясь храброй дурочкой, хотя весь слаженный за долгие годы механизм, кажется, уже совсем не работает. А ногам вновь ужасно холодно, бетон режет незащищенную кожу, мелкие камушки принимаются за впивающиеся в пятки иглы. Я говорю себе: оно стоит того. Я говорю: Леви, наверное, очень удивится, когда я найду его. Удивится, пускай удивится, сам виноват, что не посчитал необходимым замкнуть на ночь мою камеру. Словно сказал мне: «Можешь проваливать на все четыре стороны. Я ведь знаю, что тебе некуда бежать». «В самую точку» Но мне не хочется никуда бежать, кажется, словно я нашла свой тупик, пришла туда, откуда выбраться уже не получится. Меня больше не терзают сомнения по поводу прошлого и возможных неправильных выборов, всё потеряло смысл, перестало что-либо значить, причем, мне давно стоило это понять. Уже не важно, что я сделала не так когда-то, и был ли в тот момент другой, более подходящий выход из положения. Уже не важно, потому что, даже если всё это было ошибкой, даже если вся моя жизнь — одна сплошная ошибка, уже поздно играть кого-то другого и примерять маску дружелюбия или кривить рот в вырывающейся ухмылке. И все-таки, как ни крути, я никогда не смогу принять свои слабости, не смогу принять себя такой, какая я есть. Но, возможно, это как раз таки сыграет мне на руку. Раз у меня хватает смелости признать свою слабость, значит, и хватит сил, чтобы попытаться изменить это. И та маленькая девочка внутри меня, что продолжает день ото дня грызть мою душу и настойчиво смотреть своими отвратными глазами-угольками, прожигая во мне дыру, пускай она задохнется своей собственной кровью, пускай она перережет себе горло, показав этим всю преданность своему любимому братику. «Пускай она останется с ним навсегда» Эта девочка — часть меня, часть моей души и сознания, ребенок, живущий во мне всё это время, не желающий вырастать и забывать свои детские травмы. Ведь, если подумать, я и мой мертвый братик, мы до сих пор остались теми самыми забитыми детьми, что продолжают до последнего биться в ими же построенных клетках, веруя в свою мнимую мечту, продолжают причинять себе боль, желая так достигнуть невозможного. Эти дети, они смотрят на меня через большое настенное стекло, держатся за руки и плачут, сидя в кровавой луже у трупов своих родителей. Им страшно и больно, и они никогда уже не смогут перешагнуть через себя и отпустить свои грехи, никогда не смогут спать нормально по ночам и смотреть на мир, не закрашивая его в алый цвет. И, кем бы им ни хотелось себя считать, сколько бы уверенности ни дарил крепко зажатый в ладони нож, в душе они все равно останутся теми самыми детьми со сломанной психикой и несгораемой ненавистью к себе. «Это моя жизнь. Но почему сейчас я не могу принять ее? Почему я не хочу умирать вот так?» Не хочу умирать — и, осознав это, я снова стою перед судьбоносным выбором, словно решаю, шагнуть ли мне в пропасть, до которой остался всего один шаг, или попытаться взлететь к солнцу, преодолев сотни километров небесной пустоты. Конечно, первый вариант весьма заманчив и менее затратный, но мне почему-то кажется, что у меня еще остался один крохотный шанс полетать немного, и я не желаю его упускать. И засохшие дорожки слез на моих щеках не признак слабости — это знак того, что во мне еще осталось что-то человеческое, живое, а значит, не всё еще потеряно. «Что бы братик ни говорил, а легче-то всё-таки стало, значительно легче» Добравшись, наконец, до кабинета Леви, я застываю перед дверью, не решаясь войти. Мне даже в голову не пришло подумать, что сказать первым делом и как оправдаться перед капралом, казалось, слова родятся сами собой. Но всё-таки стоило учесть, что с выражением своих чувств у меня беда, и врать я не очень-то умею. «Значит, будь что будет» Не сразу нащупывая ручку в сгущающейся темноте, дергаю за нее на себя, открывая дверь в комнату с уже знакомой мне обстановкой. Не один вечер нам с капралом пришлось провести здесь, разбирая планы построения и изучая необходимые маршруты. Это время кажется таким далеким, словно прошло уже немало лет с тех пор, как я неожиданно для себя влилась в мир этих людей с крыльями свободы на форменных нашивках. «Интересно, много ли раз я еще пожалею о том, что вообще попала сюда?» В комнате никого не оказывается, и я почему-то вздыхаю с облегчением, хотя ведь не тайное проникновение на территорию капрала было моей целью. Легонько прикрыв за собой дверь, прохожу к письменному столу с единственной горящей свечой и горой бумаг, исписанных от и до корявым почерком, то и дело выходящим за расчерченные поля. Наверное, Леви отлучился на кухню за чашкой чая, решив немного расслабиться после работы с документами. «Не удивительно, ему, похоже, часто приходиться заниматься этим изматывающим делом» — Какого черта ты здесь забыла? — не скажу, что я особо удивилась прилетевшему в спину вопросу, но резкий тон, пускай и знакомый, заставил немного поежиться. «Да я просто победитель по жизни» Обернувшись к застывшему в проеме двери капралу с чашкой в руках, моё тело ощутимо напряглось от подступающего к горлу кома, мне показалось, что я вновь готова разрыдаться. — Леви, я, — мой голос заметно задрожал, я подошла ближе, желая лучше разглядеть своего собеседника, тот же не сдвинулся с места ни на шаг. — Я хотела с Вами поговорить. — А другого времени и места не нашла? — наверное, уловив мой неагрессивный настрой, что весьма странно после моего необъективного поведения в столовой, капрал уже расслабленней выводит, отпивая из чашки, источающей горячий пар. — Тебе не положено здесь находиться без моего разрешения, тем более в такое время. Ты в курсе? — Да, но мне наплевать, — я подхожу всё ближе и останавливаюсь только, когда между нами остается какие-то полшага. — Какая разница, ведь Вы уже отстранили меня от всей моей работы, скажите, что я еще могу потерять? Вы не дали мне возможности обсудить это с Вами, даже если я не имею права голоса, даже если здесь никто не собирается предоставлять мне выбор, нельзя дарить последний шанс, а потом вырывать его из рук вот так. Я не замечаю, как мой голос все больше начинает напоминать отчаянный крик обиженного ребенка, а глаза вновь прожигает новая порция горячих слез. Леви держит свой взгляд и молчит, наблюдая, как свежая соленая дорожка расчерчивает ровную полосу на моей щеке. И я понимаю: он в полном замешательстве. Наверное, ожидал от меня чего угодно: угроз, попыток побега или убийства первым попавшимся под руку предметом, но только не этого. — Я знаю: общество никогда не примет меня, люди не смогут забыть мои поступки и позволить мне спокойно жить. И мне самой не избавиться от своего прошлого, как бы сильно не хотелось начать с чистого листа, — продолжаю я, не поддаваясь зарождающейся в сердце дрожи. — Но я не хочу умирать просто так, не сумев сделать ничего, чтоб хоть как-то загладить свою вину перед теми, чьи судьбы сломаны из-за моей глупости. Капрал, можете отправлять меня на казнь сразу же, как я выполню свою миссию, но только, прошу, дайте мне довести дело до конца. Пускай это будет последнее, что я сделаю, и я сделаю это хорошо, выложу все свои силы. Ведь мне все равно нет места здесь, в этом мире, и я готова постараться для него, чтобы он, наконец, оставил меня в покое. «Черт» Мне вдруг становится до тошноты душно, ладони неприятно потеют, а кровь ударяет в голову, разливая по вискам терпкую боль. Капрал всё еще осторожничает со мной, словно изучая мое необычное поведение, выдерживает протяжную паузу, позволяя тишине осесть на барабанной перепонке. — Вот значит как. А ты глупее, чем я думал, — наконец, произносит он хоть что-то, но лучше бы мне не слышать этих слов. — Готова расстаться с жизнью только ради участия в операции? И почему ты ко мне обращаешься с этим? Тебе стоило лучше к Эрвину заявиться, это он принимает все решения по поводу организации отрядов. Леви проходит мимо меня вглубь комнаты и, судя по характерному стуку, ставит чашку на стол. — Эрвин доверяет Вам, и так, как именно Вы и написали этот рапорт о моем отстранении, я подумала, что мне следует поговорить с Вами, — я резко оборачиваюсь, отчего перед глазами вдруг расплываются неестественно яркие картинки, обвитые языками огня, что исходит от маленькой свечи. — Леви, Вы ведь хотите избавиться от меня. Обещаю, ничего не заставит Вас вспомнить обо мне, когда я исчезну. Пламя режет контур тонких губ, что непроизвольно сжимаются, уродливые тени, бегающие из стороны в стороны, искажают черты лица, и человек, стоящий передо мной, превращается во что-то страшное и необъяснимое. Покрытые огненной скорлупой глаза вспыхивают, отражаясь в моих быстрыми искорками, и мне кажется, будто я уже начинаю гореть, задыхаться, глотая ядовитый дым. Будто я уже мертва и горю в алом пламени, кричу в пустоту, и мои слова отлетают от стен и сыплются разлетающейся побелкой. — И даже если случайно мы встретимся в Преисподней, я сделаю вид, что не знаю Вас. Только Вы тоже, пожалуйста, пройдите мимо, — мои ноги немеют и подкашиваются, коленки дрожат, а пальцы неистово комкают растянутые рукава, но я продолжаю стоять, словно связанная обездвиживающими цепями, что крепятся где-то под кожей и обвивают спиралью вздутые вены. И не верю в свои слова, потому что знаю: он никогда не сможет меня забыть. Хотя бы потому, что позволяет себе слишком долго смотреть в мои глаза, позволяет им отложить в памяти. Пускай ненавидит меня и призирает — я привыкла чувствовать на себе озлобленные взгляды. Пускай пытается избавиться — я уже давно смирилась с таким исходом. «Но забыть — здесь придется ой как постараться» Страшные глаза, горящие ужасом и злобой, вдруг начинают приближаться. И только, когда они оказываются совсем рядом, только, когда сильная рука ложиться мне на спину, спасая от неуклюжего падения, я понимаю, что глаза эти не горят — они уже давно не способны гореть, лишь источают клубистый дым, что бьется за потемневшими радужками и никак не может вырваться из выжженных зрачков. И эмоции, скрытые под слоем сыпучего пепла, так сложно разглядеть с первого раза, но это ещё не значит, что их там не было с самого начала. Это не значит, что они не рождаются прямо сейчас. — Не думай, что твоя смерть способна позабавить меня или принести какое-то удовлетворение. Я не тот, кто вправе решать, жить тебе или умереть, — давящая сдержанность в голосе капрала пугает меня сильнее, нежели неожиданное прикосновение, вызвавшее рой мурашек. — Ты еще слишком слаба для того, чтобы выполнять такие ответственные задания. На ногах еле держишься, как вообще сюда дошла и не свалилась где-нибудь в коридоре? — Не правда! — возмущенно вскрикиваю, внезапно освобождаясь от поддержки, пошатываюсь, но всё-таки удерживаюсь на ногах. — Это просто из-за стресса. Да и не ела ничего, видимо, дня три, вот поэтому и шатает. Я в порядке, правда, готова выполнять любые поручения. Я обещаю найти в себе силы. Леви уставше вздыхает, неодобрительно поглядывая на меня вполоборота. Видимо, я изрядно утомила его, и он уже готов сдаться под моим нажимом, лишь бы поскорее избавиться от своей надоедливой подчиненной, у которой, наверное, совсем мозгов нет, раз она так хочет поскорее ринуться в бой. — Признаюсь, я не ожидал, что у тебя хватит смелости на подобные выступления. Многие солдаты сейчас бы все отдали, чтобы отсидеться за десятью замками в безопасности, а ты сама желаешь кинуться в пасть титану. Твое рвение заслуживает похвалы, хотя мне кажется, у тебя крыша окончательно поехала, — он говорит слишком медленно, словно специально дразня меня, но все равно его слова заставляют вспыхнуть еще раз, я перестаю дышать, от напряжения и давки в скрученных легких не могу пошевелиться.  — Я хочу, чтобы ты понимала: я тебе не нянька, — продолжает капрал. — Хоть и в ответе за тебя, но я не смогу постоянно быть рядом и протягивать руку помощи, когда ты вдруг ни с того решишь вытворить какую-нибудь глупость. Если так хочешь участвовать в операции и считаешь, что готова, я не буду держать тебя на поводке или возиться, как с ребенком. Солдаты нам нужны, тем более ты осведомлена обо всем, поэтому можешь считать… Я не даю ему договорить до конца, нагло перебиваю на полуслове, срываясь с места и вмиг оказываясь неприлично близко. Не желая подумать о том, что я вообще делаю, впечатываюсь в теплую грудь, ощущая через несколько слоев ткани внезапное напряжение в скованных мышцах, утыкаюсь носом в нежную кожу шеи и делаю резкий вдох, немного задыхаясь от окутавшего запаха чужого тела. — Спасибо, что верите в меня, — еле слышно шепчу, сильнее сжимая ткань мягкой кофты в районе слегка выступающих лопаток, чувствуя, как неосознанная дрожь вдруг сковывает нас обоих. — Главное, чтоб ты сама в себя верила, — произносит капрал, легонько дотрагиваясь до моих колотящихся плеч, будто готовится грубо оттолкнуть, но не делает этого, лишь отстраненно добавляет, выдыхая в самое ухо. — Ну, хватит уже объятий. Но я не хочу отпускать его так скоро, и маленькая девочка внутри меня продолжает испуганно жаться к теплой груди, цепляться за свои никчемные чувства, что пляшут в душе и разрывают ее на части, впускают в разгоряченное тело отравленный мороз и сеют дикий озноб. Эта девочка кричит со всех сил, просит подержать ее еще немного, но я игнорирую оглушающий крик, пячусь назад, разжимая свои объятия, быстро отворачиваю голову и прячу лицо за трясущимися ладонями, тщетно пытаясь утереть выступившие слезы измотавшимся бинтом на левой руке. «Пожалуйста, замолчи, замолчи!» Но она не унимается, от жуткого страха ей сдавливает горло, ее цепкие пальцы бегают по моей шее, тянут за собой, умоляют, нет, просто требуют сдаться, закончить весь этот спектакль. Она говорит мне: ты не справишься со всем в одиночку. Она говорит: там, в Аду, тебя уже заждались. Крепкая кисть вдруг ложиться на мой подбородок, сжимая в едва ощутимой хватке, и тянет на себя, заставляя рефлекторно поднять голову и убрать руки со стертых до алой красноты век. Я не понимаю, что происходит, не понимаю, почему сухие, немного грубые на ощупь губы осторожно накрывают мои, мокрые и соленые, касаются легко и умело успокаивают, вырывая меня из туманного сознания. Дрожь проходит, а вместе с тем в легких заканчивается воздух, но я не спешу сделать вдох даже, когда всё затихает, даже, когда капрал отпускает меня и отходит назад, складывает руки на груди и говорит невозмутимым голосом, словно сейчас совсем ничего не произошло: — Неужели только так я могу заставить тебя успокоиться? Скажи, как мне доверять такой неуравновешенной дуре? — и, заметив мой непроходящий ступор, добавляет: — Ты чего застыла? Я не отдавал приказ «не дышать». «Капрал, простите» И я, словно по команде, вдыхаю слишком много и сгибаюсь пополам, не в силах бороться с приступами нахлынувшего кашля. Леви же, не обращая внимания на мою жалкую борьбу против собственного организма, оборачивается и идет к столу, открывает верхний ящик. Он возвращается ко мне, ждет, пока я торопливо приглажу волосы, убрав их с глаз и неаккуратно зачесав за уши, и протягивает руку, разжимая кулак. — Я подумал, что тебе захочется иметь это у себя, — говорит он, я забираю с его ладони непонятную вещицу и вопросительно выгибаю бровь, не понимая, что мне с ней делать. — Форменная нашивка твоего брата. Я опускаю взгляд на свои вдруг потерявшие чувствительность пальцы, что неспешно разглаживают жесткую от впитавшееся крови нашивку, и улыбаюсь, медленно приподнимая уголки губ, которые еще хорошо помнят чуть солоноватый привкус на коже лба самого дорогого мне человека. — Бра-тик, — выговариваю по слогам, разглядывая испачканные алыми разводами крылья свободы на потрепанном куске ткани, и та маленькая девочка внутри меня вырывает себе глаза и стонет от душераздирающей боли. «Не можешь смотреть? Больно, правда? Так вот, попробуй еще хоть раз сбить меня с толку» Я поступаю так, как хочу, я сама делаю этот выбор, и именно поэтому он правильный. Именно поэтому я все еще жива. Молча подхожу к догорающей свече, не обращая внимание на пронзительный взгляд капрала, и позволяю пламени захватить в свои объятия легко поддающуюся материю. Нет, я не собираюсь больше ничего делать для этого проклятого мира, пускай он разрушится к чертям, разлетится в щепки и осядет пеплом у моих ног. Потому что мне не нужно его прощение, и я сама не собираюсь прощать ему свою боль, мириться с потерей дорогих людей, от которых теперь не осталось ничего, только моя недолговечная память еще хранит их отпечатки. Но мне нужно не это. Мне мало. Поэтому я буду мстить. Огонь жадно сжигает остатки нашивки из моих рук, теребя кожу пальцев своими нежными прикосновениями. «Подожди, братик. Не сгорай без меня»