Береги свои крылья

Леви, не обращая никакого внимания на мою непробиваемую мину из удивления и немого ступора, медленно натягивает непроницаемые перчатки, явно разражаясь тому, как неприятно грубая резина скатывается на кончиках пальцев, не желая выпрямляться и принимать свою исходную форму. Я озадаченно верчу в руках такую же безразмерную пару и решаю для начала потуже затянуть свой грязный бинт и слегка кривлюсь от легких судорог, пропитывающих больную ладонь от малейшего движения. — Кстати, как ты с такими руками в бой идти собралась? — капрал, закончив возиться с перчатками, умело завязывает на голове что-то наподобие детской косынки, чем и я когда-то в далеком детстве спасалась от палящего солнца знойными летними днями. Наверно, это для того, чтобы волосы постоянно не мешались и не прилипали ко лбу, склеиваясь выступающим потом. А, судя по таким тщательным приготовлениям к, казалось бы, простой уборке, его прольется не мало. — Я просто не обращаю на них внимание. Болят — ну и пусть, — кое-как облачив здоровую руку в надежную защиту от грязи и лишней влаги, я с замиранием сердца спешу приступить ко второй, уже порядком ноющей из-за промокшего бинта, давящего слишком сильно на неокрепшие кости. «Ну и пусть, черт, ну и пусть. Сейчас не время себя жалеть, это уж точно» — Руки — это одно из самого главного для солдата. Именно они сжимают клинок, именно они отвечают за точность удара и выдерживают сопротивление плоти, если говорить о титанах. А ты и ложки завтра ко рту поднести не сможешь, если и дальше будешь так пренебрежительно относиться к своим ранениям. Или тебя тот случай с простреленным плечом совсем ничему не научил? — меня ставят на место парой незатейливых фраз, точно и по существу, попадая в самое яблочко и затрагивая давно забытое, но до сих пор вызывающее море сожалений и укоров. Сердце почему-то уходит в пятки, и я отвожу свой взгляд в сторону, не зная, что ответить и как выйти из ситуации. «Ваша взяла. Вот такая я глупая — и что теперь с меня возьмешь?» — Дай свою руку, — приказывает капрал так же жестко и немного пугающе, словно ни о каком неподчинении не может быть и речи, и я, не на шутку испугавшись, топчусь на месте, протягивая ему ладонь в неаккуратно надетой перчатке. — Да не эту. Почему до тебя с первого раза никогда не доходит? «Да что такое? А это ведь мы даже еще не приступили к самой уборке» После напутствующего инструктажа от моего временного непосредственного начальника майора Ханджи и небольшой разминочной тренировки, охватывающей возможные непредвиденные ситуации, мне вновь довелось вернуться в свою обитель, но уже не одной. Капрал, вооружившись всевозможными чистящими средствами и приказав каким-то мимо проходившим солдатами принести раскладную лестницу с заднего двора, решил взять инициативу в свои руки. Вот только теперь я не знаю, радоваться мне или хвататься за голову, осознав самое необдуманное решение в своей жизни: взять отъявленного чистоплюя себе в командующие, да еще и в таком удивительном месте под названием «проще спалить всё к чертям, чем убрать этот бардак». «Эх, ночка обещает быть долгой. Хотя я все равно не собиралась сегодня засыпать» Но страх мой уходит сразу же, как только моя саднящая ладонь оказывается в большой и крепкой ладони капрала, что обхватывает запястье и притягивает к себе, давая своему владельцу получше разглядеть весь масштаб трагедии. Леви осуждающе косится на меня из-под пары прядей, нечаянно выбившихся из тонкой ткани, неохотно стягивает свои перчатки и принимается осторожно разматывать мой скатавшийся бинт, стараясь почти не дотрагиваться до уязвимых бугорков незаживших переломов. Закончив с этим, берет в руки какую-то близлежащую тряпку, удивительно чистую для, видимо, половой, и отрывает от нее ровную полоску с первой попытки, словно жесткие волокна не прочнее табачного дыма. Так же легко и бережно капрал делает новую перевязку, едва касаясь, но зажимая достаточно сильно: но не так, чтобы пальцы посинели и отвалились к вечеру, к чему у меня и шло всё дело. Закрутив простейший узелок у самого сплетения вен и надев на меня последнюю перчатку, чуть вырвав ее из моего неосознанно сжатого кулака, Леви отходит на шаг и так же непринужденно продолжает заниматься инвентарем. «Он сейчас. зачем это сделал?» — Спасибо, — только и могу пробубнеть я, и сердце, на секунду замедлившее свой ритм, вдруг начинает ускоряться, с новой скоростью расплескивая кровь по всему организму, словно плохо разбавленную краску, и, наверное, нечаянно приливая ее к онемевшим щекам. — Старайся вообще этой рукой не двигать хотя бы до завтра. Наутро чуда не случится и кости не срастутся по волшебству, но боль должна уменьшиться, — капрал кивает на обшарпанную швабру в самом углу, мол, возьми ее, а сам поднимает пару идентичных железных ведер с кристально чистой водой. — Хуже напрасной смерти может быть только смерть по собственной глупости. Ты и без меня это знаешь, — и у самого выхода отталкивает дверь одной ногой, освобождая себе путь. — И мыло со средством захвати. Только не рассыпь, там банка треснутая. Так и замерев в позе вековой статуи, я провожаю взглядом слегка покачивающуюся спину в свободной рубашке цвета дождливых туч. И только когда скрипучая дверь с диким лязгом спешит захлопнуться, оставив меня одну в кромешной темноте замкнутого пространства, быстро натягиваю разболтанные рукава, хватаю швабру и, чуть не уронив на пол стеклянную банку с и так прилично высыпавшимся белым порошком, выбегаю вслед за капралам, который уже успел скрыться за поворотом. Выходит, Леви знал о моем плече. Конечно же, он ведь не слепой, да и огнестрельные ранения, скорее всего, видел не раз. И солдаты из городской полиции, повязавшие меня, наверняка сообщили об обстоятельствах, сыгравшим им на руку и ставшим первой ступенькой на пути к моему провалу. «Будь внимательней к мелочам, прислушивайся к себе», — любил поучать меня братик, вбивая в мою детскую головушку элементарные вещи, что могут когда-нибудь спасти жизнь. Стоило только быть немного серьезней. И вот сейчас я действительно хочу понять, что движет мной и почему щеки краснеют всё сильнее, а ноги заплетаются, делая размашистые шаги, что отдаются обрывистым эхом где-то внутри, под ребрами. И почему я так спешу нагнать его, этого человека, несущего два переполненных ведра, словно пушинку, и не замечающего, как неестественно дрожит мой голос, когда я зову его по имени, едва выговаривая два несложных для произношения слога. «А может, он замечает?» — Леви, а как насчет Вашей ноги? — поравнявшись с уже пришедшим на место капралом, ставлю швабру возле распахнутой настежь двери и неосознанно тру скользящую в руках банку, силясь до конца отодрать какую-то приклеенную бумажку с опознавательной надписью. — Я не учавствую в завтрашней операции. Судя по тому, что тебя отдали под командование кому-то другому, можно было догадаться, — Леви ловко натягивает на нос обмотанную вокруг шеи повязку и ждет, пока я сделаю то же самое, оставив в покое и так еле держащуюся в своей целостности банку, и соберу свои непослушные волосы в неровный, лохматый хвостик на затылке, закрепив его как-то ненадежно и по-дурацки. — Вот как. И Вас это расстраивает? — а вот этого не стоило спрашивать, ведь всё слишком очевидно. Конечно, ему хочется самому завершить начатое, конечно, он желает отомстить за свой погибший отряд, и если это не так, то, выходит, капрал не живее того счерневшего рукомойника, с которым, чувствую, долго придется возиться. — Я доверяю Эрвину и его решениям. И хватит уже трепаться. Меньше слов, больше дела, — да, пожалуй, пора начинать, иначе и до утра не управимся. Леви первый проходит в комнату к самому окну и оборачивается, скользя взглядом по каждому сантиметру и останавливаясь на нечаянно разбросанных мной бумагах. — Это что еще такое? — капрал поднимает один листок с отчетливой полосой на месте бывшего сгиба и пытается прочесть, что же там написано, но по его озадаченному выражению лица становится понятно, что это дается с трудом. — Видимо, документы какие-то, — ежусь я, продолжая стоять на пороге, и приглаживаю свои петухи на голове, стараясь хоть немного перестать быть похожей на старое пугало. — Не те ли это отчеты о дальних атаках семилетней давности, которые так искала Ханджи на прошлой неделе? И что они здесь-то делают? — Леви кладет листок на подоконник, на котором наверняка остались черные разводы после моих тщетных попыток вернуть ему первоначальных вид, и смотрит на меня. — Собери их в одну стопку. Наконец, получив хоть какое-нибудь задание, я быстро приступаю к работе, наблюдая краем глаза, как капрал легко и просто переворачивает, казалось бы, неподъемную кровать, сдвигает ее с места и отправляет в угол у окна, отчего в комнате вмиг становится намного просторней. «Видимо, мало каши я утром съела» Вскоре приходят те самые солдаты с довольно внушительной лестницей под мышкой и, окинув меня недобрым взглядом, по новому приказу забирают со стола весь строительный хлам и уносят его, похоже, на топку. Когда я заканчиваю со сборкой документов, Леви велит мне полезать на шаткую с виду лестницу и убирать паутину с потолка, пока он трудится над окном, усердно протирая мокрое стекло какими-то скомканными бумажками и сопровождая все это ужасным скрипом, от которого сводит зубы, словно я пережевываю сыпучий песок. «Настоящая пытка» Но почему-то мне кажется, что я была бы готова слушать этот скрип вечно, только бы сегодня никогда не заканчивалось, только бы не наступало это чертово завтра. Пускай время замрет или хотя бы помедлит немного, прямо сейчас, пока моё тело такое ватное, а ноги не слушаются и вот-вот разъедутся в разные стороны, наплевав на опасность приличной высоты. Одной рукой я сжимаю последнюю ступеньку, что выходит сделать лишь тремя пальцами, а второй тянусь к потолку, и от чужого дыхания мне закладывает уши, хоть и невозможно его услышать с такого расстояния. Кряхтящая лестница угрожающе скрипит подо мной и предательски клонится вбок, и я прижимаюсь к ней со всех сил, теряя равновесие и смотря вниз пустыми глазами, уже падая, уже принимая это падение. — Убиться решила? Сказать что ли не можешь, что помощь нужна? — капрал задерживает лестницу на полпути и одной рукой ставит ее на место. «Вот так всегда Вы со мной поступаете: ругаете, но все равно появляетесь в самый нужный момент» — Голова закружилась? — и снова он это делает, зачем-то спрашивает, и я зачем-то киваю, все еще не различая ничего, и понимаю, что голова действительно идет кругом. — Держись за мою руку. И о чем ты только думаешь? И он и правда протягивает мне свою ладонь в мокрой перчатке с маленькими мыльными пузырьками, позволяет нелепо схватиться за нее и неуклюже опереться о его плечи. Замереть на секунду, вплотную прижаться, успев почувствовать постороннее тепло через тонкие слои одежды, и медленно опуститься вниз, коснувшись подошвой уходящего из-под ног пола. Становится так тихо, словно в этом мире больше никого нет, и за закрытой дверью нас ждет пустота, похожая на коварные сумерки ночного неба. Там не осталось жизни, мы разделили ее между собой поровну, но почему-то так и не решили ею воспользоваться, постоянно откладывая на потом, на лучший момент. «За всё в этом мире нужно платить, а за счастье платят вдвойне» — Похоже, эта лестница ни на что не годится. Видимо, окончательно прогнила, — говорит капрал после затянувшегося молчания, настолько напряженного, что накалившийся воздух в нескольких радиусах можно было бы запросто разрезать кухонным ножом. — Лучше я сам с ней разберусь, а ты метнись в уборную и найди жесткую щетку для чистки ржавчины. Леви осторожно отпускает меня, как будто опасается, что без его поддержки я, словно тряпичная кукла, сразу же согнуть пополам или сломаюсь, разобьюсь о пол хрупким хрусталем. Меня на самом деле слегка пошатывает, наверное, сказывается недавнее сотрясение, все-таки такие повреждения не проходят на раз-два, по одному лишь желанию. — Если не в состоянии проводить уборку, так и скажи, — произносит капрал, и его взгляд заметно холодеет, становится колким, напоминая искусственный лед. — Или меня боишься? — Не боюсь, да и лучше мне уже, — уверенно отвечаю я. — Не стоит беспокоиться. — Как знаешь. Приказ ты слышала, — Леви поправляет повязку на носу и подходит к лестнице, проверяя складывающийся механизм, с которым явно не всё ладно. Но я не спешу сдвинуться с места, продолжая смотреть в одну точку и всё еще чувствовать на себе этот морозящий взгляд, проникающий в самое нутро и оставляющий свежие шрамы поверх тех, давно заживших, памятных. — Вы ненавидите меня? — рождается на языке само собой единственное подходящее сравнение, наверно, рефлекторно, но уже в следующую секунду становится понятно, что мне крайне необходим ответ на этот вопрос. — Ты еще здесь? И с чего вопросы такие? — уже с отчетливым раздражением произносит капрал, понимая, что такими темпами мы вряд ли чего-то добьемся. — Все ненавидят меня из-за того, что я убийца, — последнее слово слишком резко режет слух, но я не боюсь его произнести, не боюсь называть вещи своими именами. — Ведь я действительно это делала, а большинство трупов даже не нашли, и руки мои измазаны кровью каждого, по локоть и насквозь. И только не говорите, что Вы об этом не думали. Не говорите, что Вы не думаете об этом каждый раз, когда смотрите на меня. Мои глаза дырявят пол отчужденным взглядом, я не решаюсь поднять их на внезапно обернувшегося капрала, не решаюсь вновь найти тот взгляд и ощутить его давящий на сердце груз. Зачем я спросила это, зачем, неужели и правда так хочу услышать эти слова от него, эти слова, сотни раз прозвучавшие в разной тональности, но своего смысла не поменявшие. Мне хочется закрыть себе уши, а лучше вбить в них толстые шурупы, издевательски прокрутив несколько оборотов вручную, чтобы больше никогда не слышать, никогда не чувствовать, как сладкая враждебность льется через край моего терпения. «Хорошая идея. Стоило раньше об этом подумать» — Наверное, ты всё-таки не до конца понимаешь, куда попала, — не ожидая такого заявления, я слегка поднимаю голову, прожигая уставшими глазами вдоль и поперек ровные складки в районе вздымающейся груди, ненароком вспоминая, какие твердые на ощупь эти самые мышцы и как уютно припадать к ним щекой, вслушиваясь в тихое биение. — Разведка — это не скопище солдат-одуванчиков, такие, как правило, за редкими исключениями, обходят это место стороной. Здесь у каждого своё прошлое, одно темнее другого, и придавать этому значение не имеет смысла. Ты сам сделал свой выбор, значит, либо оставь в покое прошлое и сосредоточься на том, чтобы выжить, либо ты покойник. «Оставить прошлое?» Но разве это возможно: вот так просто закрыть глаза на свои прошлые ошибки и принять их, как уже совершенное, и, выходит, не поддающееся никаким изменениям. И самое главное: больше никогда к этому не возвращаться. Так или не так, но вывод понятен: если будешь слишком часто оборачиваться назад, то когда-нибудь свернешь себе шею, и винить в этом стоит только себя. — Что касается тебя, — продолжает капрал, уловив мой возобновившейся интерес. — Мне сейчас наплевать на то, кем ты являлась, мне важно, кем ты являешься, а именно моей подчиненной, не самой выдающейся, я тебе скажу. Так что, хорош уже драму разводить. Тебе дали шанс направить свою силу в правильное русло и, если тебе, конечно, хватит мозгов им воспользоваться, у тебя есть возможность пересмотреть свои взгляды на жизнь. — Значит, Вы не испытываете ко мне ненависти? — не унимаюсь я, и Леви вздыхает, понимая, что вся его поучительная речь стоила всего лишь одного слова, и взгляд его говорит почти напрямую «не дай Бог мне еще раз взяться чему-то тебя поучать, бестолковая ты тупица». «Прошу, скажите, мне нужно это услышать» — Нет, — словно забивая сотый гвоздь в давно державшуюся раму. — Довольна? А теперь марш за работу. Столько времени уже потеряли. — Обещаю, больше ни единого слова! — почти выкрикиваю, неуместно отдавая честь, кажется, не той рукой, и быстро исчезаю в глубине коридоров, не сразу вспоминая правильную дорогу. И только на полпути от уборной, случайно напоровшись на какого-то заблудившегося солдата, обрываю эту дурацкую улыбку, которую молодой парнишка, скорее всего, принял за дьявольский оскал, поэтому так молниеносно шарахнулся в сторону, подумав, что увидел лохматое приведение с раскоряженной щеткой вместо правой руки. «Наверное, видок у меня тот еще. Лучше мне в зеркало вообще не смотреться» Я потеряла счет времени уже на тридцатой секунде нашего с капралом обоюдного молчания, прерывающегося лишь сухими репликами и новыми приказами, быстро вылетающими из головы. Но, если честно, мне не хотелось больше ни о чем говорить, разве что слушать этот терпкий, словно прокуренный, голос, но Леви обычно немногословен и я не из хороших слушателей. И работа пошла как по маслу, хотя «по маслу» — это громко сказано, ведь главным камнем преткновения и общих задержек, конечно же, была я и моя невнимательность, суетливость и физическая слабость. Но Леви лишь уставше качал головой и в который раз с терпением, легким занудством и порой обидными подколками объяснял, как правильно чистить ту или иную поверхность, не оставляя на ней царапин и не сдирая верхний слой ко всем чертям, за что я была ему очень благодарна. Когда все стены и потолок были отдраены, окно блестело зеркальной чистотой, старый рукомойник получил второе дыхание, а пол напоминал свежевыстеленный — дело было сделано, а я, окончательно растрепанная и выжатая как лимон, наконец, смогла вздохнуть с облегчением. Со двора мне игриво подмигнуло несколько загорающихся звезд, вещающих о наступлении ночи, и я с чистой совестью смогла стянуть с ослабевших рук присосавшиеся к коже перчатки и драматично бросить их в ведро, поймав на себе недовольный взгляд не менее измотанного капрала. — Отнесем документы ко мне в кабинет, — сказал он, стянув всевозможные повязки и дав немного сбившемся волосам свободно упасть на потный лоб. Мы разделили собранную мной стопку бумаг на две части, правда, мне досталось всего пару листочков, но жаловаться на дискриминацию не очень-то хотелось. Уже подходя к кабинету капрала, я подумала, что неплохо было бы принять душ и смыть с себя всю собравшуюся за день грязь, но перспектива куда-то идти и что-то делать совсем не показалась заманчивой. «Нужно отдохнуть хоть немного. Всё равно до утра не засну, а даже если смогу, то ненадолго» Нет, лучше пускай голова кружится, но снова попасть в плен своих кошмаров, из которых без посторонней помощи никак не выбраться, я не желаю. Просижу всю ночь — подумаешь, и похуже бывало. «Ну вот опять заладила. А потом будешь локти кусать» — На сегодня всё, — сложив документы на отдельной полке и поставив на пол тот самый ящик с медикаментами, который я так и не удосужилась нормально спрятать, и который в скором времени стал нашей «неожиданной» находкой, Леви, запалив почти выжженную до основания свечу, поворачивается ко мне. — Можешь быть свободна. Матрас тебе выдадут завтра, думаю, перекантуешься ночку как-нибудь. — А Вы не собираетесь спать? — спрашиваю я, двумя пальцами распуская давно покосившийся хвостик и чувствуя явные колтуны на затылке. — У Вас еще остались какие-то дела? — Тебя это не должно волновать, — отрезает капрал, садясь на стол. — Я приказал тебе идти в свою комнату и спать. Что из этого тебе не понятно? — Я не могу спать. Мне снятся кошмары, — произношу, сама не зная, почему решаюсь на такое откровение. — Вы так здорово помогли мне с уборкой, без Вас я бы и за неделю не разгребла этот бардак. Так позвольте мне тоже помочь Вам, ведь я всё равно не засну, а так хоть польза будет. И я не понимаю, что на меня находит и зачем я склоняюсь над столом, упираясь распухшими пальцами в холодное дерево, и пытаюсь приблизиться, но не пересекаю положенную дистанцию. — Прошу, просто дайте мне документы, которые нужно рассортировать по датам или переписать, и Вы даже не заметите меня, обещаю, не услышите ни единого глупого вопроса, — я делаю глубокий вдох и шаг назад, понимая, что позволила себе лишнего, но капрал, кажется, совсем не удивлен увиденным. «Привык уже. И что же?» — Так говоришь, как будто я у тебя работу из рук зубами вырываю, — тихий вздох, и внушительная стопка уже красуется перед моим носом. — Вон стул, вон ручка, вон расчерченные листы. Можешь приступать. — Спасибо, — я жмусь, как дурочка, которой только что приклеили на спину бумажку с обидным ругательством, а она не замечает, радуется. «Очень на меня похоже» Уже приступив к работе и выводя немного корявые буквы рядом с не менее косыми числами, я не могу отделаться от странного чувства, то и дело бросающего в жар, а потом опять — в холод. «Я провела с ним так много времени», — нет, мы и раньше с капралом засиживались допоздна, но теперь это другое, здесь больше не фигурировала формальность, обязывающая находиться в обществе друг друга. Это были просто мы, и в этом мире, созданном нами на небольшой промежуток времени, не было больше никого, абсолютно, и это, черт, было настолько прекрасно, что я, наверное, разгромила бы весь штаб, лишь бы еще раз пережить этот день и окунуться в то умиротворение и такое живое, человеческое счастье, которое я еще не знала и не чувствовала. И сейчас это тоже происходит: он так рядом и он ничего не требует, не зацикливается на каких-то неприятных моментах, а просто делает свое дело, просто продолжает жить. «Я тоже очень хотела бы принять такую жизнь. Я хотела бы жить этим днем, ну и пусть ему приходит конец» Моя голова, напоминающая чугунный котел, клонится вбок, облокачиваясь на тыльную сторону ладони и превращая ее в мягкую перьевую подушку, а глаза своевольно закрываются, поглощая в темноту этот чудесный мир, созданный лишь иллюзиями и таким желанным бредом. — Ну что, помощница, ненадолго же тебя хватило, — я хочу отозваться на осуждающий меня голос и сказать, что это неправда, но не могу даже пошевелиться. Лишь слушаю тихие шаги, которые то приближаются, то отдаляются, и вдруг чувствую сквозь бархатную пелену, как что-то мягкое и теплое накрывает мои плечи, окончательно заставляя поверить в волнительную сказку снов. «Что ж, спокойной ночи»