Береги свои крылья

Мне снится замершее небо под коркой талого льда, что вот-вот обрушится прямо на голову, неуместно ломая мои хрупкие кости и пуская яркие капли, отчетливо выделяющиеся алым сиянием на невинно белом снегу. Мне снится, как братик тушит сигареты о мои сгорбленные плечи, ловко сжимая в пальцах выкуренные бычки, а после целует где-то рядом, влажно и наспех, словно прося прощения у моей обожженной души. Дым легко проникает в моё израненное тело, приятно щекочет легкие, обезболивает и становится необыкновенно сладким, напоминая жидкий мед или расплавленный сахар. Помнится, я любила, когда люди относились ко мне с жестокостью. Мне снится тонкое лезвие, что дрожит в моих руках, но всё равно продолжает резать худое запястье, криво и неуверенно, недостаточно глубоко. Неровный контур замкнутого круга рвется наполовину, и я почти делаю вдох, почти задыхаюсь, почти перестаю дышать. Помнится, я любила причинять себе боль. Или мне это тоже приснилось? В какой момент мой сон перешел черту и стал реальностью, моим кошмаром наяву, моей пересеченной гранью? И, что важнее, в какой момент я впервые подумала, что мне этого мало? Мало, как будто руки, сжимающие мою шею, в одну секунду перестали держать и сломались с диким хрустом, неприятным для слуха, но таким долгожданным; как будто боль моя впиталась в вены и стала чем-то привычным, недостаточным и необходимым, словно приторный кислород, но только по рецепту, по маленьким порциям. И, может, я придумала, что меня так тянет в эту бездну, и я иду послушно, держа за руку человека, с которым хоть в огонь, хоть в воду. Вот только я умру быстрее, чем пламя расплавит мои кости, а вода наполнит легкие, разорвав их понарошку, вот только я уже почти не дышу, спасаясь редкими вдохами. Надолго ли? Обжигающий луч солнца всё сильней пропечатывается на моей щеке, угрожая оставить внушительный ожог на самом видном месте, и я, спросонья приняв это за весьма реалистичный исход, переворачиваю голову на другой бок, подставляя солнцу свой лохматый затылок. И, немного проснувшись после небольшой встряски, нехотя открываю заспанные глаза, не сразу понимая, где нахожусь и почему в полуметре от меня сидит капрал и сосредоточенно что-то пишет, не обращая внимания на моё внезапное пробуждение. «Неужели, я и правда уснула в его кабинете?» Неохотно выпрямляю затекшую шею, стараясь издавать как можно меньше подозрительных звуков, поворачиваю голову из стороны в сторону, чтобы хоть как-то смягчить спрятавшуюся боль в занемевших позвонках, и сильнее натягиваю на плечи мягкое покрывало с мелкими катышками, наслаждаясь его уютом и теплом. Приятные воспоминания, немного сумбурные и помятые после долгой ночи полноценного сна, заставляют меня улыбнуться и поерзать на неудобном стуле. «Мне ведь это точно не приснилось?» Кажется, прошла целая вечность, и чувства заметно притупились, да и человек, сидящий напротив меня, до сих пор не говорит ни слова, как будто слишком увлечен своей работой или просто не считает необходимым подарить мне свой драгоценный взгляд. И пожалуйста, а мне своего не жалко, если позволите, капрал, я так люблю наблюдать за Вами, когда Вы этого не замечаете. За тем, как Вы, найдя какую-нибудь ошибку в только что написанном, ругаетесь про себя, морща лоб и сжимая и без того тонкие губы, как, не глядя, отпиваете из давно опустевшей чашки и морщитесь, нечаянно проглотив оставшуюся на дне заварку. Тянетесь к новому листку и щуритесь от надоедливого солнца, что светит прямо в глаза и не дает нормально писать, аккуратно выводите ровные буквы, следя на тем, чтобы не смазать уже готовые в одну большую чернильную кляксу. И тишина является неотъемлемым дополнением, одной из основных частей, только и слышны быстрые движения ручки по бумаге, спокойное дыхание, кажется, одно на двоих, и шум безумного ветра, что стучится в окно, желая пробраться сюда и устроить масштабный переполох. — Леви, а Вы никогда не думали сбежать отсюда? — мой голос нарушает негласное правило, но я не могу больше молчать, не могу притворяться, что меня здесь нет. — Если это то, что ты задумала, то не стоило так открыто на это намекать, — отвечает мне капрал сразу же, всё еще не поворачиваясь, но наверняка прослеживая каждое моё движение с самого начала, контролируя, словно приручая воздушно-капельно. — Было бы куда бежать, давно бы уже это сделала, — и вновь нелепая откровенность, так и тянет меня поделиться с кем-нибудь чем-то личным, давно давящим на сердце. — Я имею в виду не штаб. Я имею в виду весь этот мир разведки и вечной смерти, следующей по пятам год за годом. Знаете, когда я впервые поняла, куда действительно попала, мне первым же делом захотелось отгородиться от всей правды, просто поверить в то, что меня это касается меньше всего. И сразу стало ясно, что пытаться пробовать положить этому конец не получится, и я вряд ли вообще застану этот самый конец или сыграю важную роль в его наступлении. Но почему-то мне кажется, как будто я уже никогда не смогу повернуть назад, как будто я несу ответственность за то, что всё знаю и принимаю в этом участие. Ответственность не перед кем-то — перед самой собой. Я вдруг замолкаю, прикусывая губу нечаянно или всё-таки нарочно, поднимаю ускользнувший куда-то в сторону взгляд и, неожиданно встретившийся глазами с отвлекшимся от документов капралом, тихо радуюсь его вниманию, как малое дитя, получившее удовлетворительный кивок от родителей. — Тебя всегда по утрам на философские речи тянет? — говорит быстро и немного невнятно, не давая до конца распробовать этот дурманящий тембр и понять всё же, что он несет: немое согласие или же внеурочный упрек. — Наверно, меня вдохновляет Ваше общество, — отзываюсь, всё сильнее кутаясь в мягкое покрывало, словно в надежную броню от холода и собственный грязных мыслей. — Не думала, что когда-нибудь встречу рассвет вместе с Вами, в Вашем же кабинете, под Вашим же покрывалом. Давно я так не высыпалась, наверно, с того раза, когда случайно отключилась в Вашем плаще после инцидента с братиком. Вы тогда меня здорово выручили, но это я, кажется, уже говорила. И слова мои льются как-то по-особенному мягко, совсем непринужденно, как будто я разговариваю сама с собой в пустой комнате, поддавшись внезапному порыву обострившейся болезни. Так тепло-тепло, что хочется запечатлить на фотопленке это мимолетное чувство, навсегда оставить черно-белый снимок в кармашке у груди и доставать в тяжелые времена, чтобы вновь вспомнить, как оно было. «Как оно сейчас?» — Вообще-то, я не разрешал тебе засыпать у себя в кабинете, — произносит капрал без тени едкой злобы, но с понятным недовольством. Ясное дело: не помогла ничем, так еще и задремала прямо на рабочем столе, обрекая этим на свою незавидную компанию на целую ночь. «Но всё-таки…» — Вы ведь не разбудили меня, — договариваю вслух крутящийся не первую минуту в голове вопрос и отчего-то стремительно краснею, еле выговаривая последнее, но самое важное. — Почему же? И мне правда хочется узнать ответ: что же это, черт возьми, происходит, и почему я преспокойно сплю в кабинете своего начальника прямо перед его носом и еще, кстати, перед горой непроверенных бумаг, мной же выпрошенных и мне же порученных. У меня нет к себе ни единой капли жалости, тогда откуда она у Вас, капрал, или это не жалость вовсе? «А что? Что же?» — От тебя одна морока, а так хоть знаю, что ты не разгуливаешь ночью по штабу в поисках приключений на свою пятую точку, — а ответ до ужаса примитивен, слишком прост и настолько ожидаем, что я, не в силах сдержать накипевшую за несколько томительных секунд досаду, тихо смеюсь невпопад и закрываю сжатыми в кулак ладонями с натянутым на них покрывалом свой неприличный румянец. — Одна морока, значит, — мои мысли — спутанные пряди, лезущие в глаза и оттеняющий согревающий свет, а руки — вечные ледышки в перчатках из стеклянного инея. Отчаянно хочется согреться, но в то же время страшно к кому-то прикоснуться, хочется закрыть глаза и больше никогда не смеяться, только не по таким пустякам, нет, нет… Это мерзко. Всё закончилось на отстриженных под корень волосах и обещании зашить мой рот намертво тонкой проволкой, что используется для сплетения ограждающих сеток. «Что ты делаешь, глупая?» Внутри что-то истошно кричит и противится, царапает небрежно острыми когтями воспаленные бронхи, заставляя замолчать и потухнуть, заставляя пожалеть. Ха-ха, все-таки я такая слабая. И это не минус и, конечно, не плюс, простой факт, не обоснованный доказательствами, но имеющий твёрдую почву из сотни «но». Слабость моя в её же внушении, и пока я делаю это, пока я убеждаю себя, что мне еще есть куда расти, есть к чему стремиться и за что бороться, жизнь не покидает меня, но и не балует, ссылаясь на ту же беспомощность. Вот такой вот замкнутый круг, и посреди него теплиться моя крохотная надежда завершить этот непроходимый этап и начать заново, но уже с чистого листа, не забирая с собой в охапку прошлые переживания. И эта надежда поселилась там совсем недавно, эту надежду подарили мне Вы, капрал, ровно в тот момент, когда поверили в меня и мои силы, когда дали мне самой поверить в себя и не опустить руки. Вы мне стали ближе собственных мыслей, хоть мне и не понять Вас никогда в силу своей крайней испорченности и чрезмерной глупости, но всё же так сильно хотелось попробовать. Не потому ли, что мой разум и порой нетрезвый взгляд увидел в Вас своё отражение, пусть размытое, но такое навязчивое, не фальшивое? И с каждым разом тянуло всё лучше и лучше его разглядеть, удостовериться и разбиться на части, оторвав от себя тяжкий груз, стать кем-то другим. «Кем-то, похожим на Вас» Но мне никогда не занять Ваше место, не стать на ступеньку выше, не посмотреть свысока с игривой улыбкой на окаменевшем лице, ведь это не то, что мне предназначено, не то, где мне положено находиться. Ведь моё место — рядом с Вами, и пускай Вы думаете, что оно по праву может принадлежать лишь костлявой смерти, но, когда в моих руках острое оружие, будь то нож для разделки мяса или специализированный клинок, я и есть сама смерть, с виду безобидная, а на деле — беспощадная и по-детски неразборчивая в своих жертвах. И только Вы можете меня приструнить, только Вы можете показать мне правильный путь и позволить раскрыть свой потенциал полностью, направить свою силу туда, куда нужно. Я пойду за Вами, и это будет мой осознанный выбор, это будет моё первое решение в новой жизни, осталось только завершить начатое, сделать последний шаг к пугающей бездне и прыгнуть в нее, не думая, не позволяя себе опомниться и отступить назад. И мне не нужно, чтобы Вы протягивали мне руку, на этот раз либо я взлечу сама, либо разобьюсь, другого выхода не будет. «Я справлюсь, я просто обязана справиться» Полная решимости, я встаю со стула и суетливо складываю покрывало в ровный квадрат, старательно выпрямляя соскальзывающие углы и сглаживая сбившиеся складки. Наконец, вспоминаю о том, что неплохо было бы посмотреть, сколько времени, и, прищурившись незаметно для себя, вглядываюсь в циферблат настенных часов, не с первого раза высчитывая необходимые числа. Пять часов двадцать четыре минуты, ровно в шесть запланировано последнее собрание перед операцией. Нужно обязательно успеть сходить в душ и привести себя в порядок, заточить свой ножик и еще раз перевязать больную руку, которая, кстати, напоминает о себе значительно реже. «И всё-таки чудо случилось, хоть и не глобальное, но так тоже сойдет» А Леви следит за мной, смотрит не так, как несколько минут назад — слишком пристально, как будто хочет что-то сказать, но считает, что я и так обязана догадаться. И я догадываюсь, нет, я, правда, слышу эти беззвучные колебания, давящие на уши, словно едва приглушенный крик. — Разрешите идти? — произношу, позволяя себе последний раз посмотреть на него, и быстро опускаю взгляд, всё еще прокручивая в голове один и тот же образ, словно заевшую пластинку, остановившуюся на самой приятной мелодии. — Я не отменял своего приказа о том, что ты можешь быть свободна, — отвечает мне капрал, шурша какими-то бумагами, словно специально вытравливая приевшуюся слуху тишину. — Ты сама пожелала остаться, хотя могла уйти в любой момент. Я делаю вид, что не замечаю ту вопросительную интонацию, с которой Леви выводит последнее предложение, как бы намекая, что мне не помешало бы объяснить свой необдуманный поступок, делаю вид, что я действительно тороплюсь, хотя так оно и есть. Но всё-таки не могу уйти просто так, наступив на одни и те же грабли в сотый раз, не могу уйти просто так и понимаю это только сейчас, но всё лучше, чем никогда. — Леви, — я замираю у самого выхода и заношу ладонь над дверной ручкой, блестящей металлическим холодом, словно готовлюсь в случае осечки сбежать, как последняя трусиха. — Так уж получается, что люди, которые стали дороги мне, умирают быстрее, чем успевают узнать об этом. И я не берусь утверждать, что в этом нет моей вины. Даже наоборот. Слова даются мне с трудом, я не сразу подбираю правильные, не сразу нахожу, что действительно хочу сказать. — Я хочу, чтобы Вы знали: Вы стали очень дороги мне за время, что мы провели вместе. Спасибо Вам за это, — и, только уловив первые проблески ответной реакции, машинально дергаю за ручку внезапно ожившими пальцами, мгновенно оказываюсь за пределами душного кабинета и, шумно прислонившись спиной к шершавой двери, делаю резкий вдох и тут же — болезненный выдох. И понимайте меня, как хотите, и наказывайте тоже, как пожелаете, Леви, но я не заберу свои слова обратно. Ведь я, правда, рада, что встретила Вас, просто примите мою благодарность и ничего не отвечайте. И только, наконец, сумев расслабиться под горячим душем и понемногу оттаивая в объятьях мутноватой воды, я понимаю: мне всё-таки хотелось бы узнать его ответ. Я хорошо помню, как в первый раз убила человека, в первый раз взяла в руки нож и использовала его на живой плоти еще живого человека. Кажется, именно с этого всё и началось. Мой звездный дебют и бесплатный билет в один конец, и повернуть назад уже никогда не получится, так же, как и пытаться пойти против. Но сегодня я убью в последний раз, или в предпоследний, если считать остатки человеческого внутри себя, но это уже не важно. Мне просто нужно снова сделать это, как и раньше, не думая и не сомневаясь, не половиня себя, чтобы потом решить, что же выбрать и стоит ли вообще делать этот бессмысленный выбор. Я не часть от чего-то, не проценты от целого, не забытый отголосок чьих-то несбывшихся ожиданий, так и не оправданных и явно завышенных. Мне бы только вновь не оглянуться назад и не подумать, что я всё придумала: эти серые глаза под стать моим угрюмым мыслям и десятки прикосновений, которые отчаянно хочется пересчитать по пальцам. «Леви, ведь я Вас не выдумала?» — Занять свои позиции, — я слышу приказ и делаю так, как велят, уже на автомате, и сколько же раз именно это и губило меня, но я не замечала, потому что «думать своей головой» не входило в простую команду. Возьми нож и вырежи им сердце вон того человека, он еще дышит, но ты не волнуйся. Это ненадолго. Не двигайся, пока твоё тело будет мучить тонкий скальпель, пока он будет вырезать на тебе узоры, словно ты — бумажка под трафарет, чистое полотно для начинающего художника. Не смей кричать. Замолчи. Тебя никто не слушает, ты понимаешь? «Неправда» Мне не нужна целая аудитория, чтобы быть услышанной. Мне достаточно того, что меня слушаешь ты. Ты ведь слышишь сейчас, братик? Слышишь, как неестественно быстро и рвано колотится моё сердце, почти повторяя твоё прерывистое биение, замедляющееся с каждой секундой? Чувствуешь, как меня трясет от волнения и закипающей злости, так сильно, что я не могу вымолвить ни слова, до скрипа сжимая зубы и мучая неокрепшие пальцы в надежде, что боль поможет мне избавить от мешающих эмоций? Ты ведь говорил «ты не можешь ничего чувствовать», разве нет? «Прости, но это всё-таки не так, иначе меня здесь и вовсе бы не было» На просевшей крыше холодно и неуютно, но обзор открывается отличный, несмотря на дальнее расположение, так что можно и потерпеть. Рядом со мной еще несколько незнакомых до этого дня солдат сосредоточенно таращатся в одну точку, боковым зрением держа меня на мушке, хотя такого приказа отдано не было, по крайней мере, при мне. «Не волнуйтесь так» Вы не успеете среагировать и остановить меня, даже если глаз не сведете, потому что я знаю своё дело, и даже моё теперешнее подозрительное состояние играет мне на руку: сейчас я способна на что угодно ради достижения своей цели, осталось только дождаться нашего главного гостя и устроить ему подобающий прием. И, словно назло моей коварной нетерпеливости, Эрен, какой-то на вид хилый парнишка и та самая черноволосая девчонка, с которой мне довелось встретиться во время прошедшей вылазки, появляются на горизонте в компании еще одной девушки с форменной эмблемой Городского патруля на спине. Как назло, у меня не выходит досконально разглядеть ее из-за приличного расстояния, да еще и поворачивается она ко мне спиной, останавливаясь у входа в свою же ловушку и, похоже, даже не думая делать решающий шаг, словно догадывается о чем-то, словно поняла всё с самого начала. «Это провал» Да, план, конечно, совсем никудышный, даже сам Эрвин не полностью уверен в его эффективности и вообще необходимости этой операции, ведь точно не известно, того ли все так усердно пытаются заманить в ненадежный капкан. «Или всё-таки того?» Шанс, что наша красавица добровольно спустится в приготовленный специально для нее подземный переход стремительно ускользает в минус, а мой недавно заточенный ножик, спрятанный под чистым бинтом и свободным рукавом куртки, грубо проникает под кожу недалеко от пролегающих вен, оставляя внушительную царапину. Ха-ха, это она, по-другому и быть не может. Вот дура же, не могла подыграть что ли, раз догадалась уже, или это оно самое? «Момент раскаянья?» Готова попросить прощение за все свои прегрешения и расплакаться напоказ бесчувственным зрителям? Или хочет устроить последнюю бойню в надежде сбежать? «Но, черт, куда же ты побежишь?» Ведь этот мир — клетка, ты была в ней рождена, она удерживает, но в то же время и защищает, и спорить с этим бессмысленно. Так что лучше выбирай первое, давай же, поплачь, я хочу увидеть, как ты сдашься, упадешь на колени и закроешь ладонями распухающие от слез глаза, отвернешься и станешь кричать что-то о том, какая ты слабая и что выбора у тебя совсем и не было, и вообще это всё он виноват, этот жестокий мир, за то, что ломает тебя день ото дня, не давая ни одной заслуженной передышки. «Ха-ха, кажется, именно в этом я и убеждала себя. Что ж, будет забавно послушать это от кого-нибудь другого» И вдруг она начинает смеяться. Так громко и неожиданно, что я от удивления машинально отдергиваюсь назад в унисон с не менее озадаченными солдатами рядом с собой. Задорный смешок, постепенно переходящий в жалкую пародию на непоколебимую уверенность, вырывает из меня ответный оскал, руки-ледышки сжимаются медленно в неуклюжие кулаки, и мне кажется, будто лед, втесавшийся в распаленные кости, не выдерживает и хрустит, не принимая таких неосторожных движений. И я почти чувствую эту фантомную боль, нарочно довожу ее до максимума и, пользуясь ступором своих «надзирателей», срываюсь с места, за пару молниеносных манёвров оказываясь в нескольких метрах от своей цели. Но, кажется, меня замечают не сразу, если не считать шокированного взгляда окончательно растерянного Эрена, и я не придумываю ничего лучшего, как просто позвать ее по имени: — Эй, тварь.