Береги свои крылья

Ты подержи меня еще совсем немного, Я научусь молиться не тебе — я научусь молиться богу, Я научусь взлетать сама и выбирать свой верный путь. Ты подержи меня еще, Пожалуйста, Чуть-чуть.

Я считаю своё учащенное сердцебиение, сбиваясь на каждом ударе и упорно начиная заново, считаю огненные капли, быстро стекающие вниз по неосознанно застывшим от бешеного напряжения скрюченным пальцам. Алая краска отбивается о потрескавшуюся плитку у моих ног, растекается в маленькие кляксы, заполняя своим приторно-горчащим запахом всё окружающее пространство. Проходит секунда, но и столько ждать я не намерена. «Хватит с меня» Мои нервы напоминают мне натянутые струны, что рвутся одна за одной на неисправном инструменте, а я так и не могу научиться играть даже простейшую мелодию, выдавая лишь противный писк и ни на что негодный скрежет. Разве мне раньше пришло бы в голову, что я так сильно могу желать смерти кому-то, кроме себя, ненавидеть и злиться, словно неуправляемая маньячка, пляшущая у своей жертвы и смакующая каждое мгновение? Это странное чувство, заполняющее собой мою внутреннюю пустоту и заставляющее ощущать себя невыносимо живой, растапливает весь скопившийся внутри холод и поджигает меня, как облитую воском спичку, случайно брошенную в море керосина. — Чего? — подаёт голос ошарашенная моими резкими словами девушка, вполоборота поглядывая на меня из-за закрывающих глаза прядей выбеленных волос. Она поворачивается ко мне полностью, давая разглядеть себя, как следует, и застывает на месте, стирая малейшие признаки былого веселья со своего бледного личика. — Подожди, я тебя знаю, — произносит, заметно напрягаясь и слегка прищуриваясь, как бы изучая меня, приглядываясь. — Ты та самая преступница, убившая половину бойцов королевской стражи и сосланная в разведку по решению суда. — Верно, — отзывая я, едва напрягая голосовые связки. — И сегодня я пришла за тобой. Животный азарт, дикий и неконтролируемый, просыпается во мне после долгих лет спячки, словно перерождается из собранных воедино сгустков неугасающей боли, и я сама не понимаю, как дьявольский оскал рождается на моих опухших губах, заставляя стоящую передо мной девушку рефлекторно податься назад от такой отвратительной картины. — Кая, что ты делаешь? — голос Эрена остро режет мой обострившийся слух, но я игнорирую любую помеху, что может не дать мне подольше остаться в этом одурманивающем состоянии. — Эрен, извини, но не мог бы ты, пожалуйста, закрыть рот, — говорю, даже не поворачиваясь к нему, продолжая смотреть, словно помешавшаяся, в эти безумно манящие металлически глазки, отчаянно рисуя поверх кровавые брызги. — Мне так нравятся твои глаза, — продолжаю, непринужденно склоняя голову вбок. — Они словно переплавленный алюминий, неумело залитый в формочки воспаленных зрачков, словно некачественная подделка под ясное небо после раскатистого грома и проливного дождя. Расслабляю посиневшую ладонь и неспешно протягиваю ее к недосягаемому предмету своего обожания. — Я хочу сжать их в своих пальцах и навсегда стереть этот гнусный цвет с лица земли, — вновь сжимаю кулак, на этот раз медленно загибая каждый палец и наслаждаясь гробовой тишиной, прерывающейся лишь моим голосом. — Не переживай, можешь мне довериться, я делаю это не в первый раз. Конечно же, разве возможно вообще выкинуть из памяти то отвратное зрелище и противоречивое ощущение, когда еще теплые глазные яблоки послушно поддаются твоему настойчивому давлению и хаотично растекаются по пальцам липкой и горячей на ощупь слизью. Братику так нравилось смотреть, как я проделывала эти нехитрые и по-своему изящные движения: нарочно медленно изучала своими шершавыми подушечками внутреннюю поверхность кровоточащих и сильно слезящихся глазниц, аккуратно, словно выполняя ювелирную работу, где нельзя спешить и торопиться, выдергивала скользкие шарики в свою ладошку и превращала их в сплошное месиво. И сейчас мне почему-то как никогда хочется вновь это повторить. — Ты безумна, — еле выдавливает из себя девушка, уверенно держа свой взгляд, но явно борясь с собой, заглушая паническое недоумение происходящим. «Только сейчас это поняла? А до тебя долго доходит» — Правда? — я опускаю руку и выдыхаю из себя всю оставшуюся насмешку и игривость, переводя взгляд себе под ноги, туда, где уже успела образоваться маленькая лужица из моей еще не сгустившейся крови на месте недавнего глубокого пореза. — Четыре дня назад я перерезала горло своему родному братику — единственному человеку, который готов был стать на мою сторону, что бы я ни совершила. Скажи, я имею права немного сойти с ума? Я не хочу произносить эти слова снова, в сотый раз прокручивать в голове одно и то же, почти доводя свои чувства до болевого шока, но, только начав, уже не могу остановиться, не могу заставить себя замолчать. Поднимаю свой взгляд, вновь приковываясь к остекленевшим голубым глазам, блестящим равнодушием на грани непроходимой истерики, и, превозмогая внезапное желание разрыдаться на ровном месте или ляпнуть что-нибудь ужасно личное, говорю, уже не сдерживая поток давно рвущихся наружу мыслей. — Это ты во всём виновата. Из-за тебя мне пришлось сделать такое, собственными руками убить того, ради кого я готова была пойти на что угодно! — сжимаю зубы до скрипучей боли, с каждой секундой повышая голос на несколько обрывающихся тонов и выдавливая из себя яростный крик, наполненный негодованием и неумолимым отчаяньем. — Как ты посмела отобрать его у меня?! Моё распаленное тело встречает накатывающую дрожь с распростертыми объятиями, позволяет ей сковать меня и проникнуть в каждую клеточку, заставляя трястись от злости, терять над собой контроль. В горле пересыхает, руки становятся ватными и непослушными, словно кто-то неуклюже плавит их на медленном огне, а после жестко выкручивает, придавая самую изощренную форму размякшим и медленно застывающим пальцам. Я напоминаю себе избалованного ребенка, у которого отобрали любимую мягкую игрушку и прямо на глазах у впечатлительной крохи разорвали на мелкие кусочки, безжалостно вспороли острыми ножницами мягкое брюшко и вытряхнули на пол всё содержимое. «Вот только братик живой. Но его постигла та же участь» Мой милый братик улыбается мне через мутное стекло моих размытых воспоминаний, что уже успели покрыться мелкими трещинами, искажающими постепенно исчезающую картину. И я не верю, нет, просто не хочу верить в то, что больше никогда не увижу эту улыбку наяву, не смогу ощутить то трепетное чувство, когда весь мир умещается в одном лишь карие цвете, когда всё вокруг перестает что-то значить и превращается в пыль, напоминая неустойчивый замок из сыпучего песка. «Я всё время думала, что это ты держишь меня, не желая отпускать от себя ни на шаг» Но теперь я, кажется, поняла, и мне хочется закричать во всё горло, лишь бы только ты услышал меня, лишь бы только ты понял, как сильно мне это нужно. Я не готова, братик. Я не готова тебя отпустить. «Прости» Тихий голос, слегка прокуренный и проникающий в самые темные уголки моего умирающего в бешеной агонии сердца, взывает к себе, словно потайной шепот с самых глубин преисподней, тянет в бездну и топит в собственной крови, медленно и до жути осторожно. И я тону в этот самый момент, не могу избавиться от ощущения, будто что-то мокрое и скользкое покрывает мою кожу, ползет по щиколоткам, издевательски бережно обнимает бедра и врастает в грудную клетку невидимыми нитями, обвивая кости и пронизывая насквозь каждый воспаленный орган. Ледяные пальцы нежно прикасаются к моим, обессиленным и пылающим, аккуратно зажимают их в крепком кулаке и забирают на себя мою неподдающуюся никакому воздействию дрожь, что вдруг перестает терзать меня, отступает так быстро и непринужденно, словно ее никогда и не было. Легкое дыхание ловко забирается под ворот моей тонкой блузки, пробегает мурашками по оголенной шее и оседает приятным холодком где-то под легкими, позволяя мне выдохнуть из себя раскаленную до предела ярость и впустить леденящее душу спокойствие. «Ты снова со мной, верно?» Нет, не так, мы до сих пор были неразлучны. Как и всегда. «Так и должно быть» Я чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела, чувствую его сводящий с ума взгляд и дурманящий разум аромат, словно наши тела неспешно сливаются в одно целое, становятся чем-то единым, бесформенным, полноценным. И это секундное помутнение, бредовая галлюцинация, настойчиво внушающая мне, будто кто-то стоит за моей спиной, кто-то, кому я могу безоговорочно доверять, заставляет меня вдруг осознать тот неприятный осадок полного одиночества, что уже успел выпасть в моей загрязнённой душе, впитаться в нее, освоиться. «Не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня одну» — Вот значит как, — отзывается голубоглазая на мою эмоциональную реплику, явно подмечая мгновенные изменения в моём нестабильно агрессивном поведении. — Значит, ты не будешь против, если я избавлю тебя от душевных мук и побыстрее отправлю к любимому братику? «Вот дрянь» Можешь больше не пытаться подлить масла в огонь, таким образом желая вывести меня из себя еще сильнее, довести колкими фразами до крайней степени неадекватности и ослабить мою и без того сошедшую на нет бдительность, я не поведусь на это снова. «Хотя бы в этот раз стоит прислушаться к себе» И я слушаю, как нежный, едва уловимый голос, что-то шепчет мне, перекатываясь по перепонкам бархатистыми и знакомыми нотами, от которых моё тело начинает трепетать от долгожданного предвкушения, словно это происходят на самом деле, словно я могу без каких-либо затруднений перемотать время назад и вновь прослушать когда-то пропущенную мимо ушей запись. Братик говорит мне, посвящая меня в недосягаемые истины и одновременно затачивая покрытый десятками царапин и неровностей ножик: — Злость, ярость — хорошая мотивация, вот только далеко на ней не уедешь. Руки быстро потеют и становятся неуклюжими или, еще лучше, начинают дрожать, что, согласись, может оказаться очень некстати. Да и хорошо оценить ситуацию в таком состоянии не получится, а это уже существенный промах. Уголки моих губ слегка приподнимаются в такт всплывающих в голове слов, и я позволяю себе улыбнуться, по-настоящему радостно и до жути спокойно, словно сейчас совсем ничего не происходит, словно моя жизнь не висит на волоске, который я вот-вот перережу сама. — Ты так ничего и не поняла, — говорю, ловя еще один ошарашенный взгляд прекрасных голубых глаз, на этот раз уже куда более настороженный, и аккуратно передвигаю рукоять припрятанного ножа поближе к своей ладони, чтобы его было удобней схватить и, наконец, использовать по назначению. — Тогда, позволь мне объяснить тебе кое-что. Мой взгляд ползёт по незащищенной шее, что нервно дергается от каждого неосторожного вдоха, но она этого не замечает, слишком пристально смотрит мне в лицо, будто совсем не понимает, почему я вдруг стала такой вежливой и о чем вообще тут толкую с такой серьезностью в омертвевшее-спокойном голосе. — Неужели, после всего произошедшего ты веришь, что существует место похуже этого? — я непринужденно усмехаюсь, еще сильнее сжимая своё незатейливое оружие, рассчитывая на глаз, как лучше замахнуться и поднять руку, согнуть локоть и вывернуть кисть, чтобы всё прошло успешно с первого раза. — Разве тебе никогда не приходило в голову, что мы уже в аду. С самого рождения. Один удар, один единственный, и всё будет кончено, и мне плевать, что будет дальше и как со мной поступят позже. Одна секунда — и я сорвусь вниз, но мне больше не страшно. — Так что, гори. Последние слова срываются с моих губ на выдохе вместе с исчезающей во тьме улыбкой и я, не дожидаясь ответной реакции, замахиваюсь со всех сил, одним резким движением высвобождая давно ждущий своего часа нож, и отправляю его навстречу девушке, секунду замершей в немом оцепенении. Нет, ошибки быть не должно, я не могу промахнуться или дрогнуть в самый ответственный момент, все эти движения, трюки и приёмы были хорошо отточены заранее, доведены до автоматизма, отработаны вплоть до абсурдного фанатизма и мастерства. Тонкое лезвие без проблем справится с нежной кожей в самом незащищенном и уязвимом месте на шее, распорет мышцы, превратит их в ни на что негодные куски мяса, затронет позвонки, добреется до гортани и вскроет ее, как консервную банку. Пара метров — пустяки, всё должно сработать. «Ведь раньше всегда работало» Но что-то выходит из-под контроля. Внезапный яркий свет до боли прожигает мою воспаленную сетчатку, ослепляя и заставляя неосознанно закрыть вспотевшими ладонями глаза, что впускают в себя сотни тонких иголок и начинают ныть от ужасного дискомфорта незначительных ожогов. Неразборчивый шум, взявшийся из ниоткуда, постепенно становится всё громче, забивается в уши мелкими камушками и оглушает, изолирует от всей окружающей неразберихи. Я не успеваю опомниться, как меня вдруг подбрасывает в воздухе, ноги теряют опору, отрываясь от земли, что крошится прямо подо мной, рассыпается, делая меня невесомой и до раздражения беспомощной в этот ограничивающим движения пространстве. Воздух в моих легких стремительно заканчивается, и я перестаю дышать, почему-то не решаясь сделать это, не позволяя себе, словно не заслуживая. «Один вдох — и я сгорю» Так, как горят сырые поленья в только что не на шутку разошедшемся огне, как горит по утру обугленное небо, обнимающее ослепляющее солнце, что медленно продолжает свой привычный восход на недосягаемый пьедестал день ото дня, без остановок и малейшей передышки. Так и я, растерянная до нервной дрожи и невероятно уставшая, бессознательно глотаю густой дым, забивающийся в бронхи смертельным ядом, поджигая себя самым отвратительным способом. Резкая боль, острая и опекающая, рисует тлеющим угольком кривую линию поперек моего живота аккурат под выступающими костяшками когда-то немного неровно сросшихся ребер. И я рефлекторно хватаюсь за горящую огнем рану, тут же пачкая пальцы в стремительно вытекающей алой жиже, мгновенно распахиваю глаза и натыкаюсь на тот самый металлический взгляд в облике совсем другого существа, более устрашающего и превосходящего все человеческие возможности. «Решила переломать меня пополам как использованную спичку?» Страшный рев и знакомое зеленое сияние проносится мимо меня, награждая потокам душащей пыли, и я больше не могу ничего видеть, кроме холодного и такого безжизненного неба, обрушивающегося на голову своими кристально-искуственными волнами, словно желая утопить меня в себе, высосать остатки обглоданной жизни. «Интересно, кто из нас ломается сейчас сильнее?» Я падаю так быстро, что не могу ничего с собой поделать, отчаянно цепляюсь окровавленными ладонями за скользящий сквозь пальцы воздух, пока, в конечном счете, вновь не оказываюсь на земле. Со всего размаху приземляюсь на выступающий козырек крыши, чувствую необнадеживающий хруст и внушительный сдвиг в левом предплечье, скатываюсь вниз на бетонную плитку, сильно ударяясь головой и ломая себе еще что-то, но что, понять уже не получается. Адская боль выворачивает меня наизнанку, превращает моё искалеченное тело в сплошную кровоточащую бляху, словно в меня стреляли без перебоя или били кирзовыми сапогами несколько часов подряд. Я хочу перевернуться на спину, чтобы хоть как-то уменьшить давление на раздробленную к чертям руку, но не получается даже двинуться, и я понимаю, что уже ничего не смогу сделать, не смогу встать и уйти отсюда или хотя бы отползти в сторону и прислониться к стене близлежащего здания, почувствовать опору под изодранной в мясо спиной. Усилившееся кровотечение дарит мне мягкое одеяло из окутывающего тумана, и я обессилено кривлю ничтожную улыбку своими разбитыми губами, выхаркивая свежие сгустки подступающей к горлу крови. «Кто смеется последним? Правильно: тот, кому больше ничего не остается» И в тот момент, когда я уже перестаю что-либо понимать, обезумев от бессилия и невыносимой боли, кто-то приходит ко мне, неспешно переворачивает меня на спину и, едва прикасаясь к поврежденной коже, убирает несколько прилипших прядей с моих щек, зачем-то зачесывая их за уши. Горячие и немного грубые пальцы проверяют пульс на моей шее, и я вдруг ни с того начинаю заходиться в непроходимом кашле, забирающим последние силы и драгоценные минуты. — Всё закончилось, — шепчет мне незнакомец, которого я к сожалению не могу видеть, но всё еще могу чувствовать его испепеляющее тепло. — Женская особь поймана, — его слова по моим ушам — вибрации, но такие приятные, такие знакомые и убаюкивающие. «Леви» Это имя спонтанно приходит в голову, прописывается моим искаженным почерком где-то в темноте, но кому оно принадлежит у меня не получается вспомнить. Как и понять, что он хочет от меня и зачем так туго перетягивает мои ребра чем-то жестким и трещащим по швам, позволяя новой волне мучающих судорог в сотый раз бесцеремонно пройтись по мне, заставить скорчиться в самой неприглядной позе под настойчивыми руками, беспрекословно продолжающими своё дело. «Нет, прошу, просто оставь меня. Прекрати» — Продержись еще немного, — этот голос, он чеканит каждое слово, словно опасается, что оно может прозвучать как-то не так, а движения становятся скорыми под тяжестью нарастающей спешки. — Я отнесу тебя туда, где тебе окажут помощь. Те же ладони осторожно придерживают меня за плечи, скользят по спине, нечаянно затрагивают содранную кожу с выпирающих лопаток и быстро меняют свою траекторию, подхватывают меня под хребет и приподнимают, вызывая этим очередной болезненный спазм, но уже куда более притупленный и щадящий. Я безвольно утыкаюсь носом в чужую грудь, делаю краткий вдох, чувствуя чьё-то изнеживающее тепло, чьё-то нервное дыхание и тихое сердцебиение. И вдруг вспоминаю, кому оно принадлежит, и от счастья не могу сдержать улыбки, а после уже не могу стереть ее со своих замерзающих губ. — Ле-ви, — невнятно и почти неслышно я шепчу его имя по бесформенным слогам, почему-то волнуясь о том, что моя кровь может пропитать его одежду, оставить свои грязные отметины. — Простите. Я Вас… пачкаю. Нет, не это я должна сейчас говорить, мне хочется сказать что-то очень важное, что-то, что говорят именно в таких случаях и именно тем, кому необходимо это услышать. Я открываю рот, но мой голос пропадает, срывается и исчезает в бездонной пропасти, по моим губам стекают багровые струйки, я давлюсь собственной кровью и снова начинаю кашлять, не слыша своего голоса, не чувствуя режущего горло хрипа. И, собрав последние силы, тянусь к нежной коже шеи и оставляю свой кровавый поцелуй, веря в то, что этого будет достаточно для того, чтобы он понял меня. «Вы и так ведь знаете, Леви» Мне не нужны слова, даже если я не могу говорить, даже если я больше никогда не смогу, Вы все равно меня услышите, всё равно поймете, что я хочу сказать. Моё сердце в Ваших руках, моё сердце, уставшее и покалеченное, сейчас бьется так медленно, но до сих пор продолжает безоговорочно, горячо и неустанно любить Вас. И когда оно замирает в моей груди, я, поддавшись долгожданному покою, обмякаю в сжимающих меня руках и безприпятственно приминаю накрывающую волну темноты с привкусом смешавшейся соли и едкой горечи. ____________________________________________________________ Я довела себя до слез, но буду верить, что оно того стоило. Информация на сегодня: впереди ещё 3 главы+эпилог, который выйдет вместе с последней главой, т. е. отдельно его не придётся ждать. Ориентировочные сроки следующей главы: середина-конец декабря, но это ещё не точно. Буду надеяться, что кому-то ещё интересен этот фанф. Прошу, не стесняйтесь, автору очень стыдно и хочется узнать мнение своих читателей/страшно немного/