Береги свои крылья

В своем несчастье одному я рад,

Что ты – мой грех и ты – мой вечный ад.

©Уильям Шекспир "Сонет 141"

Я просыпаюсь посреди глухого леса в объятьях густого векового мха, что устилает собой промерзлую и немного влажную после утренней росы землю и создает мягкую перину под моей затекшей спиной. Восходящее солнце теребит своими алыми сумерками моё помутневшее зрение, гигантские деревья с пышной кроной, виднеющейся недосягаемо высоко, утопают в пугающей туманности бескрайнего неба, и я бессознательно протягиваю к нему свою ладонь, а второй тру слипающиеся веки, прогоняя сонную пелену. Что-то удивляет меня сильнее, чем весьма необычное место моего пробуждения, но сконцентрироваться на какой-нибудь отдельной мысли не удается, как бы я ни старалась. Лишь обрывки слов, несвязные, разбитые на несовместимые между собой слога, вертятся в голове, немеют, тают под первыми яркими лучами и исчезают, не оставляя никакого следа в моей неисправной памяти. «Что случилось со мной? И почему на душе так тепло и спокойно?» Я силюсь подумать еще, неуклюже ворочаюсь на уютной подстилке, и каждое, даже малейшее, движения дается мне с трудом, словно я действительно проспала здесь как минимум часов десять, не двигаясь и, может, даже не дыша. И тут до меня доходит одна странная вещь, что не пришла бы на ум ни одному здравомыслящему человеку, но мне почему-то стало в одночасье страшно, словно какие-то скрытые рефлексы дали о себе знать сию минуту, не предоставляя мне возможности всё осмыслить. «Почему я не чувствую боли? Почему я решила, что обязана ее чувствовать?» Сама не замечаю, как панически оглядываю свои руки, почему-то решая, что с ними должно быть что-то не так, судорожно ощупываю левое запястье и с опаской прикасаюсь к вздрагивающим ребрам. И где-то далеко-далеко, кажется, по ту сторону зеркального небосклона, чувствую краткие отголоски чего-то ноющего, чего-то по-настоящему страшного и живого, что застыло внутри меня, замерло и намертво заледенело. «Я что… умерла?» Эта мысль неожиданно рождается сама собой, но я, всё еще сомневаясь в своих окончательных доводах, прикладываю ладонь к груди и закрываю глаза, вслушиваясь в тихие удары и окружающую пустоту этого отдаленного от людской суеты места. Но ничего не происходит, тишина по-прежнему давит на уши слишком сладко и до безжалостности равнодушно, звуки просыпающегося леса в знакомой интерпретации навевают небывалую тоску, словно я уже была здесь когда-то, слышала то же и дышала этим пропитанным приторными нотками воздухом. Тук-тук. Под грубой тканью форменной куртки почти незаметно отбивает свой ритм моё сердце, спокойно, размеренно, но как-то по-особому легко и неестественно, словно оно бьется не внутри моего тела, словно оно больше не принадлежит мне. Я напрягаюсь, сильнее зажмуриваюсь и что есть мочи впиваюсь в свою грудную клетку, желая удостовериться, отогнать от себя нехорошие мысли и, наконец, вздохнуть с облегчением. Но не успеваю ощутить болезненные царапины: мою подрагивающую ладонь останавливает чья-то большая и теплая, цепкие пальцы переплетаются с моими, образуя неразрывную связь, и это нежное прикосновение, внезапное и такое знакомое, заставляет успокоиться, расслабить трясущуюся кисть, распахнуть глаза и сразу же прищуриться от яркого света. – Ну, хватит уже мучить себя, глупая. Пульс нужно на шее проверять, ты что, забыла совсем? – сонное бормотание у самого уха и ощутимый зевок дают понять, что мне сейчас не показалось, хотя я уже давно привыкла к пугающей реалистичности своих ночных кошмаров и всего тревожащего мою нездоровую психику время от времени. Я, встревожившись не на шутку, поворачиваю голову и замираю, секунду не веря своим глазам, но всё-таки признавая тот факт, как отчаянно мне хочется верить, даже если всё это окажется полнейшим безумием, и я вновь останусь одна в плену своих неразвеявшихся страхов. – Братик… братик, ты спишь? – затаив сбитое дыхание, шепчу одними губами и надеюсь, как маленькая, несмышленая девчонка, которой только и остается, что надеется, с каждым разом отрывая по куску от своей души и отдавая его на благо неустойчивой вере. И он и правда открывает глаза, такие же заспанные и туманные, как, наверное, и мои, зевает еще раз, по-детски небрежно хватая ртом воздух, и фокусирует свой взгляд на мне, тут же наполняя его едва сдержанной радостью. – Да уж, поспишь тут с тобой, – бормоча, произносит он, и мне его голос кажется совсем чужим, совсем не таким, каким я его успела запомнить и сохранить в своих воспоминаниях. «Может, мне всё-таки это снится?» Я смотрю на него, не впервой после нашей последней встречи, которая по определению должна была не повториться, и никак не могу наглядеться, не могу оторваться, боюсь даже моргнуть, только бы это не оказалось секундной иллюзией, а реальность не просочилась так быстро сквозь растворяющуюся сказку моих волшебных снов. Но нет. Дыхание братика отдает наспех разжеванными таблетками от головной боли и немного дешевым спиртным, жар его тела чувствуется через несколько слоев окутывающих нас одежд, темно-карие глаза по-прежнему хранят в себе неисчерпаемый свет крохотного солнца, поселившегося в непостижимой темноте расширенных зрачков. Черты лица, идеально правильные, словно выточенные из драгоценного камня умелым мастером, заново прорисовываются в моей голове поверх тех, размытых и искаженных так сильно, что я почти не узнаю его, моего родного братика, лежащего рядом со мной посреди беспросветной глуши. «Странно, оказывается, забывать, как выглядят самые дорогие люди» И страшно даже осознавать, какая шаткая и неустойчивая штука эта, наша человеческая память, вечно подводит, когда это, казалось бы, невозможно. А что-то, от чего и следовало бы отказаться, как назло, забыть не дает. – Ты чего так смотришь? – братик, заметив мой затянувшийся ступор, по привычке выгибает бровь и улыбается так беззаботно и по-ребячески, словно говоря мне: ну, чего ты, в самом деле, так удивляешься? – Ты что, совсем не рада меня видеть? А мне сейчас и вовсе не до его расспросов, мне хотя бы не сойти с ума от рвущихся наружу чувств, мне хотя бы найти, что сказать, не важно что, любую пришедшую в голову глупость. Взявшиеся из ниоткуда слезы как назло дразнят меня и незаметно наполняют веки, и мне так страшно разреветься сейчас, просто разреветься от досады и точащей изнутри боли, что становится все сильнее и сильнее, словно я выплавлена из стали и могу без каких-либо усилий делать вид, будто мне так легко видеть его, слышать и чувствовать каждой клеточкой своего тела, переживать все это каждый раз. Снова и снова. – Я просто забыла, как ты выглядишь, – еле выговариваю, насильно разрывая плотно сжатые губы и заставляя себя нервно улыбнуться. – Я так скучала, братик. Так сильно. И, уже не в силах контролировать испепеляющий поток нахлынувших эмоций, припадаю к его груди, сворачиваюсь калачиком в сильных руках, мигом обвивших моё подрагивающее тело, и отчаянно хватаюсь за тонкую ткань его выбеленной рубашки, комкаю ее в своих одеревеневших пальцах, словно опасаюсь, что он может раствориться в воздухе в любое мгновение. Но он не исчезает, осторожно гладит меня по спине, по вечно спутанным, разбросанным по плечам волосам и тихо шепчет на ухо что-то неразборчивое и похожее на детскую колыбельную. – Я тоже очень скучал, – словно торопясь, говорит невнятно и целует меня, неугомонно ерзающую по смятой траве, в лохматую макушку, всё крепче и крепче прижимая к себе, будто желая больше никогда не отпускать. – Ну и натворила же ты дел, сестренка. Его пальцы смыкаются у моих выступающих лопаток, нос неуклюже утыкается мне в лоб, немного зарываясь в редкую челку, чем вызывает легкую щекотку, и я, отдаваясь полностью накрывшему мое тело теплу, улыбаюсь сквозь слезы и рассыпающуюся тревогу этому простому ощущению, что кажется теперь почти невероятным, далеким и необычайно чувственным. И в моей душе не остается никаких сомнений, никаких вопросов и противоречий: это он, точно он, мой братик, настоящий, живой и теплый, я снова могу прикоснуться к нему, обнять, ощутить блаженный трепет его тела, еще не тронутого смертельными ранами и невыносимой, разрывающей изнутри болью. А главное – отчетливо прочувствовать, как бойко и неустанно продолжает гореть в нем некогда разожженный огонь безудержной жизни, который я так бессовестно посмела затушить своими необдуманными действиями. Мне пришлось так долго ждать этого момента, а прошло то всего ничего, пару дней, и этого было достаточно, чтобы я осознала, насколько сильна связь между нашими несносными душами, которые никогда не смогут быть порознь, даже если одна из них случайно потеряется где-то на перепутье адовых ворот и неустойчивого поднебесья. «Ты продолжал держать меня, спасая от неминуемого падения, хотя сам падал вместе со мной» И теперь почти на дне, почти добравшись до самой конечной точки, мы встретились вновь, и нам так страшно разжать эти объятья, мы видим в них своё спасенье, мы чувствуем, как наши замершие сердца трепещут от долгожданного и неподдельного счастья. Мы одни здесь, мы разбиты и сломлены, наши кости раздроблены, лица изувечены и стерты, души выжжены и запятнаны неискупимыми грехами. Но мы все равно вместе, да, черт возьми, мы вместе, как будто это прописано где-то мелким почерком в самом углу в наших перекрещенных судьбах, как будто ничто не способно разлучить нас, будь то затмевающее разум озарение или наша нечаянная смерть. – Я так хотела отомстить за тебя, – мне стоило бы сказать что-нибудь другое, нежели это неуместно оправдание, но голова от чего-то идет кругом, любезно предлагая ощутить на себе непродолжительный эффект фальшивого опьянения. – Кто же так мстит-то? В открытую, наобум, с недостаточно заточенным ножом против противника, в стократ превосходящего тебя – не помню, чтобы я учил тебя такому, – я моментально напрягаюсь от его слов, хотя братик не дает мне для этого никакого повода, продолжает так же непринужденно усмехаться и несерьезно хмурить брови, вгонять меня в краску и заставлять поверить в невозможное. И я и правда уже почти готова отрицать то, что когда-то видели мои глаза, что когда-то вообще могло быть по-другому, не так, как сейчас. Как будто я придумала себе всё это, как будто мне было так легко придумать такое и случайно потеряться между реальным и отдаленно похожим на правду, что казалось более правдоподобным, чем все происходящее со мной сейчас. «Так не бывает» Я не могла себе придумать его смерть так же, как и не могу сейчас прикасаться к нему, бессовестно прятаться от то и дело всплывающих в голове воспоминаний в родных объятьях и безнадежно собирать себя по кусочкам, сшивать второпях и сглаживать неясной улыбкой поторщиеся швы на своем распоротом сердце, чтобы он не догадался, чего мне стоит не разреветься в голос прямо на его руках. – Скажи, ведь все же ты ненастоящий? – говорю и сама не верю своим словам, нет, не хочу верить, просто больше не могу держать в себе эти сдавливающие грудь чувства, особенно сейчас, когда он рядом, особенно, когда он рядом быть не должен, но братик здесь, так близко ко мне и одновременно так далеко, как будто я до сих пор не узнаю его, как будто я действительно забыла, как он выглядит. Воздух замирает в моих легких, горит и дымится, заставляя меня на секунду потерять хрупкую связь с отдаленной реальностью, палящие ладони, осторожные и мягкие, ложатся на мои щеки и легонько сжимают, большие пальцы заботливых рук вытирают мне слезы, скользят по влажным ресницам, сухие, подрагивающие от неестественно рваного дыхания губы целуют меня в висок, словно простреливая насквозь мой опустошенный разум излишним трепетом. – Кая, всё хорошо. Нет, нет, нет. «Ты хотел заставить меня убить себя за одну попытку заплакать, а сейчас как ты можешь говорить такое?» Не говори мне, что все хорошо, когда я еще чувствую, как твоя кровь присыхает к моим рукам намертво и стекает в рукава пламенным теплом, что идет в сравнение лишь с адским вероломным пеклом. Я накрыла твой труп своим форменным плащом и оставила тебя гнить посреди таких же омертвевших тел, я сожгла твою окровавленную нашивку под потухающим пламенем выжженной свечи и сама разбилась вдребезги, так и не выполнив своего обещания отплатить за тебя. Не смотри на меня, пожалуйста, мне так хочется отвернуться или хотя бы закрыть глаза и позволить слезам-предателям катится самим по себе в твои ладони. И это худшее, черт возьми, худшее, что когда-либо могло произойти со мной, и мне от злости на себя хочется превратиться в расколотый кусок льда, что от каждой, даже крохотной, слезинки, будет становиться все меньше и меньше, а после и вовсе исчезнет, оставив лишь недолговечный след от своего неизбежного крушения и неисправимого позора. – Я вновь облажалась, братик, – как бы прискорбно это не звучало, но так и есть. – Можешь поругать меня, если хочешь, можешь сделать со мной всё, что угодно. Я заслужила наказание. Я…я… Я убила тебя. Так и не решусь произнести это вслух, как будто всё еще сомневаюсь, так ли оно было на самом деле. Может, это тоже всё-таки был один из тех затянувшихся снов, когда не понимаешь, проснулся ты или нет, когда лихорадно бьешь себя потными ладонями по онемевшим щекам и испуганно пытаешься сосчитать свои пальцы, а они расплываются перед глазами, ломаются и кровоточат без ведомой на то причины. Когда сердце бьется быстро-быстро, а чьи-то грубые, настойчивые ладони продолжают зажимать тебе рот, не давая закричать и позвать на помощь, хотя звать-то и некого, да и засыпал ты один в запертой на несколько стальных поворотов комнате. «Пора просыпаться» И что-то подсказывает, что это пробуждение будет очень тяжелым и болезненным. – Всё хорошо, – он повторяет это вновь, но уже не так, как прежде, его голос кажется ломким и пугающе холодным, словно братик удерживает себя со всех сил от чего-то страшного, прижимает меня к себе почти насильно и привычно грубо и шепчет в самое ухо, едва дотрагиваясь губами до моих пылающих висков. – Если не настоящий я, значит, и ты теперь тоже не-нас-то-я-ща-я. Дыхание братика вдруг сбивается, напряженный шепот обрывается на незавершенном слоге, на неуверенном вдохе и неравном количестве сжатых выдохов, былая неомраченная радость заменятся куда более правдоподобными и искренними эмоциями, преследующими и меня уже который день подряд. Больно. До сдавленного визга, до редких капель сжиженной крови от впившихся в сжатые ладони ногтей, до дикой истерики в безразлично-потухшем взгляде, до беспричинных слез посреди ночи и изнуряющей бессонницы. И эта необъятная боль – одна на двоих, ее нельзя насильно задушить легкими наркотиками или вытравить беспамятным сном, она зарывается под кожу, ютится у самого сердце и отравляет своим необезвреженным ядом весь поверженный организм, не позволяя забыть о себе ни на секунду. Только постепенно привыкнуть, только, обреченно вздохнув, смириться с неизменной участью и успокоиться, как будто так и должно быть, как будто ничего не случилось. Мои руки не резали горло братика. Мои руки не знают его крови. Мои руки… вырвать бы их из себя. Потому что я не знаю, как теперь смотреть ему в глаза, когда мы оба несем этот крест вечной вины и разъедающих душу сожалений и не можем больше делить свой взгляд друг с другом и узнавать его в собственном отражении, видеть в себе себя, видеть в себе проблески неутраченной жизни. Ведь на самом деле мы так и не научились ценить жизнь, мы научились лишь выживать, цепляться до последнего за рвущуюся нить со дна пропасти, нечаянно сбрасывая по пути кого-то вместо себя, того, кого в любом случае не готовы потерять. Но все же сколько бы боли не перетекло через нас, сколько бы рек не вымыло эту чертову боль, она останется с нами навсегда, потому что подарить себе прощение труднее всего, потому что нельзя, убивая других, хотя бы немного не умирать самому. И сейчас я мертва не на половину и даже не на треть, а по самое горло, уже в полной мере ощущая подступающее удушье и запах давнишней сырости, идущий не из земли, а из моего ослабевшего тела, всё еще уязвимого, все еще неизлечимо раненого. «Значит, осталось совсем немного» Но это «немного» как будто второе дыхание, еще один шанс и, наверное, самый последний, последний для меня и для него, последний для нас. Еще немного. Еще немного воздуха в моих легких, и я снова смогу говорить, из-за слез не видеть тебя и ненавидеть больше всего себя такую, растерянную и испуганную, просто вывернутую наизнанку, словно распотрошенную колюще-режущими предметами, использованными не по назначению, но с предельным вдохновением. Я постараюсь найти подходящие слова для всего того, что хочу сказать, поначалу возьмусь плести всякую ерунду вроде той, сколько бед я натворила за последние пару дней или о чем думала в минуты, когда неожиданно для себя самой выпадала из реальности и начинала видеть то, чего не существует, когда не могла найти себе места в знакомой толпе незнакомцев и хотела скорее остаться почти одна в пустой комнате с ржавой решеткой на помутневшем от времени окне. Или всё-таки нет? Потом вдруг запутаюсь в своих же словах, переставлю местами кажется свои воспоминания и стану противоречить сама себе, чем отвлеку твоё внимание и покажусь совсем несерьезной, ни капельки не взрослой, какой хочу быть сейчас в твоих глазах. И, в самом деле, это расстроит меня, я замолчу на какое-то время, выдержу паузу-пытку для себя самой, а после продолжу уже шепотом, нерешительным, словно придушенным, но льющимся с самого сердца и как раз теперь по существу. Я прошепчу тебе едва слышно о том, как страшно мне жить с пониманием, что я осталась совсем одна, как сложно мне вот так вот, по щелчку и даже после сотни прожитых часов, принять мир, в котором тебя нет и больше никогда не будет, даже на несколько минут утром перед построением или на пару секунд, когда наши взгляды нечаянно встретятся и так же случайно потухнут, потеряются. И кажется мне, будто это не ты исчез, а целый мир в одночасье разрушился, целый мир, принадлежащий лишь нам двоим, его словно никогда и не существовало. Тот мир, где ты был моим персональным охотником, а я – твоей неудачно подстреленной жертвой, тот мир, где ты избивал меня каждый день до кратковременной потери памяти, а после нежно гладил по голове, прощупывая незаметные глазу ссадины на опухающим затылке. Смотрел в глаза и говорил «ты умница», целовал в лоб и укладывал спать, заботливо укрывая одеялом мои изрубцованные плечи, хотя прекрасно понимал, что я не смогу уснуть ни сегодня, ни завтра, ни в один из ближайших дней. Ты хотел, чтобы я не боялась боли – и я теперь не боюсь. Ты хотел, чтобы я не могла ничего чувствовать – значит, всё-таки бил недостаточно. И порой мне казалось, что я никогда не смогу простить тебе эту жестокость, вся моя боль, причиненная твоими руками, имеет физические подтверждения в оборванных траекториях недобитых рубцов, которые ты наверняка помнишь наизусть, все до единого. Мне не под силу закрыть глаза на слишком многое, и этого «слишком» больше, чем через край, больше, чем я способна вынести и вытерпеть, смолчать и похоронить в себе желание отвернуться от отвращения к происходящему, забыть как страшный сон, который повторяется изо дня в день. Моё тело не игрушка для неуравновешенного психопата, моя душа не выдержит ударов самого дорогого человека, ведь этих ударов, рассыпавшихся порочными метками по моему телу, больше, чем с полсотни, и каждый залегает так глубоко, что его не выжечь из себя никакими успокаивающими словами, не вырезать поверх сросшихся швов новой беспокоящей раной, идущей поперек и все так же неправильно. Послушай, братик. Наверное, на этом моменте мне уже не хватит слов и банальных сил, а тебе – терпения, и ты вряд ли поймешь правильно всю сжеванную неразбериху, сказанную мной далее. Но всё же. Я хочу ненавидеть тебя всем сердцем, ненавидеть за каждый шрамик на моем теле, за каждый наложенный шов, за то, что только эти увечья ты смог оставить мне на память о себе в качестве чего-то материального. Но я не могу и никогда не могла, сколько бы ни старалась разглядеть в тебе своего злейшего врага, я вижу лишь своего братика, мой потерянный свет в твоих глазах, который я так долго воспевала и считала своим надежным ориентиром, – лишь смесь диких искр и невыплаканных слез, сжатых и сдержанных на начальной стадии их появления в неопознанном взгляде, от которого у меня мурашки по коже, мой меркнувший идеал, который я сама бессознательно себе придумала, – простой человек, сломленный болью и не боящийся испачкать руки о чьи-то невыносимые принципы. Он скалится через рвущуюся наружу злобу, он смотрит порой так, что мне становится не по себе, и всё бьет, бьет до растекающегося месива, до грязных брызг на потолке, словно, причиняя боль другим, он может избавиться от своей собственной. Я понимала это с самого начала и все равно продолжала возвращаться к тебе, как и сейчас, все равно искала приют в твоих руках, моей кровью пачканных, потому что мне твоя секундная ласка дороже тысячи жалостливым утешений, потому что я знала, что не откажусь от тебя, как бы сильно ты этого не добивался. «Потому что я несмотря ни на что всегда считала тебя своей семьей» Так жутко, правда? Ты убивал меня каждый день по чуть-чуть, а я отобрала твою жизнь в одно мгновение, словно сказала «это тебе моё прощение», я помню, как мне хотелось разорвать себя, уничтожить, кажется, лишь мысль о том, что мне придется жить с этим, заставила меня умереть в тот день дважды. Мне было так тяжело и страшно, но сейчас я почему-то уже совсем ничего не чувствую, и знаешь, что самое ужасное? Мои слезы почти высохли, почти впитались в твою пригретую на моей щеке ладонь, руки, занемевшие в твоем кулаке, успели согреться и оттаять, обугленное солнце, когда-то безжалостно прожигающее каждый сантиметр оголенной кожи, сейчас едва виднеется сквозь умиротворенно покачивающуюся крону вековых деревьев, источая терпкое, дрожащее на языке горьковатым вкусом алое свечение уходящего дня, а я так и не произнесла ни слова, ни единого не смогла из себя выдавить. Собираю последние мысли в кучу, делая такой тяжелый, почти насильный вдох, но слова, так отчетливо прописывающиеся в голове до этого времени, рассыпаются на мелкие крупицы, стоит только едва коснуться, мне не собрать их заново, мне их точно не повторить. Я ищу ухо братика, неуместно шмыгаю носом, поддаваясь щекотящимся волосам, и говорю первое, что приходит в голову, единственное, на что я еще остаюсь способна: – Я все равно люблю тебя, – звучит неуверенно и сдавленно, но в повисшей на мгновение тишине мой голос, кажется, почти срывается на крик, а разум, сопротивляясь нарастающей истерике, находит спасение в крепком объятье, безмолвном и немного неуклюжем. Резкий поцелуй в шею и тихий, надрывистый всхлип, слезы, оставляющие пламенные ожоги на моих ключицам, я принимаю эту боль, свою и его, обвивая в неразрывное кольцо подрагивающую шею, утыкаясь в ходящие ходуном плечи. – В этом мире нет никого, кого бы я любил сильнее тебя, – ребенок с голосом взрослого, ребенок, который так сильно боялся быть слабым, что готов был стать монстром, сейчас просто ребенок, который хочет плакать, хочет получить свое утешение. «Я знала, что ты когда-нибудь вернешься ко мне, братик» И эта вечность, кажется, не стоила ничего. Пламенеющий закат, едва коснувшись виднеющегося где-то вдали горизонта, вдруг разливается золотистым огнем по безмятежно покачивающейся траве, поджигая ее в одно мгновение, яркие, разлетающиеся в разные стороны искорки медленно поглощают в себя все живое, превращая цветущую приторным, вскруживающим голову запахом зелень в обугленные ростки, безвозвратно теряющие свою великолепную форму, осыпаясь воздушным пеплом, что заполняет собой весь воздух, все окружающее пространство. Я слежу за тем, как мерцающие огоньки подбираются к моей беззащитной руке, как их опаляющий жар мягко щекочет кожу своим невесомым прикосновением, становящимся невыносимым с каждой секундой моего оглушенного ступора. Но не успеваю дернуться, братик одним резким движением поднимает меня над собой, подхватывая под ребра мое вздрогнувшее от неожиданного прикосновения тело, которое, кажется, больше ничего не весит, по крайней мере, для него. – Похоже, тебе уже пора, – он улыбается, и эта улыбка – самое печальное, что я когда-либо видела, его заплаканное лицо, освещенное ядовитым огненным светом, навсегда вырезается в моей памяти, отпечатываясь новой кровоточащей раной где-то глубоко внутри. Он притягивает меня к себе, словно в неуклюжей спешке, быстро целует в лоб и со всех сил толкает вверх, подбрасывая в воздухе, шепчет одними губами слова, что сразу же выжигаются его корявым почерком прямо на моем сердце: - Лети. И в этом момент кожа на моей спине трещит по швам и разрывается под натиском растущих из лопаток спиц, что, только успев показаться, расправляются в массивные крылья цвета скрипящего под ногами снега, они, все это время прожигающие мое тело неповторимой меткой искусной жестокости, сейчас дарят мне силу и обманчивую свободу дробящегося над головой неба, что вот-вот обрушится на мои исполосованные плечи. Разлетающиеся в разные стороны серебристые перья тлеют и умирают, только коснувшись один раз испепеляющего огня, бушующего с новой силой словно в беспамятной лихорадке, и я чувствую каждую маленькую смерть, клокочущую внутри наигранным приступом притупленной боли, делаю неосознанных взмах и сразу же поднимаюсь выше, мои руки, все еще неумолимо тянущееся навстречу отдаляющемуся братику успевают лишь едва коснуться его кончиков пальцев, и мне только и остается смотреть, как разъяренное пламя пожирает его тело, так же легко и беспрепятственно, как и все вокруг, улыбка, все еще светящаяся на его как всегда прекрасном лице говорит мне лишь об одном: «Это точно конец» Сбитый густыми хлопьями дым поднимается туманной пеленой с выжженной земли, закрывает бесцветное небо плотной скорлупой из чернюшной копоти, погружая меня в непроглядную тьму, в собственное безмолвное отчаянье, я делаю еще один взмах, еще и еще, но, кажется, так и остаюсь на месте, меня словно засасывает в бескрайнюю пропасть, из которой я уже не вижу выхода, не вижу ни единого лучика света, который может стать моим спасением, еще одним крохотным шансом. Я силюсь сделать вдох и понимаю, что больше не могу дышать, дым забивает мне легкие губительным ядом, вызывая мучительный приступ удушья, пепел, кружащий в моих волосах, оседает липкой сажей, въедаясь под кожу глубокими ожогами, проходящими насквозь до скрипящих от горячего пара костей, по всему пораженному телу пробегает отрывистая судорога, заставляющая меня на секунду сжаться и открыть глаза, бессознательно посмотреть сквозь томную гладь потухающего сознание в пустоту, пугающую, поглощающую в себя мои последние надежды и здравые мысли, бессловесные отпечатки пылающих чувств, на которые я была когда-то способна и не буду способна уже никогда. Сдавливающий удар в груди, тихий, пугающе обезболенный, я почти его не чувствую, почти теряю его едва уловимый отголосок, означающий мое смертоносное поражение. – Ты ведь все еще жива, – горячее дыхание у самой шеи обжигает сильнее, чем огненные искры, тлеющие под плавящимися ребрами, легкие касания, почти невесомые, непривычно нежные, кажутся нестерпимой пыткой, неожиданное ощущение чьего-то присутствия заставляет прийти в себя на какие-то доли секунды, текущие сквозь пальцы нескончаемой вечностью. – Я не прощу тебя, если ты не выберешь жизнь, – словно пощечина, зудящая на щеке невидимым ожогом, словно еще один глоток воздуха, такой необходимый сейчас, я цепляюсь со всех сил за руку, обвившую мою ладонь, я узнаю этот голос, отчитывающий меня сейчас за такую глупую попытку сдаться без боя, а без боя мы не привыкли жить, и умирать без боя будет тоже очень страшно. Он притягивает меня к себе, прижимаясь почти вплотную, берет мое лицо в свои слегка прохладные ладони, и мне его глаза своим сиянием ослепляют собственные, они рассеивают всю проклятую тьму за какие-то доли секунды, я растворяюсь в их чистой, ясной синеве цвета утреннего неба, которые я никогда не смогу забыть, никогда не смогу ни с чем спутать этот восхитительный оттенок, мой самый любимый, самый прекрасный из всех существующих. –Подаришь мне кое-что на прощание? – просит Призрак трепещущим внутри шепотом, зачесывая за ухо одну из моих выбившихся прядей, а я не могу оторвать от него взгляд, утопая в мучительной нежности его, как мне всегда казалось, таких грубых пальцев, скользящих по моей щеке, по пересохшим губам, дрожащим от ответной улыбки. Еще один удар в самое сердце, так больно, что хочется кричать, но я лишь слегка киваю, принимая его поцелуй, совсем не такой, каким я его успела запомнить: глубокий, мокрый и невероятно горячий, проникающий в самое нутро, словно вдыхающий в меня кусочек жизни и забирающий безвозвратно всю разъедающую душу боль и пламенную горечь неутолимой печали. Я слышу дикие крики, бьющие по ушам вибрациями, чувствую, как что-то сдавливает мне легкие нескончаемыми толчками, выбивающими из моего тела бесчисленные порции склубившегося внутри яда, биение чьего-то заходящегося в агонии сердца, чего-то, но точно не моего, заставляет дергаться в адских судорогах, я закрываю глаза и вижу протянутую руку Призрака, а когда открываю, кажется, уже не вижу ничего. «Дыши» И что-то вдруг дергается внутри меня от этого приказного голоса, почти умоляющего, почти сдавшегося, что-то заставляет легкие расправится, принять такой желанный глоток кислорода с сухих обессиленных губ, впивающихся в мои небрежным поцелуем, и болезненно закашляться, моментально почувствовать боль от сотни проглоченных лезвий, вставших поперек в пересохшем горле, открыть слепленные запекшейся кровью глаза и найти его, почему-то такие испуганные, бездонно серые и невероятно уставшие, измученные слепящим сиянием моих нескончаемых слез. – Я не давал тебе права умирать на моих руках, – говорит он, а сам бледнее мела, а у самого все губы истерзаны, наверно так же, как и мои, испачканы разводами свежей крови, и я знаю, что кровь эта – моя, она душит мне горло, она закрывает обзор, заполняя растекающейся дрожью веки, она пачкает все, чего только касается, прямо как грязь, прямо как безобразная смерть. – Так что не смей. «Не смей» – Так точно, – не знаю, говорю я это вслух или прокручиваю в своей голове на автомате что-то такое знакомое таким же знакомым голосом, моим или чьим-то еще, мне не сложить воедино ни единой адекватной мысли, ни единого воспоминания о своем или совсем мне не принадлежащем прошлом, я не могу видеть ничего, кроме серых туч, что расцветают на дне зрачков этого человека, поднимающего меня с земли в свои крепкие руки и несущего неведомо куда мое тело сквозь разбивающуюся вдребезги притворную реальность, сквозь тяжелые удары чего-то сломанного о что-то горящее, чего-то давно мертвого о что-то умирающее в агонии прямо сейчас, в эту самую минуту и так близко, невообразимо близко. А в голове горят слова одни единственные, и улыбка на разбитых до рваных ран губах пропечатывается намертво, стоит только подумать еще раз, еще раз повторить как что-то неоспоримое, как само собой разумеющееся. Он больше меня не отпустит. И ужас той жизни, что он мне вручает, кажется сущей мелочью. Пока он рядом все точно будет хорошо. Потому что в его руках я, кажется, обрела свой новый дом.