Береги свои крылья

Мои щеки неприлично красные от его бесчисленных пощечин, руки зажаты намертво в большом кулаке, таком теплом, но мне все равно не согреться, я стараюсь дышать как можно медленее, но все же не могу не чувствовать боль от каждого даже маленького глотка кислорода, что вливается в легкие так тяжело и мучительно, словно закипающая кислота, шипит и разъедает всю покалеченную изнанку, кажется, ломает сильнее, чем помогает. Я сдаюсь в который раз, задерживаю дыхание до краткого удушья, мои неуправляемые пальцы до крови царапают держащие меня ладони, совсем нечаянно, но все же ощутимо, но их хватка почему-то становится только сильнее и настойчивее, распухшие до едва заметных ссадин щеки принимают еще один обжигающий удар, я делаю неосознанный вдох, залпом проглатывая слишком много, чтобы не сойти с ума в одночасье от болевого шока, снова почти теряю сознание, проваливаясь сквозь потолок в безмолвную пустоту его туманного взгляда, каким могут смотреть лишь мертвецы на таких же мертвых, отчаявшихся, снова терплю эту нескончаемую пытку без права сдаться, без права оказаться слабой. И он снова держит мои руки. Мне кажется, я уже ненавижу его за это. Первое, что я почувствовала, когда открыла глаза, была нестерпимая боль, расцветающая внутри воспаленного тела багровыми вспышками, тугая повязка на голове, сдавливающая до пульсирующей колкости и без того ноющие виски, десятки невыносимо жестких, словно сделанных из наждачной бумаги, бинтов, скользящих по обожжённой коже зудящими царапинами, бесчисленные раны, от мелких, почти затянувшихся, до еще обильно кровоточащих от малейшей попытки пошевелиться или даже сделать еще один сдавленный вдох и такой же нерешительный выдох. И невыносимая жажда, просто смертельная, кажется, превосходящая все остальное в несколько сотен раз, как будто мне глоток воды сейчас сможет заметить литры потерянной крови, как будто все раны мои по волшебству затянутся и весь этот прогнивший до основания мир станет на несколько тонов ярче, только хотя бы на секунду коснуться пересохшими губами ледяной влажности, ощутить, как после неуверенного глотка морозные мурашки неспешно крадутся вниз грудной клетки, обезболивая по пути все горящее внутри, почти мертвое. Я собирая по кусочкам остатки своей реальности, что рассыпается в невесомый пепел и вновь возрождается с каждым мучительным вдохом, который кажется сейчас не просто самой изощренной пыткой — маленьким чудом, в которое мне до сих пор не удается поверить, даже, когда мои едва сгибающиеся пальцы с трудом, но все же, прощупывают нечеткий пульс на шее, такой слабый, словно исчезающий, глаза становятся мокрыми от непонятных слез, такой странной, несвойственной мне реакции на что-то такое же странное, несвойственное, щемящее внутри сильнее, чем эти жуткие увечья, уродливые отпечатки смерти на моем проклятом теле. «Я все еще жива. Несмотря ни на что, жива» И это кажется почти невероятным, таким глупым утверждением, я повторю его еще с полсотни раз, словно находясь в полнейшем безумии, пока все слова не сольются в одну неразборчивую бессмыслицу, пока сердце мое не успокоится хотя бы немного, не перестанет истошно оплакивать что-то, о чем сейчас точно думать не стоит, иначе снова слечу с катушек и уже безвозвратно. Утираю кое-как следы своей минутной истерики немного шершавым на ощупь бинтом на тыльной стороне правого запястья, левой рукой и вовсе не могу пошевелить, даже почувствовать толком — она намертво примотана чем-то совсем не поддающимся моим неуместным манипуляциям по освобождению к таким же сдавленным в обездвиживающих повязках ребрам, что ноют от каждого вдоха, такое знакомое ощущение, если считать, сколько раз я их ломала по своей же неосторожности или же чьей-то извращенной прихоти. Но стоит только попробовать приподняться с безнадежно испачканной въевшимися красными разводами простыни, как вполне терпимая боль в ребрах сменяется куда более выразительной и пугающе острой, я чувствую, как под угрозой разорваться ко всем чертях, выпуская наружу все то, что и так с таким усилием смогло там удержаться, натягивается каждый недавно наложенный шов на ощутимо глубокой, все еще горящей лихорадочным жаром ране поперек живота. Я почти невесомо дотрагиваюсь до нее сквозь неприятно холодную к коже простынь, что прячет мою явно нерадующую глаз наготу, если вообще можно так выразиться, учитывая метры плотных бинтов, покрывающих мое израненное тело почти полностью, — она самая грязная именно в этом месте, даже через несколько слоев крепко затянутых повязок кровь все равно смогла пропитаться наружу, я уверена, ее было куда больше и это самое удачное, что можно было сделать для меня. Но мне все равно хочется стереть ее с этого слишком контрастного белого, выполоскать в ледяной, обмораживающей беззащитные пальцы воде все грязное, испорченное, пока онемевшие руки не начнут покалывать от пульсирующих судорог. И почему только оно именно такого цвета, и на коже моей безжизненно бледной, кажется, почти прозрачной, все синяки и даже самые мелкие царапины сияют так ярко, выпирающие голубыми переплетениями в неразрывные узлы вены перерезаны где-то обрывками вдоль, где-то, словно под линейку, так наигранно поперек, и слишком аккуратно сшиты совсем незаметными швами, их и разглядеть почти невозможно — кропотливая работа моего братика — целое искусство, целая моя жизнь, спасенная когда-то в несколько умелых движений проспиртованной иголкой. Это так нелепо, я не могу вспомнить, что со мной происходило несколько часов назад, но отчетливо помню, в какой последовательности был нанесен каждый из этих шрамов, я до сих пор могу почувствовать, как лезвия скользили в перепачканных пальцах, как тонкие шелковые нити протягивались сквозь нежную кожу, закрепляя кровоточащие разрезы в крепкие швы, как неестественно нежные, дрожащие в немом беспокойстве губы братика целовали мои изрезанные запястья, пока я не уснула в его руках от ожидаемого изнеможения. Сердце сжимается от каждого внезапного воспоминания, оно бьется так быстро и беспорядочно, с каждым ударом словно оставляя новый подкожный рубец, новую трещину на крошащихся изнутри ребрах, и я не знаю, о чем сейчас сожалею больше: о том, что так просто могла забыть все это. Или о том, что до сих пор все помню. До сих пор. И эта боль со мной, похоже, навсегда. Проходит еще несколько минут с моего окончательного прихода в сознание, а может и несколько часов, я не чувствую времени, через единственное, завешенное чем-то плотным, не пропускающим ни единого лучика окно трудно понять сейчас самый разгар солнечного дня или уже наступает сумрачный вечер, но так, наверное, даже лучше, ведь голова болит нещадно и не переставая идет кругом, а в этом полумраке-полуобмороке я могу закрыть глаза и хотя бы на секунду не чувствовать ничего. Жарко. С каждой секундой становится все труднее дышать, возможно, лихорадка возвращается и мне нужно принять какое-нибудь лекарство, ведь я не могла продержаться так долго только на неиссякаемой силе своего организма, мне проста нужна еще одна доза, и все обойдется, они ведь не бросили меня здесь, верно? Я ведь точно помню, что кто-то был со мной, кто-то держал мою руку в своей такой же горячей, я не могла себе придумать все это, правда же? Я ведь не могу сейчас умереть здесь вот так после всего пережитого, просто задохнуться и сгореть заживо в диком ознобе, сойти с ума от удушающей жажды или сковывающей по рукам и ногам боли, от которой не спрятаться никуда, никак не сбежать? Становится страшно настолько, что в пот бросает, дыхание сбивается еще сильнее, поддаваясь надвигающейся панике, что грозит поглотить все остатки моего здравого восприятия, я слегка приподнимаю тяжелую, словно закипающий котелок, голову, бегающим из стороны в сторону испуганным взглядом оглядывая пустую комнату, которая вдруг начинает казаться мне знакомой, даже слишком, словно я была здесь не один раз и не несколько, словно я никогда прежде и не выходила отсюда: этот отполированный дочиста пол с немного неровными стыками из слегка почерневших от времени досок, голые стены без каких-либо признаков домашнего уюта, такие же деревянные и такие же удивительно чистые, даже на потолке ни единой паутинки, ни единого закопченного пятна от керосиновых ламп или дымящихся свечей. И почему-то, глядя именно туда, сквозь беспросветную темноту, топящую в себе беспрепятственно широкие потолочные балки, я вижу что-то совсем другое, и внутри все сжимается до оглушающего хруста, словно кто-то держит меня так крепко, что кости скрипят, но я почти готова умолять не отпускать, не разрывать это призрачное объятье, лишь бы только эти приятные воспоминания успели стать немного четче и понятней, и голова так не раскалывалась от бессмысленных попыток разложить все по полочкам, наверное, еще не время, наверное, еще слишком рано и нужно успокоиться, снова закрыть глаза, снова попытать вдохнуть поглубже. Но стоит мне только заметить одним глазом прячущийся в туманной тени маленький рукомойник в самом углу комнаты, как ни о чем другом подумать больше не получается, в пересохшем горле, кажется, уже образуются трещины, кажется, даже о том, что двигаться мне сейчас, скорее всего, категорически противопоказано, и пить много — а мало тут никак не выйдет — запрещено тем более, ничего уже меня не останавливает от навязчивой глупости, которая сейчас для меня совсем не глупость, нет, это лучшее лекарство из всех возможных, это просто мое долгожданное спасение. Я не знаю, откуда беру силы, чтобы немного приподняться, а по сути просто неуклюже скорчиться в непонятной угловатой позе под адский скрип прогнувшегося подо мной матраса, прямо зубы сводит, но это не самое страшное из всех предстоящих мне бед. Чтобы встать на ноги и пойти уверенным или даже не очень шагом мне даже думать не приходится, я просто скатываюсь на пол безвольным калачиком, стараясь сделать это как можно более аккуратно, но все равно сразу же кривлюсь от режущей боли в животе и во всех остальных всевозможных частях тела, даже раньше не подозревая, что они вообще могут так жалобно мне сопротивляться, но сделав один шаг, назад уже никак повернуть нельзя. Даю себе несколько секунд отдышаться, пока черные искорки перед глазами не разбегутся в разные стороны, чтобы снова можно было видеть хоть что-то и все так же расплывчато, и, опираясь на одну более-менее дееспособную руку, все-таки кое-как доползаю-докарабкиваюсь до нужного места, встаю на колени, чувствуя, как стертые почти до открытых костей растревоженные ранки под немного размотавшимися от моих размашистых телодвижений бинтами вновь открываются и кровоточат. Мои обессиленные губы жадно присасываются к маленькому изогнутому в сторону крану, непослушные от нервной нетерпеливости пальцы резко раскручивают издевательски заедающий механизм, открывая путь ледяной, словно из подтаявшего снега, жидкости. Закрыв глаза в блаженной истоме, я делаю большой несдержанный глоток, потом второй, третий, на четвертый останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, наверное, я никогда в своей жизни еще так не радовалась обыкновенной воде, немного металлической на вкус, немного мутной и застоявшейся, но такой желанной сейчас, кажется, самой восхитительной из всего того, что я когда-либо пробовала, даже мучающая меня без конца боль становится не такой ощутимой и резкой на какое-то время, и все так беспечно потраченные мной силы снова наполняют мое ослабевшее тело — слишком невероятно, чтобы верить в это больше секунды. Сделав еще несколько глотков поменьше, решаю, что лучше все-таки не переусердствовать, закручиваю обратно непослушный, но довольно тугой механизм, проглатывая последние скатывающиеся вниз капли. И вдруг замечаю то, чего раньше точно не могло быть в этой комнате, хотя и надеяться на свою явно повреждённую после несколько черепно-мозговых травм память, наверное, не стоит, но это сравнительно новое на вид зеркало прямо над умывальником я точно смогла бы запомнить. Но что важней, что пугает меня так сильно, что внутри все вздрагивает и одновременно вновь становится невыносимо жарко от липкого ужаса, крадущегося крупными мурашками по моим изодранным плечам, когда я только думаю об этом, рефлекторно прикасаясь к собственному лицу, словно к вросшей намертво поверх изуродованной кожи маске. «Не могу вспомнить, как я выгляжу», — провожу по немного саднящим щекам ничего не ощущающими пальцами, по скользким, холодным после только что выпитой жидкости, приятно покалывающим губам, по безнадежно заложенному из-за свернувшейся крови носу с несколькими широкими пластырями поперек, по легонько трепещущим на коже ресницам, впалым в глазницы опущенным векам, я смотрю на свою подрагивающую в тихой панике ладонь и снова вижу только алые разводы, яркие, рябящие в глазах капли, стекающие вниз по выпирающим костяшкам и быстро впитывающиеся в близлежащие бинты, и больше ничего, ничего от того человека, которым я была, словно мне уже никогда не вспомнить те черты, что были когда-то моими. Словно это все, что от меня осталось. Оглушающий дребезг, словно нарастающий визг, проходит насквозь тупыми лезвиями по моим барабанным перепонкам, звук разбивающегося стекла, сыплющегося звенящими, сливающимися в неразборчивый хаос ударами к моим ногам, отскакивает от стен и раскатывается неспешно прерывистым эхом в тишине моего опустошенного сознания. Я совсем не чувствую, как хрустящие под моими коленями острые стекляшки впиваются мелкой крошкой в мои пальцы, что продолжают отчаянно собирать воедино испорченную картинку, мое искаженное в неправильных стыках отражение в тысяче разметавшихся по полу осколков, которое вроде бы должно проясниться и стать мне хоть чуточку знакомым, но мне до сих пор не верится, мне до сих пор почему-то невообразимо страшно. Мои глаза всегда были такими красными и опухшими, такими пустыми, словно совсем неживыми, а губы настолько искусанными, ни одного живого места на них, волосы спутались настолько, что мне уже никогда не расчесать их, придется обрезать под корень все сбившиеся колтуны, и откуда так много рваных царапин на щеках, багровых ссадин, перетекающих в обширные гематомы, это ведь все станет шрамами на самом видном месте, я не смогу уже их спрятать под длинными рукавами, под непроницаемыми бинтами или вырезанными поверх изощренными узорами, теперь остаётся только все стереть до одной несуразной каши, что бы ничего и разобрать нельзя было — сплошное уродство, словно неизлечимая зараза, и лучше бы мне больше никогда этого не видеть, лучше бы никто никогда этого не видел, ни один человек не касался чего-то настолько мерзкого и безобразного, в чем не осталось ни капли живого, ни капли человеческого. Быстрые приближающиеся шаги вдоль пустого коридора, глухое эхо, раскатывающееся по стенам немыми вибрациями, секундное мешканье у двери и поворот скрипящей до срежета зубов ручки, нерешительный шаг в темноту заливающейся приглушенным светом маленькой комнаты, моего сумрачного убежища. Я поднимаю глаза медленно, затаив дыхание, в панике закрываюсь ладонью от пронзительного взгляда, сверлящего меня без передышки, чтобы он, кто бы он ни был, не успел разглядеть все то, что только что пришлось разглядывать мне, но он оказывается близко слишком быстро, резко отдергивает мою руку в сторону, сжимая мое хрупкое запястье, что тонет в его несравнимо крепком кулаке, от неожиданно сильной хватки почти что ломается. — Не смей вот так трогать лицо, с тебя и этих шрамов достаточно, — указывает осуждающе на мелкие осколки, что торчат из моих порезанных подушечек, совсем немного, но вполне достаточно, чтобы изодрать все щеки в сплошное мясо с моими-то нервными конвульсиями. — Опять черти что натворила, как ты умудрилась разбить зеркало, как ты вообще смогла встать с такими-то ранами? Ты действительно неисправима. Мой неподвижный, застывший в одной точке взгляд заставляет его замолчать, позабыть на секунду все свои недовольные замечания и так же неосознанно замереть вместе со мной, позволив мне украдкой заметить, как его дыхание почти обрывается в этой слишком громкой для нас обоих тишине, я вдруг нахожу свое все такое же отвратительное отражение в его немного расширенных зрачках, и не верю в то, что способна выглядеть настолько уничтоженной в чьих-то холодных глазах. — Леви, — и, произнеся его имя так грязно и исковеркано, все внутри вдруг ломается, просто выворачивается наизнанку, когда я вижу, как он смотрит на меня сейчас, словно ждет, что же я скажу, нет, словно он просто хочет услышать мой голос, чтобы убедиться в реальности происходящего несуразного бреда, словно он, как и я, все еще не верит в то, что это возможно. — Я так ужасно выгляжу сейчас. Не смотрите. Все тише и тише, переходя на приглушенный шепот, на бессвязные движения изуродованных губ, горло надрывается от каждого глухого звука, от каждой неудачной попытки выдавить из себя что-то относительно разборчивое, я чувствую привкус крови во рту и борюсь со всех сил с рефлекторным приступом режущего кашля, задыхаюсь в раздирающих глотку хрипах, но все равно не подаю вида, как тяжело мне все это дается, все равно так сильно хочу сказать. Я так сильно хочу сказать не это. — Лучше не напрягай связки на пустую болтовню, пока голос до конца не восстановился, — он отрывает свой взгляд первым, словно разрезает своим таким неуместным острым замечанием образовавшуюся на какое-то мгновение невидимую связь между нами, я делаю это вместе с ним почти насильно, следя неохотно за тем, как капрал осторожно избавляет мою руку от притягательно поблескивающего стекла, возможно, этого недостаточно и остались занозы поменьше, но для начала и так зайдет. — Да и вообще, потерять столько крови, пролежать несколько дней в отключке с дикой лихорадкой, ничего не есть и выглядеть более-менее сносно — это надо очень сильно постараться. Я удивлен, что ты вообще все еще жива и даже можешь перемещаться без посторонней помощи, успевая, как обычно, крушить все вокруг. Можно сказать — идешь на поправку. От одной только мысли, что он пытается хоть как-то успокоить меня и внушить хоть чуточку здравого смысла в мою пустую, теперь уже точно, головушку, мне и правда становится немного легче, я хочу сказать ему спасибо за это, спасибо за то, что он не отворачивается, когда смотрит на меня, не кривится в оправданном отвращении, я хочу сказать ему спасибо, но решаю, что не стоит сейчас его ослушиваться и снова делать все наперекор. Моя улыбка — не самое лучшее, что ему пришлось увидеть за сегодня, но, наверное, я только на такое сейчас и способна, наверное, если он, как и всегда, поймет меня неправильно, мне не станет еще более неловко. Да, так плохо в своей жизни я еще никогда не выглядела, я словно ходячий мертвец, и это даже громко сказано, слишком громко, мне хочется повторять это еще и еще, открыть завешенное окно в этой душной комнате, перевеситься через шаткую раму, вдохнуть прохладу в разгоряченное тело и закричать что есть мочи, пока голос окончательно не сорвется, пока кто-нибудь из недовольных слушателей не покроет меня самым отборным матом с ног до головы в приступе накатившего раздражения. Я жива. Черт возьми, я все еще жива. Разве я могла когда-нибудь мечтать о чем-то большем? «Глупая», — думаю об этом уже в следующую секунду, когда Леви неожиданно, кажется, и для него самого, убирает непослушные пряди с моей щеки куда подальше — они не поддаются ему с первого раза, приходится зачесать их за ухо, и это самый милый его жест, который я когда-либо видела прежде — и проводит невесомую черту под свежей, только что обнаруженной его зорким глазом царапине, недовольно хмурится и качает головой, в сотый раз поражаясь моей неимоверной разрушительной глупости. Все-таки мне удалось немного себя искалечить, но если бы я знала, что он сделает нечто подобное, то вряд ли можно было бы найти хоть один нетронутый стеклянными лезвиями сантиметр на моем и так существенно пострадавшем лице, вряд ли мне на ум могло прийти что-то более адекватное.  — Я и забыл совсем, что у тебя некий пунктик насчет зеркал, будь уверена, здесь оно точно больше не появится. Я думал о том, что стоит привязать тебя к кровати на всякий случай, но сомневался до последнего, что ты вообще сможешь прийти в сознание. Даже не знаю, как я смог упустить из вида, что имею дело со склонной к побегам сумасшедшей без какого-либо инстинкта самосохранения, признаю, я недооценивал тебя, хотя, казалось бы, куда хуже? — капрал, как и обычно, читает мне нотации на тему «когда ты перестанешь творить неведомую хрень?», и я, как и обычно, пропускаю все мимо ушей, потому что мы оба понимаем, что меня уже не исправишь, даже глупо немного на это надеяться, но мне почему-то кажется, что что-то все-таки поменялось, что-то в нем, или что-то во мне, или же, вероятнее всего, именно в нас, и это слишком сильно давит на меня, чтобы просто оставить все как есть, просто не обращать внимание. Я пытаюсь вспомнить момент, когда что-то пошло не так и уже успело стать этим самым «обычно», когда Леви стал касаться меня так легко и так нежно, словно мои кости выплавлены из самого хрупкого и драгоценного хрусталя, а кожа вышита из тончайшего шелка, одно неаккуратное движение — и все сломается, рассыплется в его руках и больше никогда не станет чем-то единым и целостным. Помниться, не после его ли первой тренировки со мной я еще неделю красовалась перед всеми своими «доброжелателями» нелицеприятной ссадиной на вздувшейся щеке, той самой, по которой он сейчас совсем легонько, словно невзначай, проводит одними костяшками, поправляя почти отклеившийся из-за моих непонятных махинаций пластырь на зудящем рубце. И я помню, я точно помню тот момент, когда думала на полном серьезе, что ненависть в его взгляде разъест мои глаза, стоит только позволить себе лишний раз засмотреться куда не надо, еще хуже — сказать что-то совсем уж дурацкое, не подумав, ляпнуть первое, что в голову придет, а теперь я просто не могу оторваться от него, нет, я просто сгораю, я не могу дышать, и каждый его ответный нечаянный взгляд отпечатывается огненной меткой на моем трепещущем сердце, дрожащем в тихом восторге от каждого его упоминания, секундной мысли, разбивающей меня каждый раз на мелкие крупицы, словно это треклятое зеркало, — он здесь, он все еще рядом. Это пламенное чувство, заполняющее своим уютным теплом все ледяные пустоты моей почти что атрофированной души, я готова назвать его самым ненавистным и одновременно самым прекрасным из всех, что когда-либо заставляли меня чувствовать себя настолько живой и уязвимой, мне не под силу вытравить его из своего сердца, мне не заглушить его ни одним видом боли, ведь все раны словно заживают под его ладонями, там, где он касается меня, совсем ни о чем не догадываясь, берет на руки так легко, словно все мои перебитые кости разом перестали что-либо весить. И я нагло пользуюсь этим секундным моментом, обхватываю его шею, цепляясь за как всегда идеально выглаженный ворот его белоснежной рубашки, и прижимаюсь вплотную, так сильно, что и дышать невозможно, словно боюсь не удержаться и случайно упасть вниз, хотя это не то чтобы маловероятно — просто невозможно. Успеваю лишь один раз вдохнуть его уже знакомый, вскруживающий голову запах, лишь на мгновение раствориться в изнеживающим тепле его рук, — он отпускает меня, и сразу становится невыносимо пусто, словно отняли что-то свое, жизненеобходимое, но я сама в этом виновата, слишком уж много себе надумала, а Леви просто хотел перенести меня обратно в кровать подальше от всего этого добра из целой кучи представляющих опасность осколков, не сидеть же мне там вечно, ненароком вляпываясь в новые и новые заостренные стекла. Капрал опускает меня на измятые простыни, садится рядом напротив, слишком близко, как мне кажется, наверное, это только я о таком задумываюсь в подобных ситуациях, но уже через секунду становится понятно, что же это все значило. Его ладонь уже тянется к моему изувеченному лицу, его ладонь с только что вдруг замеченными мной рваными царапинами вдоль красиво выделяющихся вен, еще совсем свежими, еще не до конца затянувшимися. И у меня почему-то нет никаких сомнений, что это все моя вина, и мне так хочется исцарапать себя до костей, до смертельных кровопотерь от множественных безнадежно глубоких ран, нет, хотя бы просто извиниться, но, когда его немного прохладные пальцы касаются меня снова, убирая все так же сбитые в бесформенном безумии волосы наверх, на напоминающую разворошенное гнездо макушку, когда его ладонь спокойно ложится на мой лоб, мне кажется, я теряю дар речи. — Жар все еще держится, еще и дрожишь вся, пожалуй, сегодня это было самое большое расстояние, которое ты сможешь одолеть за ближайшую неделю, — он ведь знает, он ведь правда понимает, что дрожу я сейчас и вовсе не из-за высокой температуры, не из-за сорванных связок не могу выдавить из себя ни слова, ни единого звука, я вижу лишь неровные следы своих неискупимых деяний на его руках, которые он явно не хотел мне показывать, которые он, только заметив, куда направлен мой вновь внезапно остекленевший взгляд, как бы невзначай стремится спрятать за длинным, случайно завернувшимся рукавом, но я перехватываю его руку своей, слишком неожиданно для нас обоих и так нелепо, ведь мне даже не удаётся почувствовать силу в своей хватке, но капрал почему-то словно нарочно поддается, а я и не собираюсь спрашивать разрешения, трусь покрасневшей щекой о тыльную сторону его ладони и целую, целую, целую каждую горящую болезненным жаром метку, что посмела оставить на нем, каждую вспухшую венку, которую могла случайно поранить. «Прости, прости», — застряет в горле, так и не вырвется наружу, мои слова всегда такие бессмысленные, я никогда не смогу выразить ими все то, что чувствую, я не могу, я просто не умею. «Прости меня, прости, пожалуйста», — тебе ведь мерзко сейчас от того, что я делаю, от того, что делаю это именно я, ты хочешь отдернуть свою руку, ты хочешь ударить меня за то, что позволяю себе нечто подобное, если это так, то поторопись, прошу, поторопись, потому что я, наверное, уже не смогу остановиться. Прости меня. Потому что, кажется, я больше без тебя не могу. — Кая, — нет, это хуже пощечины, хуже удара под ребра в моем-то плачевном положении, я пытаюсь вспомнить отчаянно, был ли хоть один раз, когда он звал меня по имени, когда он звал меня по имени таким голосом, каким еще никто прежде его не произносил. — Я прекрасно понимаю, что ты не могла себя контролировать, когда сделала это, но ты по-прежнему моя забота, я все еще обязан за тобой присматривать. Поэтому, не сходи с ума. «Вы ведь знаете, что я давно сумасшедшая» Но сейчас, наверное, было слишком. Отпускаю его неспешно, его руки стали теплыми после моих экзекуций. «Ты ведь не собралась этому радоваться, дуреха?» А поднять на него глаза вновь так и не решусь, увидеть, горят его щеки так же, как и мои — маловероятно, но, наверное, если бы это оказалось правдой, я бы умерла сразу же от сердечного приступа прямо на его руках. Но и сверлить опустевшим взглядом эти окровавленные простыни больше не могу, пока мы оба еще не отошли от только что произошедшего безумия, решаю добавить еще немного, склоняюсь к нему так медленно, словно и правда беспокоюсь о сохранности сразу же напоминающих о себе швов, только и думать сейчас об этом, в самом деле, и, закрыв уставшие от долгого бессмысленного напряжения глаза, утыкаюсь в его выступающие ключицы, словно прячусь в диком смущении от всего того, что только что натворила, но мне не стыдно ни капельки, мне почему-то совсем не до этого. — Я думала, что больше никогда Вас не увижу, никогда, — пускай мой голос уродлив и сломан, я все равно найду в себе силы, произнесу что-то несвязное и неприлично искреннее, так тихо, словно демоны, прячущиеся в глухой тишине этой пустой комнаты смогут нас подслушать. Мне ужасно жарко, но его тело кажется еще более горячим, и это тепло самое приятное, самое уютное на свете, я готова провалиться в сон прямо вот так, если Леви пообещает мне, что не отпустит меня, пока я не проснусь, даже если он просто будет рядом все это время. Просто будет рядом. — Ты все еще нужна мне, ведь ты все еще моя подопечная. Я в ответе за тебя, не забывай об этом, — его рука на моей сгорбленной спине — я проклинаю на чем свет стоит чертовы бинты, из-за которых не могу почувствовать это легкое прикосновение, лишь сильнее съежится от нового укола боли, сильнее прижаться к его едва вздымающейся в такт замирающего дыхания груди. — Не думай, что можешь умереть так просто. Просто никак не получится, я умру от разрыва сердца, когда он скажет еще раз, что я нужна ему без каких-либо лишних слов, ослепну после того, как увижу его зацелованные губы, которые только что касались моих, и если кто-то скажет мне, то я точно не поверю, что прежде могла чувствовать нечто подобное, что даже описать не в силах, не в силах задушить, сдержать себя в чем-то, от чего раньше со стыда сгорела бы заживо, но теперь все иначе. Теперь все совсем безнадежно. И я не понимаю, почему? Почему же? Почему сейчас я так счастлива? — Лучше прими горизонтальное положение, — его тихий голос у самого уха, до легких вибраций по телу, приятных мурашек, я уже и не помню совсем, что ранена, что стоит быть осторожней, что все сейчас такое хрупкое, и это нездоровое помешательство тоже. Я просто позволяю ему уложить меня обратно в эту ужасно скрипучую кровать, накрыть этой безобразной простынью, выслушав попутно его недовольства по этому поводу, — не одной мне, оказывается, не нравится лежать в собственных застывших кровоизлияниях, но что уж можно поделать, если они пачкаются так быстро, а медицинский инвентарь штаба не резиновый, обеспечить каждого раненого солдата каждодневным чистым бельем — что-то на грани фантастики. Леви, закончив возится со мной и возмущаться под мои одобрительные, совсем ему ничем не помогающие кивки, подходит к окну, отдергивая в сторону своеобразную, словно сделанную на ходу, штору из какого-то плотного темного материала с широкими заплатками, лишь наполовину, но я все равно морщусь с непривычки от яркого дневного света, все равно продолжаю следить прищуренным взглядом за уже совсем потерявшим ко мне всякий интерес капралом, вырисовывая в голове каждый сантиметр его тела, пока он этого не замечает, смотрит куда-то вдаль сквозь идеально чистое стекло, которое сам же так усердно натирал целую вечность назад. — Скажите, насчет операции… я ведь все испортила? — подходящий момент, конечно, но я не могу игнорировать эту тему вечно, даже если сейчас не время говорить об этом и вообще мне лучше не говорить, проглатывая согласные и отдельные слоги, я стараюсь, как могу, вывожу каждое слово, надеясь, что капрал все же оценит мои старания. — Да, — быстрее чем, наверное, нужно было, но этого и следовало ожидать, тут ни на какие поблажки больше надеяться не стоит. — Вы злитесь на меня? — Да, — так же невозмутимо и холодно, он даже не думает смотреть в мою сторону, словно считает, что так будет лучше для нас обоих, или же правда догадывается, какой вопрос я задам следующим. — Меня казнят? — почти беззвучно, почти невозможно услышать, что же я сейчас так притупленно прошептала себе под нос, но Леви слышит меня, я понимаю это по густым мурашкам, пробегающим вдруг по его оголенной шее, невообразимо долгая пауза в несколько добивающих мою хрупкую надежду секунд и его неосознанный вздох говорят мне все за него. — Скорее всего, — и эта интонация значит лишь «тут без вариантов», но я все равно отрицаю его слова сразу же, только услышав, просто отказываюсь принимать это похоронное настроение сейчас, когда чудом смогла пережить собственную смерть, я давлюсь через силу неестественным смешком и мне правда становится весело, мое счастье, и правда, все еще греет мое только что разбитое сердце. — И все равно, спасибо, что спасли мне жизнь, — «в последний раз» — добавляю уже про себя, на большее мне уже и надеяться не придется, я использовала все свои попытки и, кажется, утратила все силы, сделала все, что могла и даже то, что никогда не могла. Я знала на что шла, я сама поставила это условие, сорвала важнейшую операцию, тем самым подвела и поставила под угрозу именно его, ведь теперь и капралу придется отвечать за все мои проступки, я нарушила все правила, свои и его, просто все из возможных, и теперь пускай делает со мной все, что хочет, пускай отправит меня на смерть снова, я приму все, что он даст мне, только пускай не смеет вот так вот некрасиво хмуриться и игнорировать мой взгляд, от которого все равно не спрячешься, который все равно так просто не сможешь забыть.  — Знаете, Леви, — это последнее, что я скажу на сегодня, если еще получится как-то добить до конца свои уже вовсю изнывающие связки, но мне будет куда больнее, если он подумает, что я способна сейчас расстроиться. — Кажется, я видела ангела. Когда я потеряла сознание на поле боя, мне снился странный сон, я почти ничего не помню, только обрывками, но я точно уверена, что видела его. А когда открыла глаза, Вы были рядом со мной. И я подумала, может, Вы и есть мой ангел-хранитель? Странная пауза, еще более неловкая, чем предыдущая, мой отрывистый смех портит все только сильнее, получается слишком искренье, слишком неумело. — Ничего глупее я в жизни не слышал, — и я не поверила своим глазам, когда заметила в смытом отражении оконного стекла мимолетную улыбку, блеснувшую на его губах вместе с солнечными зайчиками и исчезнувшую так же быстро, словно мне действительно показалось, просто на секунду помутнело в глазах. И в этот момент, когда тепло скользнувших по ледяным простыням лучей коснулось моих рук и незаметно согрело их, я, испорченная до безобразия, опороченная и обездушенная, вдруг поняла, что нужно не умирать во имя самого дорогого, а жить ради этого, во что бы то ни стало, жить. Но, похоже, уже слишком поздно.