Береги свои крылья

– Когда люди сгорают заживо, они смотрят на небо или себе под ноги, наблюдая, как пламя медленно разъедает их тело до костей? – склоняю голову вбок и почему-то поднимаю свой взгляд вверх, украдкой наблюдая сквозь поблескивающие снежинки, что успели осесть на моих слегка подрагивающих ресницах, за тем, как на безжизненном темном полотне постепенно загораются маленькие сверкающие огоньки. – А что бы ты выбрала? – проследив за моим взглядом, Призрак хитро прищуривается, обходными путями ускользая от прямого и точного ответа на мой неожиданный и довольно странный вопрос. Ледяной ветер, продувающий насквозь через тонкую, совсем не подходящую для сегодняшней капризной погоды одежду, неприятно ударяет по щекам, оставляя мелкие кровоточащие царапинки, в одно мгновение сливающиеся с морозным румянцем, я спешу сильнее закутаться в безразмерную, висящую на мне бесформенным мешком телогрейку, незаметно наблюдая за тем, как ее слишком добродушный владелец подрагивает от сковывающего холода, время от времени потирая немеющие ладони и выпуская горячий пар сквозь посиневшие пальцы. – Я предпочла бы закрыть глаза, – даже не задумываясь, словно тут и правда совсем не над чем ломать голову, незачем сомневаться. «Как и всегда» – Ох, сейчас бы огоньку не помешало, – в сотый раз проверив время на своих антикварных, подаренных кем-то очень влиятельным часах, Призрак уставше вздыхает и делает еще один глубокий глоток из старой фляжки с красивой именной гравюрой посередине, сразу же морщась от едкого привкуса обжигающего горло алкоголя. – Наверное, когда люди горят заживо, они уже ничего не видят. Ни неба, ни огня. Говорят, боль имеет цвет, вот только проверять как-то не хочется. «А я была бы не против» Неосознанно тянусь к ночному небу сквозь туман собственного обрывистого дыхания и ловлю руками мелкие снежинки, пристально наблюдая за тем, как они, едва коснувшись моей занемевшей ладони, вмиг впитывают в себя остатки еще не до конца засохшей крови и стремительно теряют свою невинную красоту, становясь грязно-алыми, опороченными одним только моим секундным прикосновением. – Готова поспорить, это самый прекрасный цвет на свете, – мой осипший голосок прорывается сквозь глухой кашель, напоминающий о недавнем обморожении и все еще вовсю свирепствующей лихорадке, пожирающей мое медленно замерзающее тело, вмиг потерявшее все силы даже чтобы просто держаться на ногах так же относительно устойчиво. – Не знаю, что там к чему, но мой цвет боли прямо вот здесь, бежит по твоим венам и все наружу прорваться пытаться, – я почти что заваливаюсь в массивный сугроб, запутываясь на ровном месте в собственных ослабевших ногах, но Призрак помогает мне сохранить равновесие, вовремя подхватывая мое тело в свои неожиданно теплые объятья. – Так что пойдем скорее в дом, пока ты им еще кашлять не начала. Алтан не дурак, сам догадается, куда это мы делись и почему устали ждать его на диком холоде, нужно быть пунктуальнее, в самом деле. В тот момент я в силу своего возраста и детской наивно глупости совсем не придала никакого значения этим словам, наверное, даже не пожелала вдуматься в их смысл, чтобы понять, что они значат на самом деле. Но сейчас, глядя в разливающиеся просторы этого самого бесконечного неба, мое сердце болит и в то же время безмерно радуется, созерцая знакомый цвет в обличии бескрайнего океана воздушных облаков и затуманенной синевы, приевшейся пасмурности и крохотных лучей восходящего солнца. И мне правда кажется, что я чувствую на себе этот ласковый взгляд, согревающий, нет, он обжигает меня, словно до сих пор держит в своих крепких объятьях, желая защитить от пронзающего холода моей собственной опустошенной души. – Почему ты вдруг вспомнила об этом? – осторожно, почти что шепотом спрашивает Эрен, уже как несколько минут молча наблюдая мой неожиданный ступор и направленный ввысь пустой, замерший в непонятном смятении, взгляд. – Не знаю даже. Я просто увидела их и подумала, что это неплохая идея, – наконец отмираю, сильнее сжимая в одной руке едва держащийся в своей целостности букет из мелких белоснежных цветков с ярко-золотистой серединой, слишком настойчиво напоминающих мне маленькие искрящиеся солнышки, спустившиеся с небес прямо в мои ладони, на фоне моим изрезанных, наспех перемотанных пальцев они кажутся слишком невинными, слишком мне не подходящими. – Еще мне хотелось поговорить с тобой кое о чем. Прости, если отвлекла. – Нет, все в порядке. До тренировки еще есть время, так что, можешь не торопиться, – от его легкой мимолетной улыбки мне становится совсем уж стыдно и неловко за то, что я так просто пользуюсь его добротой, хотя Эрен и сам виноват, что позволяет мне это делать. – Похоже, эта птица сильно запала тебе в душу. Я бы уже и не вспомнил о ней, признаться, сейчас совсем другим голова забита. Раз, два, три… – На самом деле, в той коробке была не птица, – внезапное желание сознаться во всех смертных грехах, сказать что-то из ряда вон выходящее на секунду оказывается сильнее здравого смысла и каких-либо правил адекватности. – Это была не птица, а отрубленная голова моего друга, которого зверски убили по моей вине и сделали мне вот такой вот приятный подарок в качестве напоминания, что не все так просто в этой жизни. Прости, что не сказала раньше. Медленно поворачиваю голову, натыкаясь на круглые, полные недоумения и крайнего шока глаза совсем не ожидавшего такого огорошивающего откровения парня. Его напряженное молчание и тысячи практически умоляющих, застывших в неотрывном взгляде просьб обернуть все очередной дурацкой, крайне неуместной шуткой выбивают из меня неконтролируемую улыбку и просто не оставляют мне другого выхода. – Шучу, конечно, – и, поймав его облегченный вздох и нервный надрывистый смешок, понимаю, что это было не так уж и сложно – просто сказать правду, даже такую шокирующую и ужасающую для многих, пускай даже в шутку, но с чего-то надо же начинать. – Ну и шутки у тебя, ты еще это с таким серьёзным лицом сказала, я почти что поверил, – его взгляд незаметно ускользает в сторону этой самой слегка возвышающейся над землей своеобразной «могилки», и я понимаю, только уловив все еще играющие в ссуженных зрачках нотки безмерного ужаса, – он поверил мне, каждому слову, и после моего наигранного отрицания, кажется, только сильнее. «Что ж, по крайней мере, на одну ложь с моей стороны стало меньше» Леви был прав, прошло больше недели, прежде чем я снова смогла встать на ноги и на этот раз уже нормально, хотя мне по-прежнему не рекомендуется активно двигаться, но лежать целыми днями в одном удручающем положении в четырех стенах кого угодно сведет с ума, даже если брать во внимание моих немногочисленных посетителей. Ханджи приходит ко мне каждый день, чтобы сменить мои повязки и обработать все еще тревожащие меня время от времени раны, она много говорит попусту о чем-то, что мне не суждено понять в этой жизни, постоянно повторяет, какое это чудо, что я смогла выжить с такими почти что смертельными, на вид безнадежными повреждениями, я лишь качаю головой и говорю спасибо за то, что она позаботилась обо мне, когда другие медработники штаба, как я уже успела понять, отказались оказывать мне какую-либо помощь. И это, правда, очень много значит для меня. Леви часто приходит вместе с ней, стоит у самого порога, словно нарочно решает не сокращать дистанцию между нами, после всего произошедшего в тот самый злополучный день, этого и стоило ожидать. Он спрашивает только об одном «как себя чувствуешь?», иногда вставляет что-нибудь резкое в ответ на утомительные и нескончаемый вопросы Ханджи, на которые мне обычно ответить нечего или просто не хватает сил. Но иногда капрал навещает меня уже вечером, когда его рабочий день по идее должен закончиться, уже без какого-либо сопровождения и уже не ограничиваясь одним этим ненавистным, разделяющим нас порогом, всего на пару минут, а может и меньше, он снова задает мне свой уже порядком надоевший за все это время вопрос, но почему-то именно в эти моменты я не могу ответить ему ничего внятного и хотя бы немного вразумительного, быстро и дёргано киваю, бормоча себе под нос что-то из разряда «не нужно так беспокоиться, правда». А то и вовсе, только услышав мельком его размеренные шаги, неторопливо приближающиеся к моей комнате, спешу скорее притвориться спящей, выходит, наверное, не очень правдоподобно, особенно, когда Леви, застыв в недоверчивом ступоре у самой моей кровати, вздыхает уставше и в очередной раз прощает мне это глупое ребячество, накрывая меня по самую шею моим тонким одеялом, сбившимся в перекрученный узел у самых ног от моих неподдающихся разуму нервных переворотов. Именно в эти секунды я никогда не могу сдержаться, сохранить убедительное равнодушие, свойственное всем нормальным спящим людям, рефлекторно дергаюсь и по тому, как бесстыдно краснеют мои щеки, уже точно не трудно обо всем догадаться и раскрыть мой нехитрый обман, заставив меня тем самым почти что сгореть в собственном неконтролируемом смущении. Но Леви, к моему удивлению, еще ни раз этого не сделал, и это еще одна из тех вещей, за которые я искренье благодарна ему и за которые я это непомерное «спасибо» никогда не смогу из себя выдавить. Уверена, он и так все знает. Но чаще всего ко мне заглядывает Эрен, иногда по два раза на дню, принося что-нибудь съестное со своего же завтрака, хотя я до сих пор практически ничего не могу есть и со всех сил стараюсь бороться с рефлекторной, ужасно ослабляющей весь мой и так не до конца оправившийся организм рвотой после каждого, даже совсем незначительного, приема пищи. Он всеми силами пытается отвлечь меня от изнурительной боли, все еще преследующей меня на каждом шагу, долго рассказывает мне обо всем, что произошло с ним за день, много смеется и ненароком смешит меня, каждый раз так по-детски удивляясь моей несдержанной ответной улыбке, – слишком привык, наверное, в моему постоянно угрюмому настроению, и теперь я кажусь ему совсем другим человеком. Думаю, в чем-то он все-таки прав. Именно Эрен помогает сделать мне мои первые настоящие шаги после перенесенных травм, все кажется куда более сложным и навевает дурные воспоминания о тех тяжелых переломах, с которыми мне уже приходилось сталкиваться в прошлом, но его сильная рука, придерживающая меня под здоровое плечо, внушает безоговорочную уверенность в своих силах, я радуюсь, словно ребенок, каждому маленькому шажочку, радуюсь, когда, наконец, могу самостоятельно добраться до окна и увидеть своими глазами, как жизнь вовсю продолжает кипеть за пределами моего умиротворенного убежища. Я радуюсь и тому, как в это время за моей спиной, облокотившись о дверной проем, капрал молча наблюдает за моими неуклюжими, но все же успешными попытками сделать все без помощи максимально сосредоточенного Эрена, готового в любую секунду подхватить меня на лету в свои протянутые ладони в случае моей неожиданной оплошности. Леви ничего не скажет мне, но я все равно улыбнусь его размытому, едва виднеющемуся отражению в красиво поблескивающем на солнце оконном стекле. Я радуюсь каждому крошечному моменту, зная, что скоро могу потерять все это, все, что моим по сути никогда и не было. И эта чёртова улыбка почти что врастает в меня, настолько, что я сама в нее верю, верит и Эрен, и Ханжди, и даже та самая черноволосая девчонка, искоса глядящая на меня и зовущая потерявшего счет времени Йегеря скорее на тренировку, скорее от меня, подальше. Но Леви не верит, не верит в мое «все в порядке», не верит в это наивное притворство и в то, что я готова оставить все так, как есть, просто сдаться, и даже когда я в сотый раз столкнусь с его слишком давящим на меня молчанием и подарю ему эту краткую, безжизненную улыбку, он не поверит. Ничего не скажет, но не поверит, ни на секунду. И я снова останусь одна. До самого утра так и не смогу уснуть, даже подремать немного, просто закрыть глаза – в темноте слишком много того, от чего настойчиво хочется спрятаться, но я не стану, я хочу наказать себя, напугать, обессилить, но даже с этим не справлюсь, ведь, когда ледяные руки коснутся моих опущенных плеч и пройдутся тупыми ножами вдоль выпирающих лопаток, оставив зудящую рану, насквозь пробивающую грудную клетку обратно, к замершему в секундной панике сердцу, – я ничего не почувствую, совсем ничего, закрою глаза и вновь улыбнусь своему самому мерзкому страху в виде бесконечной тишины, непостижимой пустоты, уходящей глубоко внутрь под переломанные ребра. Я стала слишком неразборчива в проявлении своих эмоций. Мне кажется, я никогда прежде не была собой. Боялась заплакать, но теперь совсем не боюсь, но и слезы мои словно закончились, высохли, постоянно сдерживала улыбку, а сейчас просто не могу остановить себя, контролировать, я признаю вполне серьезно, что мне правда было намного легче кричать на каждом углу «я готова умереть, когда угодно», потому что я, на самом деле, ни капельки не готова. Я не готова. Я никогда не была готова. И Леви знает это, я читаю себе его такие скучные нотации его же хрипловатым, доводящим до мурашек голосом, потому что прекрасно понимаю, что он не скажется мне это снова, он не повторяет дважды и все так же впустую, но мне все равно хотелось бы послушать о том, почему же я такая глупая, почему так беззаботно радуюсь и снова что-то делаю не так, неправильно. «Просто улыбнись, пожалуйста. Сегодня такой чудесный день» Сегодня и правда очень красиво, только взглянув ранним утром в слегка запотевшее окно на пламенный рассвет, заливающий искрящимся солнечным светом не только весь затуманенный горизонт – мое постепенно оттаивающее сердце тоже, я уже совсем забываю о том, что этой страшной, невыносимо долгой ночью мне так и не удалось сомкнуть глаза и поспать хотя бы пару минут перед долгожданным восходом. Я была не совсем уверена в том, что мне уже можно выходить на улицу и спокойно гулять по знакомым близлежащим окрестностям, но, только заметив одним глазом целую лужайку только что распустившихся ромашек под самым моим окном, я решила, что это знак судьбы и нельзя его упускать ни в коем случае, особенно сейчас. Даже чтобы сорвать их и собрать небольшой, рассыпающийся в моей одной, перебинтованной со всех всевозможных сторон руке мне пришлось поднапрячь вовремя заглянувшего ко мне Эрена, чтобы он помог мне хотя бы дойти до нужного места и элементарно не завалиться в какие-нибудь заросли без надежды выбраться своими силами. На самом деле, мне правда жаль, что ему пришлось так долго провозиться со мной, особенно, когда мы спускались с лестницы, и я чуть не навернулась на пустом месте, слегка приложившись о ступеньки, но вовремя подхватившие меня руки спасли мое ущербное положение. У меня нет никаких красивых, приготовленных заранее слов ни для все еще немного растерянного Эрена, уже как несколько затянувшихся минут внимательно изучающего свои немного стертые до небольших мозолей пальцы, ни для этого беззаботного белобрысого парнишки, сверлящего меня своими глазами-стекляшками с безоблачного неба по привычке ласково и необыкновенно завораживающе, просто невыносимо. «Теперь я точно знаю, какой он, цвет моей боли, Призрак» Я обречена каждый раз растворяться в своей едкой горечи, каждый раз, когда подниму глаза и встречусь с твоими, все это время следящими за мной украдкой, я буду думать лишь об одном и ни о чем другом, и это худшая из всех пыток, что когда-либо знало мое перебитое сердце. Ты все-таки спас меня. Ты все-таки мой истинный ангел-хранитель. «Спасибо» Опускаю цветы на еще немного влажную после утренней росы землю, следя за тем, как они хаотично рассыпаются по мелкой траве, слегка покачиваясь под легкими порывами прохладного ветра – так намного лучше, в моих руках они совсем не смотрятся. Совсем. – Я хотела извиниться за то, что наговорила тебе тогда, на площади, – наверное, это самое меньшее, за что мне стоит сейчас просить прощение, но все же. – Знаю, я много чего натворила. – Это уж точно, – усмехается мне в ответ Эрен, словно не догадывается совсем, чего мне все это может стоить, словно все это было каким-то страшным сном, происходящем не с нами, точно не с нами. – Я никогда прежде не видел тебя такой… растерянной что ли, озлобленной на весь мир и невероятно подавленной. Твой взгляд был настолько стеклянным и нечеловечески холодным, я до сих пор помню ту необъяснимую дрожь, что сковала меня по рукам и ногам и не отпускала до самого конца, когда ты произнесла мое имя так, словно выбила его пулеметной дробью на моей черепушке. «Нечеловечески» Нечеловечески здесь главное слово, Эрен. – Знаю, это было ужасно, - больше, чем просто ужасно, хотя мне вспомнить удается почти что ничего из того, что я могла наговорить, от взыгравшего в крови адреналина все казалось таким живым и правильным, но сейчас, едва держась на ногах и периодически сглатывая непонятно откуда берущуюся кровь во рту, я понимаю, насколько глупо было надеяться на удачный исход всего задуманного, даже просто на что-то надеяться – уже настоящая роскошь для меня. Так странно даже вспоминать об этом теперь, когда все некогда наколенные до предела чувства давно остыли и втесались в кости, словно то самое, раскрошенное моими неоправданными стараниями до мелкой осколочной пыли стекло, что вдавилось в содранные костяшки отблескивающим на солнце инеем, – да, больно, да, саднит, но расколупать все в попытках избавиться от него окончательно еще большую проблему создаст, ведь все, едва только затянувшиеся нарывистой коркой раны, закровоточат безбожно, а залечивать их заново сил уже нет да и желания тоже, хотя бы в целостности своей продержаться эти чертовы часы до следующего завтрака, который в горло не полезет как и этот, но втолкать придется. Придется снова перетерпеть, снова молча проглотить клокочущую внутри панику, царапающую изнывающее горло жесткими колючками тошнотворной истерики – ни закричать, ни позвать на помощь, лишь тихо сходить с ума в одиночку и улыбаться, боже, мне хочется выпотрошить себя наизнанку только от вида этой улыбки, улыбки, что сейчас сияет на моих даже не подрагивающих от кошмарных угрызений совести губах, а в голове только одни слова, в изумрудных глазах Эрена я вижу их частые отблески, я вижу, как в его медленно расширяющихся зрачках утопает мой неосознанно громкий и по-настоящему искренний крик о помощи. «Я не верю в то, что способна на такое очевидное лицемерие по отношению к тебе» И к себе, наверное, тоже. – Знаешь, я сейчас скажу одну вещь, которая точно не будет правильной, но это то, что я на самом деле думаю, и думают многие другие, но произнести нечто подобное вслух слишком рискованно и странно, наверное, – мой взгляд дрогнет, а его даже не дернется, он останется таким же спокойным и до невозможного теплым, но почему-то именно в этот момент я почувствую впервые за все время, как его неожиданно тяжелая и опустошающая до безвозвратно глубокой комы грусть вырвет из меня все признаки слепой неискренности. – Если бы я был на твоем месте, то сделал бы то же самое, я бы тоже не смог остановиться, пускай и ценой своей жизни, хотя бы попытался отомстить за смерть родного человека. Это было бы глупо, да, я бы точно облажался, но жизнь с осознанием того, что я мог что-то сделать, но просто не сумел решиться, стала бы для меня невыносимой пыткой. Так что не вини себя во всех бедах, прошу, ты сделала все возможное. И я рад, что ты осталась жива. Его голос, мягкий и податливый, обвивается вокруг моей шеи, словно невесомый, воздушный шарф, – так душит своей неуместной нежностью, что и простое желание дышать становится не такой уж и необходимой мелочью, так душит, что от него уже не избавиться хочется, а натянуть сильнее шелковые нити, чтобы почувствовать в полной мере, как податливая кожа под ними случайно порежется, закровоточит, окрашивая медленно в позорный красный изысканный белый, невинный, нетронутый, ведь мой голос в сравнении кажется просто омерзительно грязным и бездушным. – Прекрати, не говори это, пожалуйста, – искреннее удивление в его вмиг потемневших глазах и тихое разочарование, от которого мне только вскрыться втихую и остается, настолько оно мне уже приелось за все это время, настолько мне от него тошно. «Остановись, пожалуйста» Просто замолчи и улыбнись. – Я не заслуживаю этих слов, Эрен, ты знаешь это прекрасно, – «хватит, хватит, хватит» перед глазами грозовыми молниями блискает, так красиво и разрушающе, как и каждое мое следующее слово, тугой ком в горле из тысячи колючек, мелких иголок-шипов, терзающих от каждого малейшего движения натянутые до предела голосовые связки, – я ведь нарочно это, правда? Я ведь уже совершенно точно могу называть себя сумасшедшей выскочкой? – Я ведь не ищу оправдания, правда, я полностью признаю свою вину, но ты все равно говоришь мне это, я не понимаю, чем заслужила такое твое отношение, это неправильно, Эрен, ты сам это прекрасно знаешь, ты знаешь, что не должен со мной так возиться, ты не обязан, но почему-то ты все равно это делаешь с нашей первой встречи, словно действительно не осознаешь, почему остальные солдаты так ненавидят меня и презирают, почему я на самом деле здесь и что наделала, что я, черт возьми, натворила. Разве это похоже на то, что я когда-нибудь смогу принять? Конечно же. Нет. Шаг назад, один, второй, я почти готова потерять равновесие в сумбуре собственных захлестывающих слов, таких непривычно резких и несвязных, похожих больше на сумбурный поток необдуманных мыслей, которыми я делюсь с ним, нечаянно произношу вслух то, о чем пожалею в ту же секунду, от этого больно дышать, больно смотреть в его ослепляюще чистые глаза и продолжать улыбаться, когда хочется просто сгореть, – самая настоящая пытка, которую я, как и всегда, достойно выдержу, чтобы он ни сказал мне в ответ, ведь это то, что действительно давно тревожит меня и никак не укладывается в моей голове, это действительно то, что я хочу знать, пока я еще здесь. Все еще здесь. – Не понимаешь, значит… – совсем ненаигранное удивление и быстрая, почти что мгновенная, усмешка на его лице, такая легкая и беззаботная, словно я говорила сейчас о чем-то настолько простом и обыденном, что и обсуждать это нет никакого смысла, но мне уже правда не верится, что все на самом деле так, как я только что сказала, может, снова что-то не так поняла, снова сама себе додумала и приняла как должно, а так точно не должно быть, так попросту не бывает, нет, только не в моем мире, Эрен, только не в нашем. – Мы и правда никогда не говорили об этом, хотя и так много всего случилось, а я и подумать не мог, что когда-нибудь скажу тебе это вот так просто, напрямую, но, видимо, мне правда стоит решиться. Эрен вдруг замирает, краснеет неосознанно и слишком заметно, чтобы я могла оставить это без внимания, нервно терзает в заплетающихся пальцах и без того немного взъерошенные порывистым ветром волосы, опуская свой совсем незнакомый мне взгляд себе под ноги, словно еще секунда – и я смогу об него порезаться, настолько ледяным и непривычно опечаленным он становится. Что? Нет. – Спасибо. Так тихо, почти шепотом, но меня все равно проберет до костей от каждого произнесенного слога, от каждой надрывистой вибрации в его всегда таком радостном голосе. – Спасибо, – словно осколочный рикошетом по вскрытой грудной клетки – так горько, так хочется оборвать его и заставить забрать обратно свою беспричинную благодарность, но я не посмею даже пискнуть ему в ответ, нет, я просто физически не смогу выдавить из себя ни слова от самого что ни на есть настоящего шока, ведь такой его реакции я никак, никоем образом не могла предугадать. – Я так давно хотел сказать это, но причина и правда всегда была слишком дурацкая и странная, хотя слово «странно» вряд ли когда-либо было применимо ко мне, ведь прямо сейчас ты разговариваешь с тем, кто уничтожил половину города только потому, что не смог удержать свой гнев и просто слетел с катушек. Если бы ты видела все это своими глазами, поверь, то даже не решилась бы подойти ко мне так просто, просто заговорить, а тем более – прикоснуться, как и большинство тех, кто окружает тебя и меня каждый день. Ненавидят и презирают, как ты выразилась, здесь не только тебя, хотя, наверное, тебе было сложно это заметить из-за всего случившегося с тобой. Я понимаю. Тихая печаль в его всегда таком ослепляющее воодушевленном голосе – словно раскрошенный лед, забивающий мне палящие артерии обездвиживающим холодом, словно еще одна причина обвинить себя во всех смертных грехах, как будто они мне до сих пор на костях горящими сквозь кожу метками не выжжены, я совсем не знаю, что мне сказать ему в ответ и как собрать по кусочкам свое очередное нелепое оправдание, которое ему, скорее всего, и не нужно совсем, а мне просто необходимо, я без него и вдоха следующего не смогу сделать, и в глаза ему снова посмотреть не решусь, испугаюсь. Своего же отражения в них безобразно лживого. – Люди этого мира слишком жестоки и озлоблены, хотя они имеют на это право, но им по сути все равно, кого винить в своих бедах. Они осуждают нас за то, в чем мы, возможно, никогда и не были виноваты, – нерешительный шаг мне навстречу в ответ на мои два назад, я вижу, как дрожат его руки, просто ходят ходуном в неосознанно зажатом кулаке, костяшки белеют и шрамы на запястье, едва заметные следы глубоких, почти пронизывающих насквозь укусов наливаются кровью прямо на глазах, настолько устрашающе и больно, что их невозможно больше не замечать, игнорировать. – Конечно же, я знал твою историю с самого начала, на самом деле, сперва я даже не мог представить, как мне реагировать на все это, напридумывал себе невесть что, как и многие другие, но после того случая, когда ты разбудила меня, просто разбудила, словно я был обычным человеком, которому просто снился кошмар, словно ты совсем не боялась того, что я мог сделать с тобой ненароком, я подумал, что ты, возможно, совсем не такая, как о тебе говорят, я подумал, что, наверное, мы с тобой чем-то немного похожи, нам обоим пришлось стать монстрами ради кого-то очень дорогого, верно? Не знаю почему, но эта глупая мысль так крепко засела в моей голове, и каждый раз, когда я случайно думал об этом, мне становилось немного легче и не так одиноко, я знаю, это звучит так странно, и мое неожиданное «спасибо» не залечит твои раны, но я правда благодарен тебе за это, я правда рад, что я встретил тебя, Кая. Что у меня появился такой друг, как ты. Я подниму на него свой потерянный взгляд и почувствую в эту же секунду, как болезненная дрожь проберет до костей мое постепенно немеющее тело не от того даже, насколько нечеловечески и ослепляющее ярко горят завораживающим зеленоватым пламенем его глаза-кристаллы, не от того, что отражение мое в них меня до ужаса пугает и наизнанку выворачивает, – я впервые за все это время, за все время с нашей первой встречи, увижу в нем столько непоколебимой силы и мужества, я замечу этот придушенный, спрятанный кропотливо за сотней слоев разношерстных улыбок крик стекленеющей ярости, сочащейся из его ссуженных зрачков тонкой дымящейся нитью, что душит меня, а его – в первую очередь, ведь себя мы убивать привыкли с особой жестокостью и никак иначе. И этот всегда такой улыбчивый и беззаботный парнишка, которым я его считала все это время, смотрит на меня так, словно ему на своих коренастых плечах нести весь мир, что там меня, словно его сейчас не обнять – просто с ума свести, и он боится этого, он просто до одури этого боится. – На самом деле я никогда не считала тебя монстром, – только и могу выдавить из себя, прошипеть-прошептать в такт умирающему в огонии голосу, мне не жалко его для тебя, правда, только и могу, что протянуть ему свою перебинтованную ладонь, небрежно измазанную приставучей землей с мокрой травы и моей сотню раз безуспешно вытертой кровью из разбитого к чертям носа, – такую грязную, ведь мне ее уже никогда не отмыть, только отрубить до самого плеча, чтобы наверняка, – он принимает ее, не мешкая, он принимает ее, внушая мне, что его руки на самом деле такие же, что его руки – руки зверя, когтистые и страшные, но они такие мягкие и теплые, они обнимают меня так крепко и трепетно, словно все мои слова в противовес не стоят ни капли для него, словно для него они уже не имеют никакого значения. – Как и я тебя, Кая. Кая, ты даже представить не можешь, что твои слова значат для меня, – так сладко надламывается его голос и солнце прожигает оголенную макушку, – то, что я запомню навсегда и сохраню в своей душе как что-то неуловимое и определенно бесценное, ведь уже спустя секунду Эрен стремиться поскорее отпустить меня, боясь, наверное, ненароком навредить моему еще неокрепшему телу своими слишком уж пламенными объятьями, да, я чувствую их успокаивающее тепло и даже после того, как он отдаляется от меня, сглатывая по пути вставшую в горле неловкость сложившейся ситуации. – Ты можешь мне не верить, но не все люди, с которыми ты сталкиваешься, ненавидят тебя уже по определению. Да уж, в это и правда совсем слабо вериться, но из его уст эти слова звучат более чем убедительно и правильно, и я рефлекторно киваю ему, как бы ненарочно соглашаясь, и набираю в легкие побольше воздуха для своих следующих слов, которые сами собой оказываются на языке в ответ на его просто невозможное для меня откровение, срываются с обветренных губ вместе с рефлекторно проглоченным выдохом. – Но все же представляю, как многие обрадуются, когда узнают, что меня скоро публично казнят на центральной площади, – произношу это, на удивление, так легко, наверное, все-таки решаясь казать это вот так, словно утверждение, словно я давно приняла это, словно мне, как и всегда, так просто принимать подобное, и мой голос совсем не дрожит, нет, он словно немеет и тает под пристальным взглядом, просто выедающим из меня хоть единый намек на очередную бессмысленную шутку, но я и правда больше не собираюсь шутить, продолжать как ни в чем не бывало разыгрывать изначально провальную комедию лицемерия перед ним, и Эрен понимает это. Эрен не заслуживает слушать мою скверную, неубедительную ложь. – О чем ты говоришь? – моя надломанная улыбка – мне самой от нее жутко противно, а Эрену и подавно, а Эрену мне сейчас зубы точно заговорить не получится, он смотрит насквозь, он читает мои сбитые в панике мысли, что на моем же лбу так отчетливо прописываются, но мне их вслух произнести почему-то неимоверно страшно, страшно не потому, что он может не понять меня, осудить. Страшно, потому что сейчас они уже ничего не изменят, потому что сейчас и правда уже слишком поздно, и единственное, что я могу сделать, это просто улыбаться, да, пускай вот так, наигранно и странно, кривить израненные губы и заставлять раз за разом кровоточить эти раздражающие порезы, которые уже никогда не заживут, которые просто не успею стать настоящими шрамами, наверное, это даже в какой-то степени к лучшему, наверное, это единственное, что хоть немного способно меня успокоить. «Улыбнись, пожалуйста, пускай они и не верят тебе» Пускай они хотя бы запомнят тебя такой. – Странно, что ты не знаешь, хотя это понятно, они не сказали никому, пока не будет вынесен официальный приговор, – кровь пульсирует в слишком туго перетянутых висках, кровь просится наружу из надорванного беззвучными криками горла, я чувствую ее привкус у себя во рту, я чувствую, как она забивает ноздри и закладывает уши, так медленно, так сладко разливается по телу дробящим разум огненным безумием. – Капрал сказал мне об этом неделю назад, а вчера была назначена дата моей отправки – следующим утром я навсегда покину это место. Когда огласят окончательный приговор, все будет кончено. – Нет, они не могут… – Могут, и это вполне ожидаемо после всего того, что я натворила, – мой взгляд ускользает вниз, врастая в землю бетонными плитами, улыбка тускнеет и искажается с каждым произнесенным словом, словно очередным неудачным выстрелом в разможденое горло – вся челюсть всмятку, а мозг, как назло, все работает, пальцы, скизкие, неуклюжие, все тиснут на курок, не останавливаясь, без передышки, пытаясь выбить из опустевшего барабана несуществующий последний шанс. – Да и выбора у них по сути нет, нужно показать на конкретном примере, что бывает с такими как я, если ослушаются, чтобы другим неповадно было, это ведь было ясно с самого начала, что здесь каждый промах… – Хватит, – его неожиданно серьезный и громкий голос над самым ухом, словно спасательный круг, брошенный мне на шею, – чтобы не захлебнулась в своем же обреченном унынии, глупая, его горячие ладони, поднимающее мою опущенную голову вверх, к внезапно потемневшему небо с наплывшими неведомо откуда грозовыми тучами, я делаю глоток разряженного воздуха, и улыбка моя, ненастоящая, мной же неумело нарисованная, стирается навсегда с моего лица, навсегда исчезает в секундной тишине, в первом громовом раскате, пронизывающем взбудораженные небеса искрящейся чередой сверкающих молний. – Поверить не могу, ты целую неделю прожила с этим и так ничего не сказала, почему, почему ты не сказала мне, я ведь столько ломал голову, пытаясь понять, почему ты ведешь себя так странно, почему так непривычно улыбаешься, я думал, это все из-за перенесенного стресса, но я даже представить не мог, что ты уже готовишь себя к своей смерти. Ты ведь позвала меня сегодня не просто так, ты ведь хотела попрощаться со мной, верно? – эти глаза на мокром месте самое что ни на есть убедительное доказательно моего очередного провала, моей очередной наиглупейшей ошибки – да, я так и не смогла никого обмануть, он не верил мне с самого начала, как, вероятно, не верил никто, не только Леви, все вокруг видели меня насквозь, кроме меня самой, конечно же, я снова облажалась, я проиграла еще с самого начала, как только решила затеять эту бессмысленную игру в обезумевшую радость, идиотка, откуда я знаю вообще, как она выглядит, я проиграла по всем фронтам, просто всухую, и я готова принять свой проигрыш прямо сейчас, я наконец могу позволить себе сказать это, просто произнести. – Мне страшно, – очень-очень-очень, я хочу кричать и биться в истерике, сдирать свои плечи в неконтролируемой панике и молить о помощи, молить о прощении хотя бы у себя самой, но я даже не заплачу, просто не смогу, я словно камень, которой вот-вот раскрошится в пыль, взорвется изнутри на мелкие крохкие осколки сыпучего бетона. – Я не хочу умирать, Эрен, я еще никогда прежде так сильно не хотела жить, – шепот тихий-тихий, и эта боль в груди настолько настоящая и острая, прямо калачиком свернуться хочется и разодрать грудную клетку, выпотрошить наружу все то, что они называют смирением, ведь эта моя медленно, но безвозвратно утекающая сквозь пальцы жизнь, мной же перечеркнутая сотню раз неровными рваными линиями, бьется во мне, я чувствую, я чувствую ее так ярко, что перед глазами пелена из жемчужной россыпи потухающих звезд, что перед глазами все почему-то плывет и двоиться, но эти до ужаса мягкие ладони, едва касающиеся моих горящих лихорадочным жаром щек, держат меня, словно сейчас ударят, чтобы привести в чувства, словно еще одна секунда – и мне ничего больше не останется, как просто уткнуться и спрятать в их неисчерпаемой нежности всю необьятную боль своего рыдающего взахлеб сердца. – Все будет хорошо, слышишь, мы что-нибудь придумаем, я обещаю, – киваю быстро-быстро, сжимаю его запястье сильнее, чем рассчитывалось, прося отпустить меня, успокоиться, Эрен понимает меня мгновенно, неловко отступает в сторону, делая напряженный вдох, – он не дышал все это время и, кажется, даже не заметил этого, и теперь его легкие болят и жгутся, но он ни за что не покажет мне этого, он ни за что не покажет, как сильно он взволнован сейчас. – Выхода у нас не будет только, когда мы в земле будем гнить, а сейчас мы живы, значит, не все еще потеряно. Главное, что ты все рассказала мне, пускай и так поздно. Мой нечаянный взгляд, замеченный им сразу же, – он знает, что я уже пожалела И почти уверенна в том, что и он жалеет об этом. – Да. Мне правда теперь уже легче, – сложно соврать, ведь у меня словно камень с плеч, можно сказать, прямо на его плечи, ведь все и правда полетело к чертям, весь мой план уйти красиво в неизвестность с вылепленной улыбкой на губах – на самом деле сегодня я просто хотела сказать ему спасибо за все, просто поблагодарить за все старания по отношению ко мне и мило улыбнуться, приняв его ответную улыбку, она обязательно была бы самым лучезарным солнцем, самым красивым отблеском его чарующей доброты и нескончаемого терпения ко мне, которое я, как и всегда, совсем не заслуживаю, я не заслуживаю того, чтобы он так отчаянно старался помочь мне, тратил столько сил и своего времени, которое, я уверенна, у него тоже на вес золота. – Но все-таки называть меня своим другом – это уже точно было лишним, Эрен, ты слишком добр и открыт к людям, в нашем мире это сроду полнейшему сумасшествию, ты знаешь? – Я просто стараюсь видеть в людях только хорошее, – первые ледяные капли, падающие редкой чередой на его просто пылающие ярко-пунцовым огнем щеки – ты ведь не заплачешь, пока я смотрю на тебя вот так, верно? – Я так и сказала. Сумасшествие, Эрен. Эрен я верю, что ты не заплачешь. Ты не заплачешь из-за меня. – Да. Кажется, сейчас громыхнет не на шутку, нам пора искать укрытие. Кажется, нам уже и правда пора. Дождь начался так стремительно, что неожидавшему такого масштабного размаха и в момент растерявшемуся Эрену ничего не оставалось, как подхватить на руки меня, еле плетущуюся под закладывающие уши дробленным стеклом громыхания разгорающейся грозы, и быстро отнести под первую запримеченную в непонятной суматохе крышу, где уже успели столпиться взбудораженные внезапным изменением погоды солдаты. – Прости, я торопился, не поранил тебя случайно? – задыхаясь от незапланированной встряски, спрашивает он, медленно опустив меня на землю около самой стены и встав так, чтобы никто не мог заметить моего незримого присутствия за его хаотично вздымающейся от частого рваного дыхания спиной. – Я в порядке, – отвечаю ему тихо, шепча за ушко одними губами – он слышит меня, выдыхает облегченно, такая знакомая его реакция, которая и в этом раз заставит меня впасть в полнейшее замешательство и почти что засмеяться во весь голос от собственных просто сбивающих с толку мыслей, преследующих меня сегодня с самого утра, но так и не сказанных вслух, так и оставшихся очередной несбывшейся мечтой в моей окончательно поехавшей голове. Надеюсь, когда ты вспомнишь обо мне в следующий раз, ты будет так же тепло улыбаться, Эрен. Надеюсь, в следующей жизни я обязательно стану тем, кто сможет назвать себя твоим настоящим другом.