Береги свои крылья

После того, как Эрен торопливо провожает меня в мою комнату и быстро уходит, говоря что-то о важной тренировке неразборчиво, словно в захлестывающей панике, выбегает за дверь, позволяя ей с неимоверным грохотом захлопнуться прямо перед моим носом, я снова остаюсь одна в четырех стенах, кажется, на сотню лет, пока небо истошно выплакивает все свои слезы за меня, бездушную, настойчиво постукивая грозными беспорядочными волнами в и без того давно треснувшее оконное стекло, сочащееся посередине редкой чередой отблескивающих капель, размеренно барабанящих по некогда дочиста выдраенному подоконнику, — в этом звенящем в ушах, разбивающим вдребезги все оставшиеся нервные клетки шуме не слышно собственных мыслей, это хорошо, наверное, это спасает меня от вынужденного, удручающего одиночества, от самой себя, пускай даже немного. Пускай даже на пару минут. Ведь уже к полудню я начинаю понимать, что заговорить мне сегодня хотя бы с кем-то вряд ли представится возможность, странное ощущение полного бессилия, растерянности, которое так сложно принять и осознать всю его обреченную безысходность, я судорожно вслушиваюсь в призрачные звуки, доносящиеся мельком из пустого коридора, пытаясь кое-как склеить их в нечто подобное на тихий, почти неуловимый ритм приближающихся шагов, невесомый топот тяжелых ботинок по сырому бетону, — ничего не выходит даже с сотой попытки, или я просто плохо стараюсь, просто не могу собраться, осторожно подбираюсь к слегка запотевшего окну и, опираясь на уже давно залитый и довольно скользкий подоконник, пристально вглядываюсь в знакомые очертания замыленной улицы. Почти ничего не видно, словно там ничего и нет, лишь смазанные в дождевых разводах быстро мелькающие тени несущихся с бешенной скоростью солдат под проливным ливнем, среди них сложно опознать кого-то, но я в каждом почему-то непременно узнаю Эрена, машущего мне восторженно почти каждый день как раз в это самое время, один единственный среди целой толпы оторопевших солдат, пялящихся на него, словно на полнейшее недоразумение, они никогда не узнают, сколько счастья мне способна принести эта секундная, едва мелькнувшая на его губах улыбка искренней радости, они никогда не узнают, от чего же мы на самом деле стали такими сломанными, что можем позволить себе такую неслыханную дерзость средь бело дня, среди этой нескончаемой войны, из которой нам точно не выйти без новых ужасающих рубцов и кривых швов, наложенных наспех, как пришлось, лишь бы только срослось, лишь бы только не кровоточило так страшно. Будешь ли ты по-прежнему чувствовать себя таким же живым, Эрен, и спустя эти страшные годы, смогла ли я подарить тебе хоть что-то отдаленно похожее на ту согревающую душу радость, которой ты делился со мной так расточительно каждый раз, когда во мне не было ничего, кроме колотых льдинок-осколков собственного разбитого сердца и одержимой ненависти, слепого бездушия, настолько необъятного, что я даже не смогла разглядеть за всей этой искусственно вырисованной пеленой твоего безукоризненного счастья эту стальную боль в твоем сверкающем взгляде, направленном на меня так пристально, всего лишь на расстоянии вытянутой руки. От одной мысли об этом — мурашки по спине, морозные, жгущиеся, от одной мысли, что я больше никогда не увижу его, бросает в холодный пот, неожиданно, слишком болезненно заходится сердце и резко темнеет в глазах от неконтролируемо частых вдохов и замерших на полпути выдохов, которые сделать никак не выходит, просто не получается выдавить из себя. «Успокойся» Ты сделала все, что могла. Ты хотя бы пыталась. И когда дверь моей комнаты-пыточной открывается неожиданно и так осторожно, почти бесшумно, я почти теряю сознание, натыкаясь обезумевшим взглядом на замершую в проходе взволнованную Ханджи с пошарпанным подносом и стопкой новых бинтов в руках, — она кажется мне призраком, просто иллюзией, но резкий укол боли в животе от излишнего напряжения заставляет вернуться на землю и тихо поприветствовать ее в ответ на такое же краткое и спокойное «здравствуй» с ее стороны, — слишком непривычно слышать сдержанную интонацию от этой по своему обыкновению всегда такой болтливой и иногда надоедливой женщины, тут не испугаться просто невозможно, но и сделать что-то тоже не кажется осуществимым. Поэтому я просто позволяю ей молча помочь мне переодеться в свежую одежду, сменить испорченные бинты и обработать мои уже порядком окрепшие увечья, в чем по большей степени только ее заслуга, ее немыслимое терпение и бескорыстная забота ко мне, совершенно чужой для нее, совершенно неоправданный риск, на который она решилась пойти ради меня, даже если у нее есть какие-то свои мотивы, это уже совсем не имеет значения. Мое едва выдавленное из пересохшего горла «спасибо» на прощанье звучит не так, как прежде, мое «спасибо», словно проглоченный ком из сотни затупленных лезвий и ржавых, надломанных иголок, заставляет ее остановиться у самой двери и тихо вздрогнуть, совсем незаметно, неосознанно задержать дыхание, словно еще секунда — и ей придется вытирать мои льющиеся градом слезы своими дрожащими ладонями и говорить что-то о неусмиримой надежде в моем выжженном до тла сердце, — не стоит волноваться, правда, ведь сейчас я не найду в себе сил даже на это. — Я благодарна Вам за все, — ведь единственное, что я могу сделать, это просто сказать это, просто решиться на этот болезненный шаг, так глупо, но это уже моя победа, победа над самой собой, и Ханджи знает, Ханджи знает, почему именно сейчас мне так важно это произнести. — Поешь немного, пока не остыло, — ласковый взгляд из-за плеча, почему-то такой знакомый и теплый, такой, каким я еще успела его запомнить когда-то давно, в своем беспамятном детстве, словно в несбывшемся сне, о котором я и мечтать не могла никогда, а сейчас так точно. — Леви собирался заглянуть к тебе сегодня, так что лучше отдохни пока и сильно не напрягайся, постарайся поспать, если сможешь. — Да, я постараюсь, — я знаю наверняка, я больше никогда не смогу заснуть, закрыть глаза и потеряться во тьме собственного распадающегося на несовместимые осколки сознания, я почти что уверенна, что все проглоченное мной быстрее окажется в забитом сливе безжалостно расцарапанной жесткой щеткой раковины, чем успеет достигнуть моего уже давно смирившегося с неконтролируемой рвотой желудка, но все равно. Тебе важно услышать от меня, что я буду стараться, так ведь? И я стараюсь со всех сил, стараюсь как могу не сойти с ума, хоть куда может быть хуже, казалось бы, когда за окном медленно начинает темнеть и сумеречный закат прожигает выступающие рубцы на моих опущенных плечах и посиневших от неестественного холода ладонях, я почти теряю надежду, почти начинаю ненавидеть всех и вся, желая, как никогда прежде, метать стулья и хлопать дверьми до разрыва иссохших петель и отломанных кусков отсыревшей побелки с пожелтевшего потолка. Но я даже не смогу подняться, встать с дощатого пола или просто отлипнуть от ледяной бетонной стены у самого окна, я словно врасту в нее и пущу корни до самой земли сквозь три этажа, что дрожат подо мной от тяжелого топота, который я устала считать и пытаться узнать его размеренный шаг, неторопливый, идущий ко мне неспеша, но все же когда-то ведь он точно переступить этот чертов порог, окажется близко-близко, настолько, что я смогу услышать, как беспричинно собьется его на секунду замершее дыхание. «Леви собирался заглянуть к тебе сегодня», — мне осталось дышать, наверное, чуть больше суток, куда тебе торопиться, капрал, ты точно знаешь, как довести меня до полного безумия. Но я все буду ждать, я всегда буду тебя ждать. Хотя бы потому что ничего другого мне и не остается. К самому утру, когда солнца еще не успело показаться на опустевшем горизонте, а ночные сумерки уже почти что утратили свой зловещий вид, он вдруг заявляется ко мне, как и всегда, когда я уже совсем перестаю в это верить, как и всегда, я снова не доверяю своему окончательно испорченному зрению, — не спать почти трое суток подряд, наверное, такое себе оправдание, по одному только удручающему взгляду его затуманенных глаз, мне становится понятно, что ему тоже сегодня не очень-то сладко спалось, а скорее всего не спалось вовсе, а мое придушенное «я ждала Вас», кажется, только добавляет его выразительно очерченным синякам-океанам излишней припухлости и характерной синевы. — Еще слишком рано. Хочу, чтобы ты немного прошлась на свежем воздухе, прежде чем мы отправимся. Мало ли, какую дурь снова надумала, — Леви подбрасывает мне чей-то форменный плащ, якобы предлагая его использовать вместо верхней одежды, ведь на улице еще довольно прохладно. — Идем. Долго уговаривать меня не приходится, после целой ночи бесполезного ожидания наедине со своими выедающими душу мыслями, компания в его лице кажется мне самым лучшим вариантом из всех возможных, пускай даже мы не обмолвимся ни словом, просто видеть его сегодня и быть рядом — уже настоящее спасение для меня, самое заветное и сокровенное последнее желание. Мы быстро спускаемся вниз по пустующей, скрипящей под ногами от каждого шага лестнице и выходим к заднему двору, тому самому месту, где когда-то проходили мои первые тренировки, — навевает воспоминания, такое тихое, щемящее в груди спокойствие и разливающеюся в груди теплоту, спрятанную глубоко внутри под сотней неискупимых сожалений и безутешных горестей, через которые мне довелось пройти за все время моего пребывания здесь. — Я буду скучать по этому месту, — мой все еще посаженный голос в звенящей утренней тишине, едва вздрагивающие плечи, всеми силами закутанные в немного жесткую, но довольно теплую ткань, она пахнет едким стиральным порошком и почему-то крепким чаем, дымящимся паром, беспощадно обжигающим нежную кожу опухающих после каждого невесомого касания губ, она ведь всю ночь пролежала у Вас в кабинете, прежде чем Вы все-таки пришли ко мне, Леви, сколько чашек Вы успели опустошить за время этого напряженного ожидания, такого же невыносимо долгого, как и моего. — В самом деле? — быстрая реакция, неосознанно резкая, ненавязчивый взгляд, следящий украдкой за моим, ускользающим ввысь к поблёскивающим от утренней росы черепицам давно истрескавшейся крыши, едва виднеющейся в все еще сгущающемся тумане медленно отступающей ночи. — Да, — и это странно, наверное, наверное, это не то, что я должна сейчас чувствовать, но все мысли мои, давно разбитые, давно потерявшие здравый смысл и чувство человеческого, живого, понятного всем нормальным людям, теперь они просто пыль, раскаленный пепел на моих слегка опущенных ресницах, они просто смолистый дым, прожигающий почерневшие легкие похуже любой никотиновой дряни, — я действительно все еще способна на эту безоговорочную ненависть, я действительно так сильно хочу унести ее вместе с собой? Определенно, нет. Мне и правда некуда больше идти, бежать без оглядки, нести свою кипящую дымящимся паром боль в прижатых к груди ладонях, чтоб не пролить нечаянно ни капли, чтоб лишнего никому ненароком не показать, — лучше быстро проглотить и кое-как стерпеть разъедающую глотку истерику и душераздирающий крик беззвучного отчаянья и всеобъемлющей скорби по себе самой, прогнившей до основания, — теперь не нужно скрывать свои настоящие эмоции, боясь собственной омерзительной слабости и непонятных чувств, таких странных и одновременно завораживающих, от которых просто перехватывает дыхание и немеют пальцы от каждого нечаянного прикосновения, — на моем же лице все написано вполне отчетливо, на моем лице — свежие рубцы, словно взбухшие изнутри нарывы, сияющие на солнце стекленеющей алой россыпью, я так боялась этого, но сейчас это кажется сущей мелочью, ведь на самом деле это никогда ничего не значило, ведь на самом деле он продолжает смотреть на меня так же, как и прежде, так же пристально и успокаивающе, словно видя насквозь все те открытые раны, что давно таятся глубоко внутри, там, под кожей. Ведь на самом деле Вы чувствуете то же самое, Леви, Вы знаете это наверняка: у нас осталось лишь это место — полуразвалившийся штаб с прогнившей крышей и расшатанными до предела лестницами — не дом, но только здесь мы можем согреться горячем чаем поздней ночью в безмолвной тишине нашего обреченного одиночества, спрятаться в самых темных уголках ото всех подальше, подальше и от себя, пока вечная, точащая изнутри грусть не отступить хотя бы на эти несколько часов перед началом нового бесконечного дня. Может, поэтому так не хочется жалеть себя, изнуряя монотонной работой и не проходящей годами бессонницей, может, поэтому сердце, привыкшее к потерям, кажется камнем, сухим и твердым куском безупречного метала, что точат медленно тающие капли не вылитых вовремя, задушенных в зародыше слез, точат уверенно, годами, десятилетиями, пока раны наших занемевших душ случайно не вскроются, не станут просто смертельными. — Я знаю, это звучит совсем не убедительно, так много произошло за все это время, но все равно эти воспоминания — они самые счастливые из всех, которые я все еще смогла сохранить, — морозное дыхание изо рта, густой белесый пар моих самых-самых искренних слов, — первое напоминание о приближающихся холодах, которые я, вероятно, уже не успею застать, я их никогда не любила, но почему-то именно сейчас я отдала бы все на свете, чтобы в последний раз почувствовать на своих стыдливо краснеющих щеках первые колющиеся ледяными шипами снежинки. — Если я закрою глаза и попытаюсь вспомнить все то, что происходило со мной последние годы, я увижу лишь темноту, слепящий мрак, сочащийся из-под моих опущенных век. Я жила во тьме, не видя света, что способен вытащить меня из пропасти, я давно приняла, что ад — это мой дом, давно привыкла чувствовать боль угасающей жизнь. Мне казалось, я никогда и не была живой, никогда не была нормальной, я бы никогда не поверила в то, что столько людей, пускай их можно пересчитать по пальцам одной руки, но все же они способны принять меня такой, какой я сама себя не принимаю, сказать мне слова, после которых захочется просыпаться по утрам, чтобы снова услышать их голос. Я так много не успела сказать им и Вам тоже, Леви, мне кажется, меня сейчас просто вывернет наизнанку от этих перекрывающих кислород эмоций, ведь я правда так сильно буду скучать. Его рука, случайно касающаяся моей трясущейся ладони, неожиданно теплая, словно я ожидала чего-то другого, мои резкие дерганья и быстрое, неосознанное «я в порядке», как на автомате, — совсем неестественно, но Леви лишь устало кивает мне, принимая мою нелепую ложь, мое нелепое оправдание своей же непонятной растерянности, ведь я действительно никогда не была в порядке, всякий раз, когда говорила это с невозмутимой уверенностью, кажется, для нас обоих это давно как не великое открытие. — Уверен, без тебя нам уж точно заскучать станет куда проще, — эта надломленная интонация больнее, чем сотни слов испепеляющей ненависти, откровенной лжи и тошнотворного лицемерия, самых искренних пожеланий мучительной смерти, мне кажется, я умру прямо сейчас, прямо на его глазах пойду трещинами и развалюсь к чертям на крошащиеся под ногами осколки битого стекла, или просто покроюсь инеем и замерзну насмерть от этой мучительной дрожи, идущей изнутри раскалывающими разум волнами. — Лучше бы Вы сказали, что ненавидите меня, — вдруг скрывается с языка единственная адекватно сложенная мысль, больно режущая слух своей неоправданно дерзостью, словно раскаленный нож прилетает под ребра и тупится о располосованные кости, резкий шаг мне навстречу — не нужно успокаивать меня, правда, это лишнее, Леви, ведь я уже давно смирилась с этим сдавливающим горло страхом и безмолвным криком, ведь я уже давно кричу, так громко, что мои уши просто надрываются от самого тихого шороха, — так больно, но еще больнее от того, что в момент, когда наши едва размыкающиеся глаза встречаются, просто царапаются друг о друга обжигающее настойчивым взглядом — я вижу в них тоже самое, все то, что так сильно хочу сдержать. — Скажите, что ненавидите меня, прошу, — и этот немой ступор, словно петля, натянутая на моей шее, петля из колючей проволоки, впивающейся в глотку тупыми концами мелких шипов, — простое отрицание своих же безудержно рвущихся наружу слов, которые делают все только хуже, все глубже и глубже закапывают меня в скрипящую на зубах землю. — Мне правда станет легче, если Вы скажете это, хотя бы Вы не заставите меня так сильно сожалеть обо всем и лелеять в груди крохотную надежду, что все действительно способно измениться и стать лучше, хотя это никогда не было правдой. Прошу Вас, пожалуйста, скажите это, иначе я просто не смогу сдержать себя и сделаю что-нибудь страшное, то, о чем Вы точно будете жалеть. Ну же, скажите, Леви. — Кая… — Иначе… иначе я поцелую Вас. Слишком очевидная насмешка в его взгляде в ответ на мою наиглупейшую угрозу, просто самое дурацкое, что я когда-либо смела сказать ему в лицо, но Леви не говорит ничего, ничего против и ничего за, он просто смотрит мне в глаза, заставляя медленно умирать снова и снова, задыхаться от густого удушающего дыма, струящегося невидимыми нитями из его сияющих серых глаз. Он молчит секунду, две. А после наклоняется ко мне и целует сам. Так просто и легко, словно даже не задумываясь, его губы на моих отпечатываются пламенной меткой, я отвечаю на его поцелуй и закрываю зудящие глаза, растворяясь полностью, без остатка в своих вспыхивающих в одну секунду чувствах, поднимающих меня все выше и выше, сквозь громовые тучи к безоблачным небесам, так трепетно и уничтожающе, ведь каждое его прикосновение — невыносимая боль, бьющая по искусанным губам новыми рваными порезами, каждое его прикосновение — невозможное счастье, заставляющее дышать через раз и жадно хватать воздух с его горящих диким пламенем губ, от которых я уже не в силах оторваться, от которых я, кажется, уже становлюсь зависимой. «Как же это жестоко, капрал» Лучше бы это и правда была ненависть, отдающий в ушах тупыми вибрациями удар со всем силы, лучше бы это был разбитый в кровь нос и багровые ссадины по стертым щекам на несколько дней как минимум, лучше бы это была физическая боль, пускай и самая страшная, я к ней привыкла, я с ней точно смогла бы справиться, я бы точно не чувствовала себя такой бессильной и поверженной, просто выжженной изнутри одним единственным касанием, самым прекрасным поцелуем от всегда такого сдержанного в своих чувствах человека, любимого мною от и до. Вдох. Выход. Беззвучный кашель от долгой нехватки кислорода, моя ладонь, рефлекторно оказавшаяся на его так же судорожно вздымающейся груди, тихое «успокойся» в самое ухо прерывистым шепотом, — я сейчас просто с ума сойду, какое там успокоиться, Леви, это все только Ваша вина, Ваша неоспоримая ошибка, Вы ведь знаете, что я уже давно сломана — как же я могу сломаться еще сильнее? Во мне ведь давно ничего нет — как же я могу сейчас чувствовать себя настолько опустошенной? — Все хорошо, — снова отвратительная ложь с моей стороны, в которую мы оба не верим, снова тянусь к нему уже сама за еще одной порцией его ответной ласки, какое нахальство, но обрываю себя на пол пути, опускаю вниз вдруг закружившуюся голову, оставляя лишь краткий поцелуй на его плече, самом уютном месте на свете, словно специально сделанном для меня. — Наверное, я буду самым счастливым человеком в мире, которому когда-либо зачитывали смертный приговор, — я знаю, я ощущаю это всем своим телом, всем живым и человеческим, что осталось в моей душе — больнее, чем сейчас, уже никогда не будет, наверное, все это все-таки стоило того. Наверное, именно так и выглядит настоящая смерть. Когда мне снова приходится вернуться в мою комнату, которую я уже по-своему начинаю ненавидеть из-за трех муторных этажей тяжкого подъема наверх и давящей на голову отрешенной тишины внутри пустых стен и такой же пустой меня, по велению капрала я сразу же начинаю готовиться к отправке, быстро умываюсь ледяной водой до кратковременного прихода в чувства и болезненного онемения на мгновенно покрасневшей коже, аккуратно приглаживаю торчащие в разные стороны волосы деревянными от холода пальцами, пытаясь всеми силами разобрать беспорядочные пряди во что-то хотя бы из далека лицеприятное, одной рукой сделать это выходит не очень, но я все равно упорно стараюсь добиться своего, даже не осознавая зачем, принимаюсь заправлять свою кровать, это скрипящее чудовище, на котором просто невозможно нормально выспаться, кропотливо приглаживаю каждый уголок, каждый кривой залом и неровный стык на давно изношенных простынях, — оставить после себя этот угнетающий хаос, наверное, будет слишком неблагодарно с моей стороны, наверное, когда Леви вернется сюда уже без меня, если вообще захочет это сделать, он точно оценит этот мой крохотный жест, еще одно малое «спасибо» от всех тех, которые мне следовало бы сказать раньше. Пускай даже так, думать о том, что я больше никогда не вернуть сюда, намного больнее, чем уже почти вечность пытаться вывернуть скрученный в ни в какую не распутывающийся пододеяльник одной затекающей рукой, после каждого неосторожно резкого движения отчетливо чувствуя, как еще незажившие ребра скрепят внутри и грозятся пойти мелкими трещинами от моих жалких попыток не рассыпаться в нечто бестелесное прямо посреди комнаты. Ведь сейчас даже это вряд ли способно что-то изменить. Закончив свои бесконечные метания по комнате в попытке второпях сдуть каждую пылинку с обшарпанных мной же поверхностей и ровно выставить всю неподъемную мебель, я быстро выхожу в коридор, даже не оглядываюсь, просто не позволяю себе задержаться даже на секунду пока рука сама рефлекторно не захлопнет тяжелую дверь, — вот и все, первый шаг от этого ненавистного мной порога позади, осталось всего ничего, самая малость, еще бы только сдержать себя всеми силами и просто проигнорировать, не ответить на этот стремительный взгляд, пронизывающий насквозь до самых сокровенных мыслей, которые я так бесстыдно произносила вслух несколько часов назад. — Простите, что задержалась, капрал. Вы долго ждали? — время, отведенное им на мои сборы уже давно прошло, давно пора перестать давать мне эти бессмысленные поблажки и потакать, словно ребенку, в каждом последнем желании, но он все равно позволил мне сделать это самой, сделать этот решающий шаг к своей же неминуемой гибели. — Нет, — слишком спокойно, скорее, слишком привычно для него, чтобы, как я, снова и снова впадать в никому не нужные крайности. — Эрвин уже ждет нас. Не будем больше задерживаться. — Да, — отрешенно отвечаю я и правда перестаю считать это проклятое время, пока мы спускаемся вниз под шум галдящих в столовой солдат и мерзкие разговоры за спиной, долгих косые взгляды на прощанье и недолгую память, пока мы едем в лихорадочно трясущейся повозке друг напротив друга по неизвестным улицам в неизвестном мне направлении, не произнося ни единого слова, что уж там, я даже могу взглянуть на него, просто оторвать занемевший взгляд от быстро мелькающей дороги в маленьком перекошенном окошке, продолжая заинтересованно оглядывать открывающиеся глазу окрестности, смотреть в упор и не видеть ничего, абсолютно ничего перед собой, лишь зияющую пустоту, белый шум, гуляющий в затуманенной голове, словно взбунтовавшийся ветер. Дорога кажется бесконечной, но, когда мы наконец останавливаемся, я понимаю, что прошло не больше часа, грохот затихает, и Леви выходит первым, открывает хлипкую, едва держащуюся на заржавелом креплении дверцу и ждет, пока я решусь отлипнуть от сиденья и спуститься к нему, тем более взявшиеся не пойми откуда солдаты из городской стражи уже вовсю спешат столпиться и поглазеть на меня, прибывшую преступницу, что нас обоих не очень-то радует. Но стоит мне только сделать первый неуверенный шаг на шатающейся в разные стороны ступеньке, как мои ноги, занемевшие куда сильнее, чем я думала, сразу же подкашиваются и теряют опору, резкий выпад вперед и знакомое тепло сильных рук, обхвативших меня в одну секунду в свои спасающие объятья, такие успокаивающие, что остаться бы мне там навеки, спрятаться ото всех прожигающих ненавистью взглядов и собственного стынущего в груди страха, мерзкого холода, что приносит с собой неосознанная дрожь. Но задерживаться и медлить сейчас нельзя ни на минуту, Леви знает это, поэтому быстро опускает меня на землю, расстёгивает свой форменный плащ и одним рывком набрасывает его на меня, ловко натягивая на мою голову слегка сбившийся капюшон, — только в это мгновение, когда его горячие пальцы случайно касаются моей изрубцованной щеки, оставляя пламенный ожог на обветренной, словно покрытой тонким слоем узорчатого инея, коже, я поднимаю свой взгляд встречаясь с его, ослепляющим в солнечном искрящимся свете, и сразу же жалею об этом, проклинаю себя на чем свет стоит, но все равно почему-то продолжаю смотреть, все равно почему-то не могу оторваться. — Не думал, что здесь будет столько народу, — капрал настороженно оглядывает пристально следящих за нами солдат, явно желающих узнать побольше о только что прибывших гостях, но все равно держащихся поодаль, наверное, на всякий случай. — Веди себя тихо, опусти голову и держись за моей спиной. Здесь нам особое внимание точно не нужно. Мой едва различимый кивок вместо внятного ответа — кажется, даже на это он не рассчитывал, но и так вполне сойдет, я делаю так, как он велит, опускаю взгляд на истоптанную плитку, иду ровно за ним, в нескольких сантиметрах, вокруг гудят неугомонные голоса и тихий язвительный шепот, в котором то и дело звучит мое имя, но я не слышу ничего, ничего кроме бешенного стука своего сердца, прерывающегося лишь другим, таким же заходящимся в агонии всего через несколько сантиметров, так близко, стоит только протянуть свою ладонь, но сделать это сейчас я просто не имею право. «Пока они смотрят вот так, я словно звереныш на выставке» Я просто не человек. Зайдя в близлежащее незнакомое мне до этого здание какого-то административного корпуса, мы еще несколько минут петляем извилистыми коридорами, пока вдруг не останавливаемся у массивной выщербленной двери с двумя охранниками у стены, которым Леви что-то быстро сообщает, и они сразу же отходят в сторону, переглядываясь между собой недобрыми взглядами и показушно поправляя висящее на изготовке оружие на поясе. — Мы пришли, — говорит уже мне, отступает на шаг от прохода, освобождая путь. — Вы не пойдете со мной? — мгновенный страх, ударяющий в голову, словно рикошетный выстрел, неожиданно прилетевший прямо в незащищенный висок, — с самого начала было понятно, что капралу лишь было велено доставить меня как его подчиненную к нужному месту, с чего это я решила, что он будет следовать со мной до самого конца? — Нет. Тебе и самой так будет лучше, — если Вы так считаете, наверное, спорить с этим бесполезно да и бессмысленно совсем, остается только принять и смириться. — Тогда можно я оставлю его? — указываю на плащ, закутываясь в него сильнее, его приятный запах дурманит голову и вселяет чувство защиты, такого безоговорочного, пускай и мнимого, спасения. — Он твой, — подарок, за который я раньше готова была бы без раздумий продать свою падшую душу на испепеление, — наверное, так оно и произошло, иначе откуда это чувство медленно тлеющих угольков вместо сломанных костей и запах спекшейся гари из-под обескровленной кожи, незаметная улыбка, словно блеснувший на секунду луч догорающего солнца на моем окаменевшем лице, — теперь мне и горы свернуть нестрашно, какое там просто пойти вперед без оглядки в почти что предсказуемую неизвестность, пускай в одиночку, но точно не брошенной, точно не поверженной до конца. И только, когда дверь за моей спиной медленно захлопывается и в легкие наконец попадает расплавленный воздух, словно удушливый смог, в одну секунду сжигающий все к чертям перепаленные легкие, ко мне приходит тихое осознание, неосторожная мысль, превращающая в пыль все мои безуспешные старания остаться в трезвом рассудке и не думать об этом хотя бы еще несколько минут. «Все верно» Я больше его не увижу. Я больше никогда не увижу его.