Береги свои крылья

— Здравствуй, Кая. Рад снова видеть тебя, — неожиданно знакомый голос, напрочь выбивающий из колеи и собственных мешающихся под ногами мыслей, словно краткое спасение, мимолетный ориентир, на какие-то доли секунды отвлекающий мое потерянное внимание. — Не стоит стоять там, присаживайся. Еще секунду я пытаюсь судорожно переварить все происходящее и вспомнить, кому принадлежит этот низкий покладистый тембр, неподвижно таращась на свои неосознанно перебирающие идеально выглаженную ткань плаща пальцы, еще секунду безвольно вглядываюсь в напряженное лицо главнокомандующего разведкоспусом Эрвина Смита, наполненное всеми цветами безмерной усталости и терпеливого ожидания от меня хоть какой-либо реакции, любого действия в ответ на его, как и всегда, весьма дружелюбный тон, что в данной ситуации настораживает только сильнее. — Здесь…больше никого? — и это, действительно, первое, что удивляет меня большее всего и оказывается на онемевшем языке быстрее формального вежливого приветствия, в котором мы оба, похоже, не особо-то и нуждаемся. — Разве Леви не рассказал тебе обо всем происходящем? — рассказал, конечно же, но конкретные детали не уточнял, да и мне это не было очень уж необходимо, по крайне мере, я представляла себе, что меня снова запрут в подвальном камере или поставят на колени перед толпой плюющихся желчью в мою сторону чиновников, но увидеть одного Эрвина в душном кабинете, больше похожем на запыленный склад никому не нужных документов и засыхающих на загромождённых полках печатей я никак не ожидала, впрочем, скорее всего, мне еще предстоит испытать на себе все эти прелести. — Я в курсе, зачем я здесь, — и это сразу же меняет все, выражение его лица и мою стабильную несдержанность, ведь сейчас правда совсем не время показывать свои слабости и идти на поводу у настойчиво точащих изнутри чувств, они остались позади, там, за закрытой дверь, раскиснуть перед ним и оголить на всеобщее обозрение свою боль и смятение не лучшая идея, не так меня учили держать удар в подобных ситуациях. Ведь сколько же раз за свою недолгую жизнь мне приходилось бывать в них, принимать неизбежное, словно по щелчку, на автомате говорить «я не боюсь» и правда не бояться, смотреть в глаза самой отвратительной смерти и не чувствовать ничего из того сдавливающего горло безумия, что неопознанно сильной хваткой держит меня на грани смертоносной истерики, заполняя собой все мои сумасбродные мысли и бесконтрольно вытесняя все остальные так ярко пылающие некогда чувства. Почему же все иначе, почему мне так хочется плакать навзрыд и одновременно пустить себе пулю в лоб, чтобы больше не мучить себя этим лихорадочным ожиданием, от которого все равно никакого толку, лишь опустевшая черепушка, пробитая сотней свинцовых пуль, так и невыпущенных из забитого порохом дула, так и оставшихся еще одним несбыточным желанием на пути моего нескончаемого последнего дня. «Он просто скажет тебе то, что ты и так давно знаешь, ничего страшного» И все закончится. И все, наконец, закончится. Но несмотря на зародившуюся уверенность в дрожащем в оцепенении теле, я все равно продолжаю стоять как вкопанная, одним своим настороженным взглядом выдавая с потрохами все скопившееся внутри недоверие и панику, конечно же, ни о каком спокойствии сейчас не может идти и речи. — Все в порядке. Тебе не стоит так беспокоиться, просто присядь и мы все обсудим, — но и торчать вечность на одном месте и сверлить опустошающим взглядом заметно напрягшегося Эрвина я тоже не могу, поэтому, наконец, заставляю себя судорожно выдохнуть и на несгибающихся ногах дойти до давно ожидающего моей решительности ветхого стула, упасть на него небрежно, словно сломанная в разных местах тряпичная кукла, хотя так по сути и есть. — Не помню, чтобы когда-нибудь видел тебя такой встревоженной, даже тогда, когда мы впервые встретились и ты была на волосок от смерти. Это искреннее волнение делает твои глаза такими живыми, хотя оно и вовсе не оправдано. «Живыми?» Странные неожиданные слова, которые мне сложно воспринимать всерьёз, ведь сравнивать меня прошлую и ту, что прямо сейчас сидит перед ним, слишком неуместно, наверное, даже глупо, не то чтобы мы так разительно отличаемся, нет, я все тот же сломленный человек, чье темное прошлое, отдающее разросшейся гнилью в каждую клетку обреченно поехавшего мозга, не стереть так просто, мне никогда его не забыть, не исправить давно совершенных ошибок, ненавистных, ломающих меня каждый раз, когда я решаюсь снова подумать об этом. Это всегда было так важно, всегда определяло мои дальнейшие действие, как и тогда, моя смерть была также близка и очевидна, бежать некуда, недавние серьезные раны не дадут даже опомниться, как меня снова приволокут обратно, в эту чертову клетку, открытую с обеих сторон, — в ней никогда не было даже самой хлипкой проволочной решетки, ни одной осязаемой преграды, почему же я вижу это только сейчас, почему так долго не замечала этого раньше, когда все еще можно было исправить? Я просила лишь легкой смерти, а сейчас мечтаю о самой мучительной, о той страшной гибели, что подарит мне еще хоть один направленный прямо в самое сердце знакомый взгляд, говорящий мне тихо-тихо, совсем нечаянно выдающий с потрохами весь тот завораживающий ужас, что творится внутри в это самое мгновение, что для нас обоих подобно бескрайней вечности: «Я хочу, чтобы ты осталась». И этого будет достаточно. — Как ты уже знаешь, вся тщательно планируемая операция провалена, большая часть города была разрушена, пострадало много городских жителей, в чем и заключается наш основной промах, ведь предугадать действия нашей цели было очень непросто, — начинает излагать Эрвин в ответ на мое все такое же угрюмое молчание, единственное, что я могу ему сейчас предложить, наверное, начать издалека и немного утомить меня уже давно известными фактами и есть его тактика, ведь просто огласить мне сметный приговор и бесцеремонно отправить восвояси, признав тем самым свой неудавшийся эксперимент с внедрением юной преступницы в ряды легиона разведки проваленным целиком и полностью, наверное, после таких-то усилий очень непросто. — Но есть и хорошие новости: женская особь все-таки была поймана, ее тело взято под охрану, хотя все прошло не так гладко, как планировалось, ты и сама это понимаешь. — Да, — конечно же, я понимаю все прекрасно, то, что я позволила себе сделать у всех на виду не может остаться без внимания, Эрвин просто не имеет право проигнорировать мой наиглупейший поступок не просто как главнокомандующий — как человек, чьи надежды я обещала оправдать. — Я готова взять на себя всю ответственность и понести заслуженное наказание за свои действия. Я полностью приму Ваше решение относительно моей дальнейшей судьбы и согласна, что поступила очень плохо, подорвав Ваше доверие и авторитет своими надуманными выходками. Поэтому, пожалуйста, позвольте мне извиниться. Разрывающаяся от вороха беспорядочных мыслей голова все ниже склоняется вниз, все тише звучит переломанный голос, и до сих пор немного влажные после утренних манипуляций волосы падают на лицо из-под задранного капюшона, спасая меня от возможности нечаянно поймать его очевидно осуждающий взгляд. — Простите меня за то, что не смогла сдержать своих чувств, хотя должна была оставаться хладнокровной, — то, что я так долго пыталась внушить себе и что никогда не было правдой, я знаю, мои слова ничего не изменят, никто не собирается прощать меня, а я себя так точно, но не сказать этого я просто не могу. — И спасибо. За то, что дали мне шанс показать себя, хотя бы ненадолго узнать каково это — жить нормальной жизнью, есть каждый день и спать в собственной кровати, пускай я не так долго прожила в предоставленной Вами комнате, но я была очень рада находиться там. Я знаю, что давно должна была умереть, еще тогда, в день нашей первой встречи и сотни раз после, и лишь благодаря Вам я смогла прожить чуть дольше. Спасибо. Все правильно. Эта невыразимая благодарность — единственное, что я должна сейчас чувствовать, единственное, что способно наравне противостоять этому бесконтрольному страху в ослепленных глазах, выедающему каждый зараженный орган по отдельности, по маленькому кусочку, словно заполонивший все сквозные пустоты паразит в ослабленном теле, словно обострившаяся лихорадка, быстро набирающая оборот в закипающей от напряжения голове. Стремительный рывок мне навстречу, сбрасывающий назад мой мешающийся капюшон с поникшей макушки, — я ведь так и не удосужилась его снять при входе, какое неуважение, — острожное прикосновение, аккуратно поднимающее мою смиренно опущенную голову, эта натянутая, окончательно разбивающая меня улыбка и недоумевающий взгляд, излучающий всю многогранность красок самого милостивого снисхождения. — Это я должен благодарить тебя, Кая, — слова, что повергают меня в крайний шок и лишают дара речи, после всего того, что я только что сказала, его реакция кажется просто какой-то гнусной шуткой, он отпускает меня, не давая даже опомниться, заставляя ошарашенно дырявить его невозмутимое лицо ничего не разбирающими глазами. — То, что ты сделала во время операции было очень рискованно, но все-таки дало свой результат — за время, пока ты отвлекала главную цель и переманивала внимание на себя, основная часть наших сил успела перегруппироваться на запасной план, и тем самым получилось задействовать почти все группы. Конечно, о своих действиях тебе стояло предупредить хотя бы кого-то из своего отряда, также твоя внезапная атака и последующее ранение, что привело к неконтролируемым разрушениям со стороны Эрена, который, желая защитить тебя от смерти, смог вновь обрести форму титана, хотя до этого момента ему это давалось с трудом, — не думаю, что ты планировала все так с самого начала, но все равно это, несомненно, сыграло очень важную роль в успешном окончании миссии. «Так Эрен это все… из-за меня?» В это просто не верится, нет, этого просто не может быть, все, что он говорит сейчас кажется полнейшим бредом, это точно какое-то откровенное издевательство по отношению ко мне, даже если я заслужила самых страшных пыток, которые только смогло придумать человечество за все время своего существования, но знать правду без каких-либо утешительных уловок я заслуживаю, нет, я имею право. — Но как же мое наказание? — просто посмотри мне в глаза и скажи прямо все то, что давно вертится на языке, я прожила неделю в ожидании своей смерти, я попрощалась со всем, что стало так дорого, пускай это невзаимно, пускай я просто наивная дурочка, ничего не смыслящая в человеческих отношениях, пускай моя чрезмерная привязанность отвратительна, а все слова благодарности лишь пустой шум, быстро выветривающийся из разболевшейся головы после первого же ледяного вдоха, я не верю, что все это было напрасно, что все это не способно придать мне немного сил чтобы хотя бы услышать эту чертову правду, не принять, просто услышать и не сломаться напополам. — Да, Леви уже должен был говорить тебе об этом, — наконец, мы подошли к самой сути, и сердце в груди словно остановилось, побелевшие от непрерывного напряжения пальцы в неосознанном кулаке больно впились в растерзанную до мяса кожу, и я правда почувствовала, как моя медленно просачивающаяся сквозь стремительно марающийся бинт кровь стала ледяной, трескающейся от каждого легкого касания. — Конечно же, ни о каком твоем участии в дальнейших миссиях и доверии с нашей стороны в этом плане пока что не может идти и речи, можешь считать, что ты отстранена от всех тренировок и основной работы штаба. Как показала практика, тебе не хватает дисциплины и самоконтроля, чему, думаю, еще через какое-то время под чутким руководством капрала ты быстро научишься. Пока что я до конца еще не определился с тем, чем конкретно тебе предстоит заняться до полного выздоровления, скорее всего, рассчитывай на работу в архиве с различной документацией, очень большой плюс, что ты довольно грамотна и внимательна к деталям, хоть это и монотонное занятие, сейчас лучше варианта для тебя и не придумаешь. Как ты понимаешь, в данный момент легион разведки находится не в самом лучшем своем положении, из-за проваленной миссии и многих других проблем все мы попали под удар, и что выйдет из всего этого пока что неизвестно. Поэтому я рассчитываю на твою добросовестную помощь и сознательность, а теперь давай перейдем как раз к тому, из-за чего ты прибыла сюда, а именно вот эти документы, которые тебе нужно заполнить… Все, что он говорит мне дальше, просит расписаться в каких-то непонятных бумажках и несколько раз утвердительно кивнуть в знак моего бездумного согласия, все то, что происходит потом, когда мы заканчиваем наш односторонний разговор и в комнату, словно из ниоткуда, заходит капрал и что-то очень долго говорит о безалаберности власти и насущных проблемах штаба, о которых я не понимаю ни слова, ни одного не могу разобрать, — я просто не верю, просто не могу понять, что все это значит и почему никто и словом не обмолвился о моей казни, но, даже когда до меня наконец-то доходит, что же только что произошло, кажется, становится только хуже. Намного, намного хуже. — Нам пора, — капрал, такой спокойный и рассудительный, как и всегда, берет меня за свободный рукав переломанной руки и, быстро прощаясь за нас обоих с погрязшем с головой уже в другом очень важных и неотложных документах Эрвином, молча ведет за собой из кабинета, знает прекрасно, что сейчас я вряд ли смогу сделать это сама, и он прав, внутри меня словно битое стекло, что от каждого малейшего движения изнутри впивается, с каждым шагом, уносящим меня все дальше и дальше от злополучного кабинета, боль все нарастает и становится почти невыносимой пыткой, холодные слезы дрожат на ресницах, но я их даже не чувствую, нет, я больше не чувствую ничего. — Остановись, — умоляюще тихо вырывается с посиневших губ, но он даже не думает сбавлять своей темп, продолжая тащить меня неведомо куда за собой, словно безвольную игрушку, послушно следующую за ним, конечно же, всегда следующую только за ним. — Еще немного, — ни одного даже нечаянного взгляда с нашего недавнего прощания, ни одного адекватного объяснения своего жесточайшего поступка, от которого я не могу отойти до сих пор и вряд ли смогу ближайшие несколько недель, это не просто безжалостно, нет, это бесчеловечно, ты не мог так поступить со мной, пожалуйста. Только не ты. — Отпусти, — неосознанно громко вырывается с онемевшего горла, израненная рука болит от резкого рывка назад, но еще сильнее — от внезапной пощечины, совсем неощутимой для него и такой болезненной для меня, болезненной не только физически, ведь ударить его посреди набитого незнакомыми людьми коридора, пускай и так, совсем не серьезно, я никогда бы не хотела позволять себе раньше. Но не сейчас. Сейчас он сам знает, что заслуживает, поэтому даже не дергается, не пытается пристыдить меня за очередную безумную выходку, невольно обрекшую его на вечные разговоры за спиной и самые доброжелательные выводы со стороны наших безымянных зрителей, просто берет меня снова, теперь уже за горящую пульсирующим жаром руку, дабы пресечь на корню все последующие попытки к безуспешному бегству и неожиданному сопротивлению, и бесцеремонно продолжает свой путь, не давая мне больше ни единого шанса сделать что-нибудь необдуманное на эмоциях. Ведет долго, тащит за собой мимо каких-то заброшенных построек подальше от чужих настойчивый глаз, но мне уже все равно, куда мы придем в итоге, что сделаем потом и что он скажет мне, ведь, когда мы, наконец, останавливаемся, я понимаю, что не могу найти ни одного верного слова, которое хочу сказать ему, меня не просто колотит, кажется, я правда чувствую эту скоропостижную смерть, в которую он заставил меня поверить и пережить весь этот ужас приближающегося конца, безнадежного ожидания, за которым не следовало ничего, за которым никогда ничего не было. Я ведь верила Вам больше, чем кому-либо еще в этом чертовом месте, что мы оба называли своим убежищем. Как Вы могли так подло поступить со мной? — Можешь ненавидеть меня сколько угодно, — его первые слова невыносимо ранят, задевают за самое больное, за самое уязвимое, как будто я правда могу после всего произошедшего между нами так просто принять это предательское, обжигающее изнутри чувство, которое с его дрожащем на языке именем даже рядом стоять не может, не может даже мысленно быть произнесенным. — Но отрицать то, что лучшего урока для тебя и не придумаешь, слишком глупо, теперь сотню раз подумаешь, прежде чем так просто ставить свою жизнь под удар. «Ты ведь уже поняла все, верно?» Поняла, что за наказание ожидало тебя все это время, его наказание, самое изощрённое из всех, к которым ты когда-либо была приговорена. — Вы все знали? — не вопрос даже, теперь уже просто окончательно бессмысленное утверждение, которое ни мне, ни ему ничего не даст, но спросить мне нужно, просто слушать этот сосредоточенный голос и с каждым последующим словом принимать свое сокрушительное поражение, потихоньку отмирать, потихоньку таять и растекаться медленно застывшими на прищуренных веках слезами под палящим солнцем в жуткое бесформенное месиво. — Не все, — осторожно, как будто его действительно волнует, что я могу рассердиться ни на шутку, как будто у меня и правда остались на это силы и хоть капля совести после произошедшего минуту назад. — После твоей неожиданной выходки, подорвавшей весь основной и в последствие окончательно проваленный план операции, под угрозу попали не только безмозглые солдаты, что несли ответственность за тебя и не успели вовремя среагировать, но и весь штаб разведкорпуса, и я, как твой непосредственный начальник, в первую очередь. Но все равно Эрвину удалось переиграть все и убедить всех, что твои абсурдные действия были хорошо рассчитаны и смогли принести больше пользы, чем вреда, что, возможно, имеет некий смысл, но все равно никак не оправдывает тебя. Хотя по официальной версии ты лишь хорошая актриса, но после той душетрепещущей реплики про выколотые глаза было очевидно, что ты вряд ли смогла бы так убедительно сыграть. Услышав все это, мне хочется переступить через себя и снова вернуться в этот пугающий кабинет, чтобы еще раз попросить прощения у Эрвина и сказать миллион «спасибо» за то, сколько сил и нервов он потратил, чтобы вытащить меня за шкирку из всей этой мерзостной грязи, в которую я сама же и угодила, потянув за собой столько ни в чем неповинных людей. Конечно же, в первую очередь страдаю не я, а те, кто взял на себя полную ответственность за мое поведение, моя казнь была предсказуемым вариантом, но в сущности ничего бы не решила, а вот снятие с поста такого некомпетентного главнокомандующего, который не смог уследить за одной единственной поехавшей подчинённой, что смогла натворить столько непоправимых бед, очень даже обоснованное и желанное для многих решение. «Я ужасна» Ведь за все это время даже не удосужилась подумать об этом, заботясь лишь о себе, как и всегда, только лишь о себе. — Но, даже несмотря на все это и мое личное глубочайшее разочарование в тебе как в ответственном солдате, я могу понять, что подтолкнуло тебя на такой рисковый поступок, — после небольшой паузы продолжает капрал, все еще держа меня за постепенно расслабляющуюся кисть в его острожной, но довольно сильной хватке, словно негласном предупреждении о том, что он в случае чего все еще начеку. — Хотела отомстить за брата и умереть со спокойной душой, не думая ни о каких последствиях, но не смогла довести дело до конца, но, как говорится, кто ищет — тот всегда найдет, и твоя парадоксальная склонность к самоуничтожению, выработанная за долгие годы жизни в соответствующих условиях, не могла исчезнуть так просто без нужного толчка, без осознания настоящей ценности твоей жизни, как и жизни других окружающих тебя людей, за что мы боремся каждый день, когда ставим свои на кон, выходя за стены. Хотя и шанс, что ты сможешь переосмыслить все это и сделать правильные выводы был крайне мал, но ты вцепилась в него обеими руками и показала мне, что можешь и заслуживаешь того, чтобы находится здесь. Возможно, все это было слишком, и я задел твои нежные чувства, так что если это так, можешь вернуться к Эрвину и попроситься кому-то другому в подчинение, как будто кто-то еще захочет с тобой так возиться. «Не говори так, пожалуйста» Ты ведь и сам знаешь, что это почти что неосуществимо, что это просто добьёт меня, просто лишит рассудка, ведь, как бы зла и растеряна я сейчас не была, сколько бы раз нескрываемая обида и справедливое негодование не брали надо мной верх, отрицать то, что его крайне жестокие слова верны целиком и полностью, как он и сказал, я не могу. Все его доводы звучат здраво и взвешено, и то нелегкое решение, которое он принял, зная наверняка, что в итоге ранит меня не на шутку, было не просто ради того, чтобы банально обмануть и наказать, хотя и это имело место быть, — он правда хотел помочь мне, помочь разобраться в себе, вот так вот — раз и на всю жизнь осознать, чего же я на самом деле хочу, ведь ожидание приближающейся смерти вместе с неведомой до этого болью принесло мне настоящее, осмысленное желание жизни — то, чего во мне отродясь не было, то чему меня никто никогда не учил и не говорил, что это может быть настолько страшно и болезненно. Никто, кроме него. — Единственное, что я хотел, чтобы ты осознала, что можешь проживать каждый день так же, как и эту «последнюю» неделю — без сожалений. Только так, смотря вперед. Это тот урок, который я должен был передать тебе. Принимать его или нет — теперь лишь твое решение, — он всегда понимал меня, видел намного больше, чем я сама порой могла разглядеть в себе, он всегда знал, что мне было нужно и как это получить, он всегда был со мной, каждый раз, когда мне казалось иначе. И сейчас он говорит мне прямым текстом: «Тебе очень больно, но это как раз то, что ты и должна сейчас чувствовать, ведь именно эта боль даст тебе силы, чтобы двигаться дальше». Чтобы жить так, как этого хочешь только ты. И, словно нарочно, разжимает нагретый кулак и отпускает меня, все так же неподвижно стоящую на месте и неотрывно смотрящую в его размеренно вздымающиеся плечи, тянется осторожно к застежке плаща на моей шее, но, только успев слегка коснуться, замирает, рефлекторно дергаясь от моей внезапно крепкой хватки, задерживающей на полпути его застывшую ладонь неспешно переплетающимися пальцами. — Я не хочу, — так твердо и одновременно нерешительно утопает в сгущающейся тишине моя обманчивая надежда и в секунду рассасывающаяся злость на него, самого настоящего предателя, который всем сердцем хотел спасти меня от меня же самой, все это время, пока я этого не замечала и была так жестока к себе, что готова была похоронить себя заживо, перерезать себе горло складным перочинным ножиком в подвальной комнатушке в тайне ото всех или сойти на нет от сильнейших кровопотерь прямо на его руках. Разве это не так же бесчеловечно? Разве это похоже на ту жизнь, о которой я когда-то мечтала? Жизнь, которую я ненавидела всем своим существом, жизнь, что была для меня сродни бесполезной мелочи, которую и потерять не жалко, не жалко потратить ради кого-то, кому она нужнее, кому от нее больше проку, а мне-то — одни заботы и мучения, так и цепляться за нее незачем, беречь и пытаться спасти себя, уже одной ногой погрязшую в стремительно засасывающей могильной грязи. Сколько раз я говорила себе все это, сколько чужих жизней отобрала, даже не задумываясь о том, что они, возможно, тоже хотели остаться, тоже хотели вернуться, как и я сейчас, зацепиться за крохотную надежду продержаться еще хотя бы один день, час, минуту до того, пока их вспоротые сердца не затвердеют окончательно, не станут просто бесполезным куском мяса, завернутым в непроницаемый пакет и похороненным навсегда в самых недрах такого же гниющего мусора. Неужели мне было так сложно понять это раньше, увидеть то, что я никогда не могла видеть, словно случайно прощупать пульс на своей запрокинутой шее и вдруг неожиданно для себя почувствовать, насколько же оно все хрупкое и до тошноты ломкое, насколько легко случайно передавить и потерять навсегда эту незримую, скользящую в неумелых пальцах пульсовую нить, быстро уносимую штормовым ветром куда подальше. Туда, где ее теперь точно уже не достать, не дотянуться. — Я не хочу никого другого, никого, кроме Вас, Леви, — странные, но самые честные слова, которые я только могу собрать воедино и так же уверенно произнести, глядя ему в глаза, покрыться постыдным румянцем и, кажется, осознать, что он хотел мне сказать всем этим намного больше, чем вышло в итоге, намного больше, чем я способна дать ему взамен. — Я не знаю, что же мне делать дальше, но, если Вы будете рядом, я уверена, что обязательно справлюсь, даже если совершу еще кучу ошибок и буду вести себя неподобающим образом, раз за разом говорить всякие глупости с умным видом, я справлюсь, я обязательно заставлю Вас гордиться мной снова и снова. Каждый день снова и снова переступать через себя. Каждый день становиться сильнее, становиться человеком, который знает за что он борется и ради чего живет. Каждый день. Снова и снова. Ведь это то, чего я действительно хочу. И уже неважно, что он ответит на мое пламенное красноречие, неважно, что сделает после и сколько еще раз ранит меня неосознанно, заставит биться в агонии от разрывающей душу боли и взлетать к небесам от помутняющего разум счастья, я просто протяну ему свою ладонь, сделаю шаг вперед, еще один, и еще, я не жду, что он примет это внезапное объятье, не жду, что он оттолкнет меня, я просто хочу, чтобы его тепло стало мне сейчас ощутимей собственного, чтобы что-то во мне непременно зажглось и сразу же потухло, чтобы все мои перемешанные мысли стерлись безвозвратно, я больше не сделаю резких движений, не наброшусь на него со спины, как раньше, а после в панике отбегу назад, боясь получить что-то грубое в ответ, я просто прислонюсь к нему невесомо, почти неощутимо, просто перестану дышать, когда почувствую его согревающие ладони на своих опущенных плечах, такое нежное и одновременно чувственное прикосновение, говорящее мне, захлебывающейся в собственных льющихся ручьем слезах дурехе: «Как ты могла подумать, что я способен так просто отпустить тебя?». Запомни раз и навсегда. — Спасибо, — я смотрю на бездонное небо за его спиной, но все равно продолжаю видеть его взгляд, тот самый взгляд, от которого на душе становится так тяжело, но на двоих эта ноша уже не кажется такой непосильной. — Спасибо, что Вы со мной. Несмотря ни на что, Вы со мной. — Пора возвращаться, — мой облегченный выход в ответ на его всегда такие очевидные и обыденные слова, которые кажутся сейчас просто невозможными, просто неосуществимыми, мое объятие становится настолько крепким, что я начинаю чувствовать биение его сердца, так громко, что больше не слышу собственное, не слышу, как оно так же отчаянно стремится вылететь из груди. И это значит лишь то, что на самом деле мне уже не нужно никуда возвращаться. Ведь я уже спасена. Ведь я уже дома. -------------------------------------------------- БОНУС!!! — Еще кое-что хотел тебе сказать: я, конечно, понимаю, что у вас с Эреном завязались довольно доверительные отношения, но после твоих откровений этот идиот заявился ко мне ранним утром и под угрозой разгромить к чертям весь штаб стал требовать твоего помилования, как будто это мне решать, если на то уж пошло, — вдруг начинает капрал уже на обратном пути в той же постоянно раскачивающейся повозке, наверное, пытаясь хоть как-то отвлечь и угомонить меня, все никак не перестающую ерзать туда-сюда от сводящего с ума предвкушения предстоящего возвращения в штаб, и чтоб добавить свою ложку дегтя, куда уж без нее. — Мне пришлось полчаса внушать ему, что это все бредни собачьи и на всякий случай попросить Ханджи подсыпать ему снотворное в еду, чтобы под ногами не мешался. Когда придет в себя, сама с ним объясняться будешь. «Да уж, кажется, извиняться перед ним мне придется долго».