Береги свои крылья

Второе правило всегда было самым сложным, потому что, как ни крути, я всего лишь девчонка под метр шестьдесят худощавого телосложения, а не супер-боец, как мой братик. Бывало, я пропускала удары и получала прямо по зубам, нечаянно прикусывала губу или резала пальцы о собственный нож. Всё это было трудно предугадать, и чаще всего я замечала свои повреждения слишком поздно, когда Алтан уже задорно щёлкал пальцами в предвкушении моего наказания. Второе правило: никаких увечий на лице, шее и кистях. Я думала, почему братик выбрал именно эти места, а потом догадалась, что он просто хочет, чтобы мы ничем не выделялись, то есть, не имели никаких особых примет, которые нельзя полностью скрыть под одеждой. Хотя вряд ли ещё какой-нибудь хулиган, вроде нас, может похвастаться невинной кожей в этих, таких незащищенных, местах. Это правило практически невозможно было соблюдать идеально, Алтан лично отрабатывал со мной тактику боя, чтобы можно было в любой момент перевести удар с лица, например, в плечо или грудную клетку. Он тщательно осматривал мои руки, хотя это выглядело немного глупо, но я никогда не смела заикнуться об этом. Так его паранойя стала и моей. Я вижу белые облака и несознательно тяну к ним руки, почти дотрагиваясь до мягких сгустков. Они на ощупь как вата, мне хочется окунуться с головой в пушистые объятья этого природного явления. Я лечу. Мои крылья, сильные и прекрасные, вдруг ожили, и я уже потихоньку начинаю верить в любимую сказку Алтана о могучих крыльях, что способны поднять великий ураган и развеять всё тёмное и скверное.  — Такое, как мы? — часто спрашивала я, но братик лишь целовал меня по привычке в лоб и говорил, что когда-нибудь и я смогу воспользоваться его подарком. Он подарил мне крылья. И теперь я способна лететь, я способна делать всё, что хочу, и никто не сможет остановить меня. Что значат слабые и никчёмные люди по сравнению с широкими просторами бескрайнего неба?  — Она приходит в себя! — чей-то режущий слух голос отвлекает меня, и я цепляюсь руками за невидимые нити, пытаясь удержаться в небе. Но это не помогает. Мои крылья вдруг ломаются, я слышу пугающий хруст. Перья сыплются вниз, их чистый, невинный белый цвет сменяет едкий красный. Запах крови ударяет в голову, невыносимая боль режет спину. Я падаю так быстро, что не успеваю понять, что так и не взлетела. Мимолетный отрезок неба исчезает под слоями влажной земли, засыпающей мне глаза, и кислород перестаёт поступать в лёгкие. «Ты идёшь домой». Я вскакиваю так резко, что Ханджи, сидящая около моей кровати, подпрыгивает и хватает на лету скатившиеся с носа очки. Меня всю колотит, неприятные ощущения и звук ломающихся костей не хотят покидать моё тело. «Так, спокойно, это просто сон».  — Я так рада, что ты, наконец, пришла в себя! — Ханджи дотрагивается до моего плеча, и жуткая боль приводит меня в чувства. Я пытаюсь сложить воедино события вчерашнего дня, но ничего не выходит.  — Ты только посмотри, Леви, как разукрасил её личико, — Ханджи поворачивается к мужчине, прислонившегося к стене, противоположной моей кровати.  — Нужно же было как-то заткнуть её. Ещё бы секунда, и кто-нибудь из впечатлительных приставов точно бы пустил ей пулю в лоб. «Что они имеют в виду?» Лёгкое жжение в области щеки сбивает меня с толку. Я в который раз ловлю себя на мысли, что вряд ли сейчас могу расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Что-то непривычное и яркое бросается в глаза, и я не сразу понимаю, что это пробирающиеся сквозь маленькое оконце с решёткой солнечные лучи.  — Где я? — слова вырываются из меня быстрее, чем я успеваю подумать.  — В штабе разведывательного легиона, — знакомый голос капитана Эрвина Смита доносится из глубины комнаты. Я оглядываюсь по сторонам, вспоминая имена всех присутствующих здесь людей, и замечаю спрятавшуюся за полуразвалившийся шкаф молодую девушку лет двадцати с рыжими волосами, не доходящими до плеч. Наверно, Алтан не посчитал нужным даже знать, что она вообще существует, так как, если бы он приносил её досье, я бы точно запомнила эти рыжие пряди и немного детские черты лица.  — Теперь, Кая Майер, ты неотъемлемая часть легиона разведки, — Эрвин Смит подходит к моей кровати и протягивает мне свою руку. «Чего?» Моя память неожиданно проясняется, словно удар током, ошарашивает меня на секунду. Я вспоминаю всё и молча встаю с кровати, заставляя всех немного напрячься и инстинктивно схватиться за пояс, где, скорее всего, находится оружие. Паника нарастает внутри меня, я подхожу в весящему на стене старому зеркалу с сеткой трещин и царапин и несмело заглядываю в него. Опухшая ссадина под глазом с лёгкими кровоподтеками красуется на моей щеке. «Нет, пожалуйста, нет!»  — Кто это сделал? — тихо спрашиваю я, хотя всё прекрасно понимаю. Все невольно посмотрели на Леви, но тут же отвели взгляд, как по команде. Я осторожно представила, как медленно запущу свои тонкие пальцы в его глазницы и выдавлю тёплые яблоки из орбит. Мне безумно захотелось увидеть его, прикованного вбитыми в ладони ножами к стене, в комнате моего братика и услышать истошный, несдержанный вопль в смертельном припадке. Эти мысли успокоили меня, ведь братику наверняка бы понравилась эта идея, и он, может, не стал бы наказывать меня за нарушение правил. Хотя, кого я обманываю? Он никогда не простит мне малейший просчёт лишь потому, что ему нравится видеть, как я ошибаюсь, и слизывать мою свежую кровь со своих пальцев. Он не остановится, нет, пока не почувствует, как моё сердце начинает останавливаться. Пока не даст мне почувствовать, кто здесь главный.  — Кая, мы спасли тебе жизнь, — говорит Эрвин.- За те преступления, что ты совершила, смертельный приговор тебе был обеспечен, но твои навыки боя и уникальные способности заинтересовали нас. Если ты можешь быть полезна человечеству, какой тогда смысл в твоей смерти? Ах, вот оно что. Я не скажу, что сильно удивлена сейчас, даже наоборот, только этого и следовало ожидать. Когда я узнала о группе из разведкорпуса, что послали доставить меня живой, не было никаких сомнений, что они попытаются приобщить меня к своему шаткому дельцу. Но как, они думают, я буду убивать титанов? Как может тот, кто всю свою сознательную жизнь учился убивать людей, вдруг стать на их защиту? Ведь я даже не видела этих титанов и почти ничего не знаю, только что-то там о уязвимом месте на затылке. Раньше, ещё после падения первой стены, я просила Алтана рассказать мне что-нибудь про это, но он всегда отмахивался от меня и повторял:"Кая, не забивай себе голову всякой чепухой». А потом сам пошёл в солдаты, хотя я знала, что он не преследует цель истребления титанов или личной мести. И я до сих пор не в курсе, что же ему нужно.  — У меня ведь нет выбора, да? — спрашиваю я, поднимая глаза на подошедшего ко мне Смита. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и вновь протягивает мне свою большую ладонь.  — Добро пожаловать в легион разведки, — он улыбается мне, и я удивляюсь, когда замечаю, что он смотрит на меня совсем по-другому. Так смотрят на человека, чья жизнь теперь в твоих руках. Я аккуратно вкладываю свою ладонь в его, ощущая обжигающее тепло чужой кожи. И снова это предательское чувство полного доверия, как будто мне так просто это делать.  — Отныне Леви будет заниматься твоей подготовкой, — Эрвин кивает на Леви, и тот, оттолкнувшись от стены, недовольно хмыкает.  — И ещё, если потребуется, я лично перережу тебе глотку. Ты ведь это любишь, — я не обращаю внимания на его язвительный тон и на то, как сильно мне хочется ударить его за мою щеку. Именно ударить, нагло и со всей силы прямо по губам, чтобы увидеть, как они начнут кровоточить. Но сейчас я не в том положении и не могу рисковать своей жизнью из-за излишней гордости. Я же не глупая.  — Петра, — рыжеволосая девушка оборачивается на голос Леви. Петра, значит. — Присмотри за ней. Если что, убей.  — Есть! — серьёзным, но слишком мягким голосом отвечает она и тут же вздрагивает то ли от страха, то ли от волнения. Я замечаю, что до сих пор сжимаю ладонь Эрвина, и так сильно, что мои пальцы слегка побелели. Я отдёргиваю руку и прячу её за спину, но, если честно, мне не очень-то хочется это делать.  — Ещё увидимся, — прощается Эрвин и смеривает меня взглядом с ног до головы. «Не смотри на меня так».  — Если кто-нибудь будет обижать, обращайся ко мне, — Ханджи легонько толкает меня локтём в бок, хотя я не понимаю, зачем она это сделала.  — Петра, жду вас в столовой, — небрежно кидает Леви, и все уходят, оставляя меня наедине с девушкой, которую я могу убить одним ударом. Она, кажется, начинает дрожать ещё сильнее, словно я сейчас наброшусь на неё и разорву на кусочки. Наверняка, она тоже ненавидит меня, тоже желает, чтобы я поскорее умерла. Но ведь она не знает, что я никогда не убивала женщин, кроме одной бедной девушки, которую измучил мой братик и оставил умирать на улице. Она смотрела на меня одним оставшимся глазом и умоляла убить её как можно скорее. Хотя братик приказал не трогать её, я не послушалась, и всадила ей нож в самое сердце. Её прощальная, еле заметная улыбка почему-то показалась мне наивысшей похвалой, и я подумала, что не было ничего более правильного, чем мои действия. Но потом мне пришлось расплатиться за свою глупую жалость. Я хорошо усвоила этот урок.  — Вот твоя одежда, — Петра протягивает мне сложенную стопку. Я осторожно беру её, стараясь не делать резких движений, чтобы нечаянно не перепугать девушку до смерти и не получить чем-нибудь тяжёлым в глаз. С меня и так достаточно.  — Мне нужно переодеться, — говорю я, но она, кажется, не понимает. — Я могу остаться одна? Петра застывает, испуганно смотрит на решётку в окне, будто я могу пролезть через щели и благополучно сбежать из-под её носа.  — Да, конечно, — после небольшой паузы отвечает девушка. — Я подожду за дверью. Она мигом уходит, словно ещё одна минута со мной — и она заразится какой-нибудь холерой. «Наконец-то». Я стою какое-то время на месте, боясь, что Петра передумает и ввернётся в комнату. Но ничего такого не происходит, и я осторожно снимаю с тела прилипшую от пота и крови одежду. Каждое движение вызывает боль в плече. Я снова подхожу к зеркалу, чтобы посмотреть, наконец, что же со мной стало. Сначала я смотрю на раскрасневшуюся ссадину и тихо радуюсь, что братик сейчас далеко, и моё наказание состоится ещё не скоро. Мой взгляд застывает на широко распахнутых глазах, и мне сразу становится не по себе. Я ненавижу их только потому, что мой братик имеет такие же, тёмные, туманные, как он говорит, идеальные прикрытие для расширенных от наркоты зрачков. И каждый раз, когда я, как сейчас, смотрю в своё собственное отражение, мне кажется, что я вижу его и ничего не могу сделать с этим. Я быстро опускаю глаза на грязный окровавленный бинт на плече и начинаю развязывать его. Он не хочет отлипать, мне приходится приложить усилия, чтобы содрать его вместе с присохшей кровью. То, что я вижу, не радует меня. Вросшие в кожу швы, сцепливающие вздувшийся незаживший разрез вдоль ключицы, и вспухший след от укола, куда я судорожно вводила антибиотик, дают понять, что всё очень плохо. Похоже, инъекция не помогла, и какая-то зараза попала внутрь раны, и теперь я медленно умираю. «Я хочу, чтобы ты мучилась, страдала, чтобы ты умирала медленно», — вспоминаю я слова человека, который имеет права ненавидеть меня. Может, это всё не выдумки, может, на свете и правда есть возмездие и справедливость? Если так, то только одной проблемой я не отделаюсь. Я опираюсь на раковину под зеркалом и включаю воду. На спинке кровати висит полотенце, я решаю, что могу им воспользоваться и намачиваю его холодной, скорее ледяной, водой. Аккуратно провожу мокрой тканью по своему телу. Она сразу же становится грязно-красной. Смотря на свои увечья, я стараюсь не думать, что эти шрамы, глубокие рубцы, синяки разных цветов, что осыпают мои руки, ноги и всё остальное, кроме выделенных по правилу мест, принадлежат мне. Я представляю, что моё тело — чистое полотно, а братик, как художник, рисует на нём всё, что хочет. А вместо кисти у него нож, и краска всегда красная. Но иногда он способен создавать настоящие произведения искусства. Более-менее приведя себя в порядок, я хорошенько споласкиваю полотенце и поворачиваюсь спиной к зеркалу, удостовериваюсь, что с моими крыльями всё в порядке. Кошмарный сон всё-таки оставил в душе свой отпечаток, но увидев, что они всё также превосходны и идеальны, я успокаиваюсь. Хоть что-то да хорошо. Я плотно перевязываю ноющее плечо бинтом, лежащим в стопке с одеждой, что дала мне Петра, складываю свои грязные лохмотья и начинаю переодеваться в чистое. Это обычные тёмные штаны и белая блузка, на вид из жёсткой ткани, но когда я одеваю ее, я готова поблагодарить Петру за мягкий хлопок, что так уютно окутывает мою повреждённую кожу. Потом замечаю на подоконнике гребёшок всего с тремя зубцами и расчёсываюсь. В тёмно-каштановом цвете моих волос, проглядывает красный оттенок. Мне становится немного жутко от того, сколько времени я провела с чужой кровью на теле. Скорей бы стать под сильный напор и смыть с себя всю грязь и не покидающее чувство отвращения от самой себя. Просто стать другим человеком с новым запахом и мыслями, с новым ощущением и пониманием этой жизни. Я в последний раз смотрю на своё отражение, на щеку, что ещё вылезет мне боком, и выхожу из комнаты в тёмный коридор, где меня ждёт Петра. Она выглядит какой-то удивлённой, будто не ожидала, что я всё-таки ничего не натворю и не начну сходить с ума, убивая всех на своём пути.  — Пойдём, — она неуверенно оборачивается, пытаясь незаметно подглядывать за мной через плечо. «И как такая трусишка вообще ещё жива?» В коридоре, по которому мы идём, никого нет, но я слышу притупленные голоса где-то неподалёку. Наверно, мне просто кажется, но я улавливаю своё имя несколько раз, хотя вряд ли вообще что-то можно разобрать из сплетения непонятных звуков. Мы заходим в немного душную комнату, и запах еды заставляет меня вспомнить, как давно я нормально не ела. Желудок тут же сводит судорога. — Давай к стене! — неожиданно говорит Петра. Я прислоняюсь к холодному камню, сначала не понимая зачем, но потом замечаю группу людей, стремящуюся к выходу. Это явно не солдаты из разведывательного легиона, а значит… «У них был набор?» Я вглядываюсь в лица каждого человека, проходящего мимо меня. Я не знаю их, а они меня, похоже, да. Это понятно по их удивлению во взгляде, что мгновенно сменяется неприкрытой злостью. В глаза бросает что-то очень знакомое, и внутри всё переворачивается вверх дном от нарастающего ужаса. Все мысли вылетают из головы, оставляя только недоумение и страх. Я инстинктивно дотрагиваюсь до ссадины и провожу по ней пальцами, оставляя болезненный след. «Братик?»