Береги свои крылья

Я с самого начала знала, что солдатам было приказано доставить меня живой, поэтому, оказавшись в безвыходной ситуации с прицелом на лбу, смело двинулась вперёд. Солдат, который со всей силы сжимал свою винтовку, явно не ожидал этого.  — Стой, я убью тебя, стой! — отчаянно закричал он, и, когда я оказалась слишком близко, перевёл дуло куда-то вбок. Я услышала выстрел, но ничего не почувствовала и решила, что он от волнения промахнулся или специально пугает меня. Адреналин играл в крови, сердце колотилось, как бешеное. На лице солдата застыли удивление и ужас, я, воспользовавшись этим, выхватила винтовку из его рук и со всей силы ударила в самое незащищённое место на шее. Он вскрикнул один раз и упал замертво. Я бросила винтовку рядом с его трупом и на секунду замерла, почувствовав какие-то изменения в своём теле, но не придала этому значения. А зря. Когда кровь немереным количеством стала вытекать из моего плеча и слабость свела мышцы так, что я не могла нормально двигаться, только тогда я поняла, что ранена. Облокотившись спиной о стену, я кое-как сняла со спины рюкзак и разорвала ткань рубашки у плеча. Сомнений не было — пуля осталась внутри. Достав фляжку с антисептиком, точнее с какой-то алкогольной бурдой, я сполоснула нож и рану и, вдохнув побольше воздуха, принялась разрезать кожу вдоль ключицы, в костях которой чувствовала постороннюю тяжесть. Потом, отбросив нож в сторону, пролила немного жидкости с фляжки на свои пальцы и запустила их в глубокий разрез, пытаясь нащупать пулю. Я не думала о боли в тот момент, хотя она была адской. Мне почему-то так сильно хотелось жить, и умирать от потери крови из-за какой-то пули казалось очень глупым. А ещё я думала о братике, который явно совсем не ожидает такого от меня и, возможно, сойдёт с ума. Ведь, как он говорит, только я идеально подхожу ему. И это, похоже, была главная причина. Я почувствовала что-то холодное и режущее между костей и дёрнула со всей силы, доставая из тела маленький кусок метала, что способен забрать целую жизнь. Пуля выскользнула из моих слизских пальцев, и я заметила, как перед глазами поплыли непонятные картинки, никак не связанные с реальностью. Нет, я не могу сейчас умереть, нужно довести всё до конца. Я достала из рюкзака заранее приготовленную моим заботливым братиком иголку с шёлковой нитью, небрежно зашила рану и ввела внутрь антибиотик, что всегда лежал с собой на самый крайний случай. Где-то неподалёку послышались чужие голоса, но я не хотела принимать то, что сейчас меня схватят и, собрав все силы, встала на ноги.  — Стоять! — крикнул кто-то совсем близко, кажется, в самое ухо, и я упала на раненное плечо, но боли почему-то почти не почувствовала. А дальше — кромешный мрак. Нет, я, правда, что-то упустила, не доглядела, сделала не так. Должно же быть объяснение тому, почему я чувствую себя виноватой перед братиком и перед самой собой. Не из-за ссадины или убивающей меня инфекции в плече, а из-за того, что, после всего этого, я ещё остаюсь жива и не заслуженно могу вдыхать спасающий меня кислород.  — Садись, — командным тоном говорит Леви, а я не слышу его, продолжая смотреть в открытую дверь, куда минуту назад вошел мой братик в форменной одежде разведывательного легиона. И нет никаких сомнений, что он заметил меня, но всеобщее удивление в его взгляде сбило меня с толку. «Он не знал, что я здесь?»  — Садись, — повторяет Леви, на этот раз жестче. Я сажусь в самом углу стола напротив уже приступившей к своей порции Петры.  — Ешь, — Леви указывает на тарелку с похлёбкой и кусок хлеба, и я делаю, что он говорит, хотя чувствую себя дрессированной собачонкой. «Что-то знакомое, не правда ли?» Но через секунду, когда тёплая стряпня оказывается у меня во рту, я забываю обо всём и наслаждаюсь этим, немного непривычным, ощущением полноценности. За столом, кроме меня, Леви и Петры, сидят ещё четверо мужчин, точнее трое мужчин и один мальчик: Гюнтер Шульц, Оруо Бозард, Эрд Джин и тот, чьё имя знают даже годовалые дети, что только научились говорить. Эрен Йегер — человек, способный превращаться в титана, хилый мальчишка, скорее всего, младше меня, но обладающий могущественной силой, с которой человечество никогда не сможет смириться. «Весь элитный отряд Леви в сборе. И что я здесь делаю? Неужели, я теперь в их команде?»  — Думаю, нам стоит обсудить наши дальнейшие действия в ряду с недавними изменениями, — говорит Леви, и все дружно смотрят на меня так, что кусок хлеба, который я тщательно разжёвываю, застряёт в горле. Я глотаю ещё пару ложек странной похлёбки, что на вид может показаться несъедобной гадостью, но не тогда, когда ты проголодал две недели, и отставляю тарелку в сторону, удерживая себя, чтобы не накинутся на нее снова. Если я это сделаю, жуткая рвота и спазмы желудка мне обеспечены.  — У нас остались две недели до очередной вылазки за стену, — продолжает Леви. — Я не думаю, что из-за одного человека стоит переделывать весь план действия. Тем более мне кажется, нам придётся разгребать ещё больше проблем. Я не понимаю, почему он, говоря обо мне всё время, даже не смотрит в мою сторону и избегает моего пронзительного взгляда, что бегает по его лицу. Глаза серые, а волосы немного неровно подстрижены, как и у меня. Я представляю, как запущу в них свои пальцы и дёрну со всей силы, а потом проведу острым лезвием по открытой шее. Или вопьюсь зубами и откушу нежную кожу, захлёбываясь свежей кровью. Словно это все в порядке вещей, обыденно и понятно, без лишних эмоций и напряжения я думаю, поместится ли его сердце в моей ладошке. Нет, Алтан точно гордился бы мной.  — Кая, — Леви поднимает на меня свой взгляд, а я ещё не могу отойти от кровавых картинок в своём воображении. — Я даже не буду спрашивать, откуда ты взяла УПМ и как научилась пользоваться. Наверняка, украла где-нибудь и сама освоила технику. Так ведь?  — Да, — киваю я, хотя это не правда. Жаль, что он не спросит меня, ведь это была очень увлекательная история, когда братик притащил в наш подвал какого-то новобранца из разведкорпуса и неделю сдирал с него кожу, пытаясь выведать информацию. Тот парень, похоже, был не из слабых, но после пыток Алтана никто не может оставаться самим собой. Я-то знаю. Мне было интересно наблюдать, как из храброго солдата с железной волей парень превращался в стонущего нытика, умоляющего отпустить его домой к маме. Тогда я поняла, что именно боль способна менять людей, именно она и является тем рычагом, чей спуск неизбежно приводит к смерти, и поклялась, что она никогда не станет причиной моих ошибок. То, что сломало братика, никогда не станет и моим пределом. Всё можно повернуть вспять, посмотреть под другим углом или просто привыкнуть, если у тебя совсем нет выбора. Ненависть превратится в преданность, наказания — в высшую награду. А жизнь станет сущим Адом. — С завтрашнего дня начнутся твои тренировки, — Леви берёт со стола чашку каким-то странным способом. — Я лично буду тренировать тебя, чтобы обезопасить других. Кто знает, что у тебя в голове. Оруо и Гюнтер слегка напряглись из-за слов капрала. Похоже, им не нравится, что их не ставят наравне с какой-то девчонкой и пытаются «обезопасить». — На этом всё, — Леви отодвигает свой стул и встаёт. — Петра, проведи её во вторую комнату темницы и запри на ночь на всякий случай «Темница? И почему я не удивлена?» Но всё-таки я благодарна капралу, что он не стал мучить меня непонятными допросами или пытаться узнать что-нибудь. Я медленно встаю из-за стола и уже собираюсь идти вслед за быстро выскочившей в коридор Петрой, но вдруг чья-то рука ложится на моё больное плечо и сжимает так сильно, что я чуть не вскрикиваю от боли.  — И запомни, — Леви склоняется над моим ухом, и я не понимаю, почему от его голоса по спине побежали мурашки. — Здесь никто не будет нянчиться с тобой. Одна осечка — и ты труп.  — Да, — выдыхаю я, чувствуя, как тёплая кровь из раны просачивается сквозь ткань. Его пальцы не ослабляют хватку, словно специально, сжимают ещё сильнее. — Леви, вы можете испачкаться. Не знаю, чему он больше удивился: моему вежливому обращению или чужой крови на своих пальцах. Но мне было очень забавно наблюдать, как он молниеносно отдернул руку и, достав из кармана платок, принялся тщательно оттирать кровь.  — Гадость какая, — Леви перевёл взгляд на моё плечо, где ярко-красный цвет безвозвратно испортил белую вещь. — Приведи себя в порядок.  — Есть, — тихо отвечаю я и, специально смотря в его глаза, понимаю, что узнаю этот приказывающий взгляд, что пытается поставить меня на место. Только сейчас я замечаю, насколько он похож на моего братика. Разве что, ростом не вышел. Я спускаюсь вместе с Петрой по крутой лестнице на самый нижний этаж и захожу в тёмную, сырую комнату, так напоминающую мне холодную камеру, где я провела две кошмарные недели. Только вместо решётки здесь железная дверь, есть рукомойник, небольшое зеркало на стене, вполне пригодная для использования кровать и даже маленькая тумбочка, правда, без ящиков, но и так сойдёт. Очень даже ничего. Я прохожу в середину комнаты и всматриваюсь в своё расплывчатое зеркальное отражение. Петра, немного посмелевшая или, наверно, привыкшая к моему обществу, подходит ко мне и разглядывает большое кровавое пятно, что успело расползтись ещё сильнее. Секунду мне кажется, что в её взгляде мелькает жалость, но потом я догадываюсь, что, скорее всего, ей просто жаль испорченной блузки, ведь ткань действительно хорошая.  — Может, тебе нужно что-то? — спрашивает Петра. «А вдруг она думает не о блузке?»  — Если тебе будет не трудно, — говорю я, и девушка удивлённо вздрагивает. Не ожидала, что я могу быть вежливой? — Принеси мне ещё бинтов и какой-нибудь антисептик.  — Хорошо, я постараюсь, — добродушие в её голосе кажется уже слишком. Похоже, она очень мягкий человек, раз даже на секунду может забыть, кто перед ней. Петра уходит, закрывая за собой дверь, и я остаюсь одна. Нехорошее предчувствие гложет меня. Что-то внутри словно приказывает мне бежать из этого места как можно скорее, бежать и прятаться, но я стою на месте, понимая, что этим ничего не решится. Разве можно убежать от того, кто держит в руках поводок от твоего ошейника? Только если перегрызть железные цепи, и то не факт, что тебя не поймают вновь и не превратят твои условия в ещё более суровые. А я, как уже говорила, не люблю рисковать. Дверь за моей спиной открывается, я слышу осторожные шаги. Неужели, Петра так быстро принесла, что я просила? Нет, она совсем не понимает, что делает. Я поворачиваюсь, натыкаясь взглядом на своего растрёпанного братика, и сердце прокалывают мелкие иголки. «Нет»  — Кая? — его голос, такой знакомый, разрушает меня изнутри. — Это ты? Я забываю, где сейчас нахожусь и что делаю, забываю о боли и Петре, которая должна скоро вернуться, забываю о лучших бойцах человечества, что находятся прямо над нами. Остаёмся только мы, целый мир уходит на второй план, и я не вижу ничего, кроме тёмно-карих глаз, до боли родных и пугающих. Я падаю на колени, по привычке опускаю голову и выдавливаю из себя единственное приходящее на ум слово:  — Прости, прости, прости. Ненависть к себе переполняет меня. Я подвела своего братика, а он так часто говорил, что надеется на меня, что я сильнее, чем могу представить. Он любил повторять это, но я не видела никакого смысла в его словах, ведь это я стояла на коленях у его ног, это я постоянно ошибалась и нарушала правила, которые братик выполнял безукоризненно. Я должна была сделать что-то, быть быстрее и умнее, а не просто сдаться под тяжестью физической боли и ранения. Алтан — самый сильный из всех, кого я встречала. Он поступил бы иначе и не оказался бы здесь, умирающий и поверженный. Я ничто по сравнению с ним. Тяжёлая ладонь ложится на мою голову, я чувствую, как братик садится рядом со мной на холодный пол, и непонимающе поднимаю глаза. Он улыбается.  — Ты жива, — шепчет он, гладя меня по волосам, нежно и аккуратно, перебирая отдельные пряди. — Я подумал, что окончательно сошел с ума, и ты мне уже мерещишься, но нет. Умница. Его слова похвалы — наивысшая награда для меня. Я улыбаюсь вслед за ним, как маленькая, и его заботливый взгляд вгоняет меня в краску. Мои щёки пылают. Никогда никто ни при каких обстоятельствах не сможет увидеть меня такой, только братик знает, что я могу улыбаться так беззаботно и по-детски, как в старые времена, когда я ещё не знала, что такое чужая кровь на руках. Только братику известны мои слабости, мои самые потайные страхи и ночные кошмары, и только он является причиной всего этого. «Ненависть превратится в преданность»  — И как тебя так угораздило, а? — Алтан проводит пальцами по моей ссадине, а потом нежно дотрагивается до неё губами. — Теперь мне не нужно искать повод, чтобы наказать тебя. И я упиваюсь этим блаженным чувством, когда всё так привычно и понятно. Нет никаких ненавидящих взглядов и оков, только мой братик и я, охотник и жертва, боль и вечный страх. Он нашёл меня и теперь никогда не отпустит. «Он даже не искал»  — Что с твоим плечом? — спрашивает братик, указывая на кровавое пятно.  — Всё плохо, очень плохо, — откликаюсь я, дурацкая улыбка не хочет сходить с лица. «Он доволен мной и не ругается. А я так боялась»  — Ладно, хорошо, сейчас нет времени, — он оплетает пальцами мою шею, надавливает сильнее, и я начинаю задыхаться. — Сегодня ночью, когда все уснут, ты отомкнёшь дверь и придешь в сарай с северной стороны здания, где хранится строительный инвентарь. Я буду ждать тебя. Моя тонкая шея выгибается под его умелыми руками, лёгкое удушье затуманивает сознание. Я подаюсь вперёд, утыкаясь лбом в широкую грудь, и вдыхаю сводящий с ума запах: лекарства, алкоголь и кровь.  — Алтан, — шепчу я, почти не дыша и уже не чувствуя собственного тела. — Ты не злишься на меня? Братик разжимает свои руки и поднимает моё лицо за подбородок, заставляя смотреть на себя.  — Ты ведь знаешь, как нужна мне, — он достаёт из кармана что-то острое и протягивает мне. — Я зол, ужасно зол, но не из-за нарушения правил. С этим мы разберёмся, но то, что ты дала мне повод усомниться в твоих силах, ни в какие ворота не лезет. Ты не перестаёшь удивлять меня. Он вкладывает в мою ладонь нагретый его теплом металл и медленно встаёт, оставляя меня на полу.  — И смотри, не напорись на кого-нибудь, — Алтан быстро выскакивает за дверь. Я разжимаю кулак и, смотря на выпрямленную скрепку, думаю, не вскрыть ли мне вены прямо сейчас.