Береги свои крылья

На самом деле Призрак был не совсем прав, когда обвинил братика в бедах, произошедших с нашей семьёй. Я не буду говорить, что у меня было тяжёлое детство, жалеть себя и винить кого-то, нет. У всех нас, выходцев из бедных кварталов, в прошлом осталось что-то тёмное и страшное, о чём не хочется вспоминать и рассказывать даже в самой откровенной беседе. По сути, в смерти моих родителей была виновата моя неосторожность. Хоть может и косвенно, но, не возьми я в этот день тот чёртов ножик, ничего не случилось бы. Всё шло своим чередом: дряблая крыша, братик и сырой шкаф, крики матери и разрывающий страх, кровь и безысходность. Я не удивилась и когда отец кубарем выволок сопротивляющегося Алтана из нашего укрытия, задев моё маленькое тело, что тут же выкатилось следом. Я не кричала и не плакала, не звала на помощь, а просто ждала, когда всё закончится, чтобы можно было приступить к оттиранию крови и помочь маме зашить рваные раны. Тогда я совсем не заметила, как маленький ножик, который по привычке лежал в моём кармане, вывалился на пол рядом со мной. Отец поднял его и покрутил в руках, проверяя заточенное лезвие. Он дёрнулся от слабого укола боли, вызванного маленькой царапиной, и посмотрел на меня как разъяренный зверь.  — Хотела убить своего отца, дрянь? — его озлобленный, словно животный крик, напугал до смерти, я судорожно замотала головой, но было уже поздно. Мой собственный ножик в сжатом до посинения кулаке уже нацелился на меня. Я только легонько прикрыла лицо руками, ожидая болезненного удара, так как понимала, что сопротивляться попросту бесполезно.  — Не смей трогать нашу дочь! — закричала мама, вцепившись в плечи отца и пытаясь оттолкнуть его.  — Не мешай мне воспитывать её! — глаза отца покраснели и налились кровью от ярости и негодования. Я неподвижно лежала на полу, не в силах пошевелиться и смотрела в них, ища хоть каплю живого и человечного. Чьи-то дрожащие руки неуклюже оттащили меня к стене и прижали спиной к холодному камню. Братик сел передо мной, загораживая собой весь происходящий ужас, и похлопал меня по щекам, приводя в чувства.  — Тише, Кая, испугалась, да? Давай же, отмирай! — мой милый братик, мой прекрасный, испуганный братик уткнулся в мою шею, как маленький, наверно, успокаивая больше себя, чем меня. — Он не тронет тебя. Я не дам ему это сделать. Я смотрела, как завороженная, на свою сопротивляющеюся маму, что пытается защитить меня от безжалостного отца. Мне безумно хотелось помочь ей, укрыть её слабое тело от тяжёлых ударов, но тогда мне было всего пять, и единственное, что я могла на тот момент, это ждать и прятаться. И это ужасно раздражало, выводило меня из себя, собственная беспомощность связывала руки. Я поклялась себе, что, когда вырасту, обязательно стану сильнее и больше не позволю себе подставлять чужие спины под принадлежащие мне удары. Вдруг что-то изменилось, всё остановилось и затихло. Братик недоумённо обернулся на неожиданную тишину. Отец и мама словно замерли, мелкие капли крови упали на пол вместе с моим ножом. Их становилось всё больше и больше, красный цвет стремительно портил платье мамы, вытекая из глубокого разреза на её шее. Она упала как-то неуклюже, раскинув руки и разметав по полу свои длинные волосы.  — Ханна, — отец присел над мамой, потянул руку к её лицу, но не дотронулся. — Ханна, милая. Сначала я не поняла, что случилось: мама лежала на полу, как всегда, избитая и смиренная, но что-то было не так. Она словно застыла, в мгновение превратилась в безжизненную куклу. Слова братика прозвучали быстрее, чем я успела подумать об этом.  — Ты убил её! — Алтан оттолкнул меня в сторону, схватил, как ненормальный, тот самый злополучный ножик и бросился на отца. Я считала удары: один, два, три — и сбилась где-то на тридцатом, когда перестала различать кровавые отметины на спине отца. Он продолжал повторять имя мамы, его рука по прежнему тянулась к её телу, но мама только смотрела в потолок своими застывшими глазами, будто видела небо через деревянные перегородки. Я осторожно поползла к ней, не обращая внимания на внушительную лужу крови, и провела рукой по её влажной от слёз щеке. Что-то не давало мне отчётливо видеть, я не сразу поняла, что это слёзы, не сразу заметила, что мои руки заходятся в бешеной дрожи. Я аккуратно, словно боясь потревожить чуткий сон, провела пальцами по занемевшим векам и закрыла самые родные мне, мёртвые глаза. И сразу же всхлипнула, так громко и отчаянно, что лёгкие сдавило от сверхмерной порции кислорода. Мне захотелось тогда оказаться на месте отца и ощутить сотни ударов острым ножом, почувствовать невыносимую боль, чтобы хоть на минуту сосредоточиться на ней и забыть обо всём на свете. Братик долго не мог остановиться. Он бил до тех пор, пока тело отца не стало напоминать распоротую тушу, пока внутренности и раздробленные кости не вывалились наружу. Его одежда полностью пропиталась свежей кровью, лицо напоминало уродливую маску. Я не хотела смотреть на него и думать, что это мой братик. Но, когда он прижался ко мне со всей силы и впился пальцами в мою спину, что я почувствовала лёгкие царапины, я поняла насколько всё реально.  — Не плачь, — сказал братик, тяжело дыша от усталости и помешательства. — Не плачь, прошу тебя. Он оттолкнулся от меня, давая разглядеть своё испачканное кровью лицо. Лишь две маленькие дорожки на его щеках напомнили мне моего братика.  — Обещай мне, Кая, обещай, — мой всхлип заставил его замолчать. — Обещай, что никогда не оставишь меня, обещай, что всегда будешь рядом. Я задушила следующий вопль, не дав ему вырваться наружу.  — Я обещаю, — невнятно прошептала я и снова зашлась плачем, не в силах больше сдерживать себя. Братик упёрся лбом в мой живот и закричал так истошно и жутко, что мне стало страшно. Мы плакали вместе, братик и я, тогда ещё не зная, что больше не сможем себе позволить такую роскошь. Мы остались одни против всего мира, но мне было совсем не страшно. Я видела в братике силу, я могла разглядеть в его глазах решимость и несломленную волю. И поэтому я пошла за ним, не задумываясь, вложила свои ладони в его окровавленные руки и приняла ту жизнь, которую он мне предложил. Я была уверенна, что поступаю правильно, и, если честно, просто не видела другого выхода. На моих глазах братик превращался в жестокое чудовище, убийцу, насильника, но моя память продолжала находить в нём что-то общее с тем маленьким избитым мальчиком, что обессилено рыдал на моих коленях. И именно это мешало мне возненавидеть его. Я бегу со всех ног, спотыкаюсь и чуть не падаю посреди коридора, но не смею сбавлять темп, не смею даже думать, что будет, если капрал заметил меня. Ведь просто так мне не отвертеться, и вряд ли Леви будет вообще разбираться, что к чему. «Одна осечка — и ты труп» Я кубарем вбегаю в свою камеру, закрываю дверь и дрожащими руками достаю нож вместе с таблетками. Нужно спрятать их куда-нибудь от греха подальше, чтобы ещё, не дай Бог, не попасться с поличным. Это будет уже слишком. Я не нахожу ничего лучшего, как просто засунуть своё «добро» в наволочку подушки. В коридоре уже слышны отголоски чьих-то шагов, я быстро ложусь в кровать, закручиваясь, словно в кокон, в тонкое одеяло, и замираю, претворяясь спящей. Сердце колотится, как бешенное, мне не хватает кислорода и терпения, чтобы вынести эти раздражающие секунды ожидания. Когда дверь в мою комнату медленно открывается, я задерживаю дыхание, от страха и волнения сжимаюсь в комок. «Уйди, пожалуйста, уйди» Нет, конечно, надеется было не на что. Леви одним грубым движением сбросил меня с кровати, но я быстро опомнилась и вскочила на ноги, отбрасывая в сторону смятое одеяло.  — За идиота меня держишь? — капрал сложил руки на груди и посмотрел на меня словно сверху вниз, хотя мы практически одного роста. — Думаешь, я не заметил тебя? Решила устроить ночную прогулку по окрестностям штаба? Я молчу, не в силах произнести ни слова. Сейчас он, наверное, ударит меня, нет, изобьёт до полусмерти, а может, ещё и заставит делать что-нибудь аморальное.  — Я ожидал, что ты выкинешь что-то в этом духе, — спокойствие в его голосе ещё больше настораживает меня, и я уже жалею, что достала ножик из кармана. Леви, похоже, замечает, как я вся съёжилась. Он стоит и ничего не делает, только молча смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.  — Что молчишь? Даже не будешь оправдываться? — Спрашивает он. Я, ожидав удара вместо этих слов, пячусь к стенке, утыкаясь в неё спиной. — Рассказывай, у кого украла ключи от камеры?  — Я не крала, — на удивление возмущенно восклицаю я и сразу закрываю рот. Мои пальцы нащупывают маленькую скрепку в кармане штанов, и я без лишних слов протягиваю её Леви.  — Умно, — капрал забирает холодный метал из моих рук и гнёт его пополам, пока не превращает в бесполезную гармошку. — И что же ты собиралась делать после удачного побега? Меня, небось, искала?  — Что? Я не понимаю.  — Бросай придуриваться. Наверняка, давно вынашивала план, как отомстить мне за свои унижения. Я ни за что не поверю, что тебе с такой репутацией нравится претворяться бесхарактерной дурой. И правда, как это выглядит со стороны? Знаменитая убийца, хладнокровно прирезавшая несколько дюжин солдат, вдруг оказалась послушной девочкой, готовой помочь человечеству в благодарность за своё спасение? Да, это подозрительно, я бы сказала, просто смешно. И обвинения Леви имеют свои причины, я сама бы не поверила себе, будь на его месте. Но, серьёзно, мне даже не пришло в голову расквитаться с Леви за те побои, да и вообще, я уже, кажется, и так достаточно сделала, ударив сильнейшего война человечества с ноги по губам. Ведь я стою совсем на другой стороне, на стороне, что никто не захочет выбирать, и моё положение, как бы сильно меня не провоцировали, не даёт мне право устраивать беспредел. Здесь, где каждый мой шаг отслеживается, а все действия считаются незаконными, после такого меня могли просто убить прямо посреди той площадки. И сейчас Леви тоже может сделать это. И никто не скажет ему ни слова. Что-то внутри подсказало мне правильное решение, единственный выход из тупика. Глаза перестали различать черты человека, стоящего передо мной, воображение нарисовало совсем другой силуэт и раскрасило его в знакомые краски. Мне даже показалось, что я почувствовала этот непередаваемый запах, который вбивает в память навсегда, стоит хоть раз уловить его лёгкий оттенок. Кровь, лекарства, алкоголь — всё смешалось в одно и заполнило собой мой искромсанный мир. Может, в этот момент я не видела того, что было на самом деле, но ощущения, наполнившие меня в мгновение и захлестнувшие с головой, были вполне настоящими. Мои колени больно ударились о холодный бетон, в глазах потемнело, словно я провалилась в бездонную яму.  — Прости, прости, — зашептала я, прикрывая лицо и дотрагиваясь пальцами до незаживших ран на нём. — Не нужно жалеть меня. Ударь. Я слышу, как братик закатывает рукава, чтобы не вымазать их в липкую кровь. Братик улыбается сам себе, но я, кажется, чувствую эти краткие движения его губ. Он задерживает дыхание и заносит сжатый кулак. И сейчас, сейчас…  — Ты совсем больная? — чужой, совсем не похожий на родные ноты голос звучит в моей голове, посторонние серые глаза просачиваются через чёрную пелену. — Встань. Я просыпаюсь, медленно вырываюсь из ошмётков воспоминаний, что успела принять за реальность. Так похоже, до боли похоже, но я не чувствую холодных ударов, я вообще ничего не чувствую. Почему он не хочет ударить меня, наказать, опустить на колени и унизить? «Потому что он не братик» Я поднимаюсь на ноги, вскакиваю, как ошпаренная, когда до меня доходит, что я сделала.  — И что это было? — спрашивает Леви, и я закусываю губу, чтобы не закричать.  — Почему Вы не ударили меня? Ведь я заслужила это, — противоречие кипит внутри меня, я всё ещё жду подвоха.  — У тебя точно крыша поехала, — вздыхает капрал, и я теряю его внимательный взгляд. — Так почему ты покинула камеру после отбоя? Этот вопрос кажется совсем не уместным сейчас. Я и забыла, с чего всё началось.  — Просто хотела прогуляться перед сном, — шепчу я, придумывая на ходу. Но, мне кажется, Леви не особо вдумывается в то, что я говорю. Похоже, после моей неосознанной выходки, все его представления о ненасытной маньячке, прячущейся под прикрытием невинной девушки, полностью разрушились. Как и мои о нём. Он не братик, чёрт, как я раньше не поняла, что Леви совсем не похож на моего испорченного садиста. Только сейчас до меня, кажется, дошло, что всё это время я не могла нормально мыслить и осознавать происходящее из-за того, что видела в капрале совсем другого человека. Словно под алкогольным наводнением, я поддалась отточенным рефлексам и позволила этому беспорядку распространиться в голове.  — Ладно, — Леви разжимает руки и уставшее вздыхает. — Хватит на сегодня разборок. Ты нарушила приказ. А дисциплина здесь — это самое главное. В наказание будешь драить весь штаб каждый день до начала вылазки. А если ещё раз увижу тебя за пределами этой комнаты в ночное время, буду лично привязывать к кровати.  — Да, то есть, так точно, капрал, — бормочу я, ожидая совсем не такого наказания. — И Вы вообще не ударите меня? Ну, чтобы я лучше усвоила урок, например?  — Правильно говоришь, — кидает Леви, не давая ответ на мой главный вопрос. — Подъём в шесть. Лучше тебе лечь спать прямо сейчас, если не хочешь завтра клевать носом весь день. Он оборачивается и уходит, направляясь к двери. Мне ужасно хочется остановить его, схватить за руку и развернуть к себе, может, даже не отпускать. Но я борюсь с собой, тереблю пальцами ткань блузки и не верю, что он просто уйдёт и даже не попытается сделать мне больно. От этой мысли по телу пробегает лёгкая дрожь, приятная и щекочущая. Как можно быть таким сильным и властным и не пробовать показать это другим? Ведь он знает, точно знает, как лучше всего поступить со мной.  — Капрал! — вскрикиваю я, бросаясь к нему, но застывая на полпути.  — Чего? — Леви поворачивает голову, его ладонь замирает в воздухе над ручкой двери. Я не знаю, что мне сказать сейчас: поблагодарить его или высказать недовольство. Но что-то подсказывает закрыть рот, наверно, этот твёрдый и удручающий взгляд через плечо.  — Спокойной ночи, — говорю я и опускаю голову. Леви ничего не отвечает, выходит за дверь и защёлкивает её на замок. Несколько минут, а может и больше, я смотрю в пустоту темноты, где только что стоял капрал, и думаю о том, какое придумать оправдание своему неоправданному риску и теплу, разливающемуся внутри. Мне становится душно, голова начинает болеть и кружиться. Я опускаюсь на пол, ложусь на него и сворачиваюсь калачиком. Холодный бетон печёт кожу, но моё тело продолжает гореть, словно кто-то вколол в мои вены раскаленное стекло. Мысли стираются, как нарисованные буквы на песке под диким ветром. Я забываю об Алтане и таблетках, о Призраке и о том, что могу заболеть, лёжа на голом камне. Но мне всё равно, меня греет незнакомое чувство, и путаница сводит с ума как-то по-особенному. Возможно, я могла бы ответить себе сама, если бы знала, что такое вообще возможно. Ни ударов, ни крови, ни рубцов на память, только пустота и тишина. И это убивает меня ещё больше. На удивление, я засыпаю сразу же, как только моя голова касается мягкой подушки. Снова подчиняясь и исполняя чужую волю, я настраиваю себя на завтрашний день и проваливаюсь в мир вечных кошмаров. И единственное, что успокаивает меня, это закрытая на замок дверь и острый нож, лежащий под моим ухом.