...и Солнце встает над руинами

От Седобородых Мирак возвратился поздно вечером, почти в полночь. Новости он раздобыл хорошие, но это не умаляло скверного расположения духа от усталости. Сегодня он переоценил свои силы и держался на ногах только благодаря силе воли и упрямству. Спрашивать, где его дом – как странно… его? – он не стал, чтобы не вызывать непонимания и профессионального интереса у стражи. Маг слишком устал, чтобы прикидываться пьяным, и потому доверился интуиции. Она не подвела и в этот раз. Незапертая дверь открылась совсем тихо, без скрипа, и Серана, сидевшая на нижней ступеньке лестницы лицом к выходу, молча подняла руку в знак приветствия. Фрея в своем простом платье как раз заканчивала убираться на кухне. Вода в ведре была темно-серой от смытой в нее грязи и пыли. В очаге полыхал яркий огонь, и в доме было светло и очень уютно. После холодного храма Клинков, после гулкого и темного монастыря Седобородых обычный дом выглядел непривычно, но казался самым верным местом для ночлега. Маг испытал почти совершенно забытое чувство ностальгии. Когда-то давно, когда он был маленьким, его мама точно так же хлопотала по дому в простом платье; когда-то, когда он, маленький мальчик, не был еще ни жрецом, ни послушником, и звали его иначе, по-человечески, пускай он и давно забыл, как именно. Слишком давно. Да, у его мамы тоже были светлые волосы, но она обладала более резкими, чем у Фреи, чертами лица, отдаленно напоминающими эльфийские. Красивая атморская волшебница, переехавшая в Скайрим и подарившая миру одного из сильнейших магов своего времени. Если бы этот маг еще поменьше думал о собственных достижениях и делился своими открытиями с миром, а не с даэдра… Спиной ощутив пристальный взгляд, Фрея обернулась и заметила Мирака. Тот расстроился: чувство ностальгии разом ослабло. – Чего ты так смотришь? – она решительно опустила тряпку в бадью и взялась за метлу, чтобы собрать с потолка паутину, которую не заметила прежде. Серана, поняв все без слов, легко подхватила бадью и понесла на улицу – выплеснуть. Мираку стало любопытно: это сама Серана отказалась помогать или просто Фрея, увидев, какие у знатной дамы сложности с уборкой, не выдержала и отобрала у нее тряпку? – Интересно, чем ты руководствуешься, занимаясь уборкой, – хмыкнул он. Привыкнув общаться с помощью шуток и ехидства, он чувствовал себя неуютно, пытаясь говорить без двойного дна. – Тут так пыльно, что глаза слезятся. Или ты хочешь сказать, что это теперь твой дом, и нам тут не место? – Ну почему же. Без вас тут будет так скучно, – зевнул он и сел на стул, стоящий у двери рядом со столом. Резко шагнув вперед, Фрея сделала попытку ударить его по макушке черенком метлы. В другое время Мирак был бы рад включиться в сражение, вооружившись, скажем, вон тем ковшом на длинной ручке, но в данный момент желания не возникло: слишком устал. Так что он просто удержал черенок рукой и сонно посмотрел на шаманку. – Подеремся утром, если хочешь. Я слишком устал и проголодался, ясно? – Яснее некуда. Тогда не разводи грязь, а иди хотя бы умойся. И переоденься. – Хорошо, мамочка! – Слава небесам, тебе я не мамочка, – категорично парировала Фрея. Она тоже устала, хотя и не так сильно, как Мирак, и продолжала решительно выметать из углов под потолком полупрозрачные паучьи полотнища. – Приведешь себя в порядок, и как раз будет готов ужин. Сощурившись, мужчина почти пошутил про жену, но ему вовремя пришло в голову, что такая шутка не доставит никакого удовольствия даже ему. Удовлетворившись этой мыслью, он придержал свое мнение при себе и, скинув сапоги, послушно потопал к лестнице, стараясь, впрочем, сильно не наследить. Мокрый пол блестел как навощенный и был почти таким же скользким. Помещения второго этажа показались Мираку смутно знакомыми, точно он здесь уже когда-то бывал. Возможно, память тела никуда и не исчезла, а просто была вытеснена в бессознательное, но знать этого наверняка он не мог и только удивился, когда, наугад открыв дверь в комнату, оказался в спальне, которую и хотел найти. В комнате было темно, но для мага темнота никогда не была помехой. Создав магический огонек, Мирак сел на кровать, положил на колени сложенную там мантию и задумчиво погладил пальцами знакомые узоры по краям. Даже сил удивляться, где его спутницы откопали этакий раритет, у него не было. Да только стоило ли его… откапывать? Пускай мертвые лежат там, где им и полагается. Мирак и не заметил, как провалился в сон. Кажется, он сомкнул глаза всего на минуту. А спустя эту самую минуту его уже трясли за плечо, и знакомый голос звал: – Мира-ак, проснись! Именно так, протяжно, с долгой гласной, его когда-то и называли. Усеченный вариант драконьего имени был более непривычным, но и более приземленным. – Что ты хочешь? – с усилием приоткрыв один глаз, жрец недовольно взглянул на Фрею. Оранжевый свет свечи в другой ее руке тут же ослепил, и он торопливо зажмурился. Шаманкой это было воспринято как бегство от судьбы, и она еще раз хорошенько его встряхнула. Продолжать спать в таких условиях было невозможно; Мирак с трудом сдержал порыв пропустить по своей коже разряд тока и вздохнул. – Сначала поешь, а потом уже спи, – примирительно добавила Фрея, – иначе отбудешь обратно в Обливион намного раньше времени. Ты же совсем за собой не следишь. Звучало это довольно заботливо, но Мирак упрямо обманывался, продолжая в упор не видеть то, что происходит прямо у него перед носом. – Я туда не планирую возвращаться. – Ну-ну… – Пока что нет времени искать способы избежать этого, – он неохотно сел и потянулся. От сна в неудобное позе ломило плечи и спину. Маги никогда не отличались любовью к физическим упражнениям – да и зачем, когда что в бою, что в быту можно использовать врожденный дар? – Значит, найдем время. Мне кажется, ты не заслуживаешь Апокрифа снова. Я пробыла там всего полчаса и чуть не сошла с ума. – Если не обращать внимания на некоторые… хм-м… обстоятельства, то там довольно сносно. Во всяком случае, всегда найдется, что почитать. Фрея недоверчиво посмотрела на собеседника. Он шутит или нет? По голосу на шутку не похоже. – Издеваешься, да? Зато по лицу видно. Мимика так до конца ему и не покорилась. – Что, неужели так заметно? – заметно опечалился жрец. – Ладно, ты права: Апокриф – это кошмарное место. Надеюсь, ты мне не врешь и не добавила в еду какую-нибудь жарницу. Я действительно не слишком хочу назад. – Жарница? Что это? – искренне удивилась Фрея. Название показалось ей смутно знакомым: кажется, это что-то из учебника по алхимии. Правда, определение упрямо ускользало от осознания. Додумать ей и не дали: – Неважно. Так и быть, уговорила. Идем. Фрея безразлично пожала плечами. Ладно, пускай неважно. Яды никогда ее не привлекали. Скаалы не использовали их даже на охоте, не говоря уже об иных целях. Мирак встал. С его колен с тихим шуршанием на пол соскользнула смятая мантия. Не задумываясь, он склонился и поймал ее за рукав у самого пола, задумчиво осмотрел и, буркнув что-то, бросил на кровать. Не удостоив больше эту вещь своим вниманием, маг покинул комнату. Ступеньки заскрипели, вздрагивая под тяжелыми шагами. Ночная трапеза проходила в молчании. Фрея поела еще раньше и сейчас грызла яблоко, читая какую-то книгу, взятую с полки, Мираку было не до долгих бесед, а за закрытыми дверями лаборатории позвякивала склянками Серана. Пара светильников на стенах и перед книгой, на столе, были не в силах совершенно разогнать темноту, и ночные бдения грозили завершиться прямо на кухне – уж очень обоих тянуло в сон. Маг отставил тарелку и беззвучно зевнул, прикрыв рот кулаком. Снова стало клонить в сон, но на этот раз ничто в теле не противилось этому желанию. Только вставать и подниматься по лестнице совершенно не хочется. Кажется, здесь бы и уснул. – Ты хорошо готовишь. Фрея кивнула, принимая комплимент. Она перевернула книгу переплетом кверху и, положив ее, потянулась, расправляя плечи. – Спасибо. Мой отец шаман, ему некогда заниматься женскими делами. Моя мать погибла в снежную бурю, когда я была еще маленькой, и мне пришлось быстро осваивать все то, чему она меня научить не успела. Я стала злым ребенком, неспокойным, поэтому вождь и взял меня в ученицы. Всю юность я училась сражаться. Повисло короткое молчание. Подумав, Мирак все же решился ответить: – Меня в десять лет забрали в ученики к жрецу, и родителей я больше не видел. Наверное, их просто не пускали. Да… ни ко мне, ни к другим. Точно… – Жалеешь? – Разве что чуть-чуть. Лицом я пошел в мать, а отца совсем не помню. И вообще почти ничего не помню. – Такое возможно? – недоверчиво переспросила шаманка. – Проживи пару тысяч лет и проверь. Может, я такой один, – слегка раздраженно ответил жрец. Его такая амнезия тоже не устраивала. Фрея только слабо улыбнулась и, задувая свечу на столе, легко прикоснулась к его плечу. Это вышло совершенно стихийно и более того – естественно. Все в порядке. Все хорошо. – Верю, верю. Спокойной ночи. – Спокойной ночи, – отозвался Мирак. В последнее время это получалось у него совсем легко. Огни на первом этаже были погашены все, кроме свечи в руках Фреи, но в лаборатории по-прежнему позвякивали склянки. Вампирша, похоже, набрела на правильный путь и, не нуждаясь во сне так, как смертные, творила алхимию в сосредоточенном одиночестве. На этот раз что-то должно было получиться. Поднявшись следом за Фреей, Мирак увидел, что шаманка направилась в комнату хускарла. Хускарл? Слово звучало откровенно незнакомо, но при этом сомнений в его значении не возникло. Еще один сюрприз из чужой стертой памяти? Мирак постарался об этом не задумываться – слишком сложно. Изучение человеческого тела и его скрытых возможностей – удел целителей. Не его. Гораздо проще ему разбираться с теорией призыва, чем искать и находить слабые места в теле человека или эльфа. Осознание собственной хрупкости может вынести не каждый. Зато сравнение Фреи с хускарлом его позабавило. Что-то в этом определенно есть. Спал Мирак крепко, без сновидений. Более того, в последнее время он совсем не ощущал давления, подобного тому, что появлялось в первые несколько ночей после того, как на него наложили защиту от даэдрических кошмаров. Вероятно, это должно было возвещать о том, что потусторонний князь стал искать иной путь к сбежавшему слуге, но ломать голову заранее Мираку незачем – все равно людям никогда не постичь образ мышления божества и не понять, что оно могло замыслить. Даже таким, как Мирак, проведшим в сводящем с ума обществе даэдра не один год. Проснувшись, маг тут же сощурился от рассеянного сероватого света, протер сонные глаза и неохотно сел на скрипнувшей кровати. По крыше лениво стучал редкий дождь. Произошедшее этой ночью отчего-то казалось сном, начиная с прихода в Дом теплых ветров и заканчивая закрывшейся за ним дверью спальни. Вот только в таком случае сон должен продолжаться, но все это вокруг него – явно реальность. Собираясь с мыслями, Мирак сел на краешек постели и машинально заправил отросшую еще длиннее, чем прежде, челку за ухо. Его мантия, сорочка и штаны валялись на стуле бесформенной кучей, кое-где были видны надрезы острой драконьей чешуей – стоит только повернуться в полете достаточно резко, и готова прореха, – а полы мантии подозрительно темнели. Грязь? Мужчина перевел взгляд на свои руки – они тоже имели нездоровый сероватый оттенок. Искать зеркало и заглядывать в него очень не хотелось: наверняка лицо выглядит не лучше. Прокравшись по этажу, он – опять же, сам не понимая, откуда это знает, – пришел в комнатку, призванную исполнять роль ванной. Дождевая вода – разумеется, холодная, – собиралась в просмоленную кадку на крыше, труба проводила ее в дом, где стояла вторая кадка, более низкая и широкая. Впрочем, для того, чтобы смыть пот и грязь, этого было вполне достаточно, а холодная вода помогла проснуться окончательно. Порывшись в комоде с вещами, Мирак нашел темно-зеленый жилет из плотного сукна и более бледную сорочку. В среднем ящике нашлись штаны и тканые ленты для ступней, в нижнем – пара меховых ботинок, подшитых очень жесткой кожей. Одевшись и собрав влажные волосы в хвост с помощью кожаной ленточки, жрец стал похож на вполне обычного горожанина, только черты лица его были чуть резче, чем у норда. Сказывалась атморская кровь. Без малейших угрызений совести по поводу вещей Мирак влез в прикроватную тумбочку. В соломенной корзинке, переплетясь шнурками, лежали амулеты с символами богов. Поразмыслив, он потянул за один шнурок, за другой и сунул корзинку обратно. Вот только когда он вставал, с его колен на пол соскользнуло что-то продолговатое. Поднеся металлическую пластинку к глазам, Мирак различил оттиснутые в металле песочные часы, меч и очертания дракона. Амулет Акатоша. В случайности маг не слишком верил и потому подчинился воле судьбы: амулет занял свое место на его шее. В другой тумбочке нашелся полный монет кошелек. Когда магу наскучило рыться в ящиках, он спустился на первый этаж. Фрея сидела за столом и перебирала что-то мелкое, а пустой холщовый мешочек лежал рядом. Услышав шаги, она подняла голову, и ее глаза, сейчас особенно яркие из-за тонких теней усталости под нижними веками, удивленно расширились. – Доброе утро, – не дожидаясь вопросов, сказал Мирак. Фрея часто заморгала. – Доброе… А почему в таком виде? – А со мной что-то не так? – он недоверчиво осмотрел себя. Вроде бы все вполне обычно. Но что-то же ее не устраивало. Тайна вскрылась со следующей репликой собеседницы: – Где мантия? Я вечером тебе на кровать положила. Ах, вот оно что. – Не хочу ее надевать. – Почему? – Не хочу, – с вызовом повторил маг, скрещивая руки на груди. Шнуровка рукавов плотно стягивала ткань на запястьях, особо оттеняя их необычное для мужчины изящество. Такими же непривычными выглядели и женские, кажущиеся из-за тонкости длинными, пальцы. Одного этого Фрее хватало, чтобы раз за разом приводить себя в чувства, стоило только ей забыться: подобного вида руки казались признаком принадлежности к другому миру, отличному от ее. Ни у кого из скаалов не было таких тонких запястий, не знавших страшных замахов топорами и кинжалами на охоте или при рубке дров. Порой ей даже казалось – что за странные мысли! – что физически Мирак намного слабее ее. Поскольку Фрея молчала и с отсутствующим видом смотрела на его руки, выпад улетел в молоко. Это обстоятельство стало почти привычным и даже по-своему уютным – а все потому, что оно уже предсказуемо. Ругаться по пустякам они почти перестали. В какой-то мере это означало тупик: насмешки пройдены, но что дальше? Что будет, если Фрее действительно признать, что она видит в нем, в бывшем враге – а точно ли бывшем? – нечто иное, смущающее; что Мирак – некто больший, чем просто спутник, которого нужно защищать? Что, если отчаянно сопротивляющимся разумом ей согласиться с сердцем? Если. Гаденькое слово из четырех букв, и оно всегда все портит. Слишком много условностей, слишком… Через пару секунд Фрея очнулась и тотчас же отвела взгляд, смутившись. Блуждающий, растерянный, он натолкнулся на стол и высыпанную на него горстку изюма, неважно высушенного и оттого частично испорченного. Таким лакомством промышляли только каджитские караваны, везшие из пустыни тюки с южными товарами, в том числе сладостями, до самого севера Тамриэля в своих обозах. Было сложно представить, что с кровопролитной, иссушающей войной, когда у людей осталась лишь надежда на скорейшее возрождение мира, не исчезли ни дети, самые большие любители сладостей, ни взрослые, готовые отсыпать десяток-другой септимов за воспоминания о лете. Драконорожденный был скорее взрослым, чем ребенком. Даже в чем-то старым. Но откуда-то ведь взялся этот мешочек на самом дне нижнего ящика буфета, верно? Фрея впервые видела такую еду, и она казалась ей подозрительной, возможно, опасной, но очень уж заманчивой. Пахло от высушенного винограда молодым вином, разве что без нотки кислоты, и чем-то пряным. Запах казался очень теплым. Когда Мирак спустился, она почти закончила перебирать ягоды, и сейчас, отвернувшись, шаманка решительно смахнула «хорошую» часть обратно в мешочек, почти не глядя. Три ягодки просыпались на пол, но Фрея этого даже не заметила. Она резко затянула горловину, намотала шнурок на палец. Снова взглянула на Мирака, но ничего не решилась сказать. Пожав плечами, Мирак вышел на улицу, прихватив из открытой бочки пару яблок. Открывшийся перед ним город совсем не был похож на заснеженный Виндхельм. Вчера, что днем, что поздно вечером, ему было не до пейзажей, а сейчас, в желтых лучах блеклого из-за дождя утреннего солнца, Вайтран заиграл перед его глазами яркими красками, приглашая посмотреть на себя поближе и даже задержаться – хотя бы ненадолго. С интересом оглядываясь по сторонам, Мирак медленно шел по главной улице города. Как и следовало ожидать, горожане обращали на него до обидного мало внимания. Во время гражданской войны город находился в военном положении, но при этом путники в городе были частым явлением. Путешественники, беженцы в Сиродил и из Морровинда никогда не миновали без остановки крупный город. Они задерживались в таверне, ночевали, запасались в дорогу и отправлялись дальше. Горожане устали запоминать новые лица, и очередной незнакомец не вызвал большого интереса. Лишь внимательные люди могли заметить, что его одежда совсем не пыльная, как обычно бывает с дороги, и уж точно только караул видел, откуда, или вернее, из чьего дома вышел этот человек. И все же отсутствие внимания, в другое время ввергшее бы Мирака в удрученное состояние, сейчас было ему только на руку. Он думал об Апокрифе и о своих посмертных обязательствах. Напрямую вчера ночью обещание не прозвучало, но необходимость разорвать сковывающие его цепи собственной клятвы нависла над ним почти зримо. Пора. Больше некуда тянуть. Но где достать необходимые знания? Такие ритуалы требуют неукоснительной точности: заключить договор с даэдра легко ровно настолько же, насколько потом трудно его разорвать. Самым безболезненным было бы получить свою клятву назад. Но… тут Мираку стало смешно. Невольно он даже усмехнулся вслух. Ни один даэдра ничего просто так не отдает и никогда не прекращает врать и обманывать. Хермеус Мора никогда не вернет ему однажды взятую клятву. Как же ему поступить? В Апокриф за книгами попасть теперь невозможно. Знает он сам недостаточно. Значит, нужна библиотека, например, как бишь его… Фаренгара. Мирак сомневался, что найдет там хоть что-то стоящее, подходящее для решения его проблемы, но, быть может, сам маг знает что-то полезное. За всю свою жизнь Мирак не раз убеждался: случайных встреч не бывает. Каждый новый знакомый дает какую-нибудь подсказку. Главное – определить, на какой именно жизненный вопрос получен этот ответ. Его кто-то не слишком сильно, но стремительно толкнул. Качнувшись, Мирак повел прояснившимися глазами и успел заметить край платья и короткие встопорщенные волосы. Обернулся – чумазая девчонка лет тринадцати, задевшая его плечом, как ни в чем не бывало побежала дальше. Она даже не притормозила, не говоря уже о том, чтобы извиниться. – Ларс неуклюжий, как мамонт! – радостно верещала девчонка на весь Вайтран, размахивая руками. Стражник, на которого она неслась, предусмотрительно посторонился; она, похоже, знала, что так и будет, и пролетела там, где он только что стоял. Стражник только покачал головой. Стало ясно: вполне возможно, что она задела Мирака нарочно. За сотни лет заточения в Обливионе бывший драконий жрец соскучился по каждому из всех проявлений смертного мира, но эта девчонка умудрилась за минуту напомнить ему, почему он терпеть не может подростков. По пальцам мага пробежала оранжевая искра, поочередно перепрыгнув на каждый палец, начиная с мизинца, и, внезапно исчезнув, материализовалась в паре шагов от бегущей девчонки. Неплотно уложенный камень брусчатки сдвинулся одновременно с резким, напоминающим рыболовную подсечку, движением руки, и, запнувшись о внезапное препятствие, девочка растянулась на земле. Раздался неистовый гневный визг, а маг едва сдержал улыбку. Долг выплачен сполна. Тут рядом с Мираком кто-то очень печально вздохнул. Повернув голову, он увидел ребенка, мальчика, примерно того же возраста, что и девчонка, шипящая на камень, так внезапно сбивший ее с ног. Он старался отдышаться, а его светлые щеки розовели от быстрого бега. – Она постоянно меня задирает! – пожаловался удрученным голосом мальчик, убедившись, что его заметили. – Меня зовут Ларс Сын Битвы. А ее – Брейт. Она противная. – Противная? – равнодушно переспросил Мирак. Интуиция подсказывала ему, что стоит поддержать разговор. Тем более, что он и сам не знает, куда идет и что ему нужно делать – то есть, никуда не спешит. – Да. Постоянно обзывает меня и дерется. А еще – девочка… А как тебя зовут? Я тебя не помню. Ты недавно в городе? – Недавно… можно и так сказать, – уклончиво ответил маг, вспомнив о своей легенде. – Меня зовут Мирак. – Какое имя необычное! – удивился мальчишка. – Никогда не слышал такого. Слушай, – тут он перешел на полушепот, – а ты мне не поможешь? Может, хоть ты с ней поговоришь? А я тебе помогу, чем смогу. Пожалуйста! У меня есть сбережения, пара септимов… Моя семья много значит в Вайтране. Я тебя с ними познакомлю. Только помоги! Тут Мирак подумал, что дети, в общем-то, ровно настолько же несносны, как и милы. Все зависит от того, каким образом они решат себя повести. Да и почему бы не помочь? То, что мир больше – пока – не принадлежит ему, как принадлежал Солстейм, огорчало, но мир здорово изменился, сомнений в этом не было, и понять глубину изменений возможно было лишь одним способом: самому стать его частью. Слиться с толпой – таким образом, чтобы так считала хотя бы сама толпа. Фрее бы это понравилось, подумал Мирак и тут же недоуменно переспросил себя, при чем тут Фрея. Ответа не нашел – или же решил его не искать, дабы не оказаться неприятно удивленным, – и огляделся вокруг в поисках спасения. И он обнаружил его. Ларс по-прежнему стоял рядом, вытянувшись, точно тушканчик, и с молящим видом ждал ответа. Поймав его взгляд, Мирак кивнул, и мальчик просиял. Спустя несколько секунд на раздраженную маленькую редгардку упала длинная тень. Она подняла голову и тут же наморщила вздернутый нос – хотя так она поступила б, увидев кого угодно, даже собственного отца. – Чего уставился, старикашка? – буркнула Брейт, баюкая расцарапанное колено. Над коленной чашечкой медленно наливался синяк. – Я бы даже с тобой подралась, да коленку расшибла сильно. Проглотить «старикашку» оказалось очень непросто. Только мысль о том, что со времен драконов детоубийство не перестало быть тяжким преступлением, удержала жреца от начертания огненного заклинания. Вокруг слишком много свидетелей, которые непременно сообщат ярлу о его неподобающем поведении, – иначе Брейт пришлось бы сметать с брусчатки веником. – Тебе следует прекратить задирать мальчишку. Тронешь его – влетит от меня. Понимаешь? Брови Брейт неожиданно сложились домиком, придав ее смуглому лицу – только сейчас Мирак заметил, что она не чумазая, а всего лишь редгардка, – умоляющий вид. На секунду показалось, что она готова расплакаться. – Ладно, ладно! Я ж не всерьез… Больше не буду, – буркнула она ломким тонким голосом и добавила, вдруг смущенно понизив голос: – И вообще, не стала бы я его колотить, если б он меня поцеловал. Такое откровение прозвучало довольно внезапно – и не только потому, что все разрешилось так просто. Глаза Мирака удивленно расширились. Его снова осенило, да так ярко, что на секунду маг позабыл, где находится. Разве не тем же самым они с шаманкой всю дорогу занимаются? С вампиршей они просто то и дело ссорятся – тут никаких сложностей. Ей явно не до шуток. А вот другую его спутницу, кажется, тяготит долгое отсутствие насмешек. То есть… Мучительно захотелось помянуть Хермеуса Мору всуе, но, памятуя о материальности любых слов, Мирак постарался сдержаться. Брейт же, видя, что незнакомцу до нее дела больше нет, встала и, чуть прихрамывая, побежала в обратном направлении, вскидывая худые коленки. На Ларса она едва взглянула, так что тот, уже съежившийся в ожидании пинка или подзатыльника, смог наконец расслабиться. Стражник, видевший всю сцену полностью, довольно крякнул и проводил убегающую девочку взглядом. – Добро начинается с малого, – довольно заметил он, – даже для Довакина. Само по себе вразумление ребенка не несло в себе ничего забавного, но Брейт смертельно надоела всем без исключения стражникам Вайтрана, и, пользуясь тем, что шлем закрыт почти наглухо, делая всех стражников одинаковыми, он позволил себе высказать одобрение. Услышав такое, подошедший ближе Ларс округлил глаза и раскрыл рот, глядя на Мирака. – Так вы Довакин… – А? Да. Довакин, – подтвердил Мирак. Когда-то он слышал это слово лишь от Хермеуса Моры: быть может, именно он его и придумал, использовав для этого драконий язык. Здесь же Довакина поминали все, кому не лень. Их можно было понять: Довакин был их мессией. Спасителем от неумолимых, безжалостных драконов, надеждой, которой не было у древних нордов времен Мирака. Тогда-то и слово это прозвучало бы как ругательство – уж слишком рьяно тотемный культ вбивал в головы мирян слова о божественном начале и неприкосновенности драконов. Теперь же все стало иначе, и этим уважением и трепетом можно было воспользоваться впоследствии. – Спасибо, огромное спасибо! Я… – Ларс порылся в карманах и опечаленно вздохнул. – Ой, я, кажется, забыл их дома… Давайте я вас познакомлю со своей семьей! Мирак покачал головой. Прежде всего, ему теперь нужно было разобраться в себе. И как бы там ни было, а общаться с людьми на равных он по-прежнему не слишком умел и не любил. – Не сейчас, ладно? – Понимаю. У вас свои дела. Вы же Довакин. Мне бы быть таким, как вы! Тогда уж девчонки точно не стали б меня колотить… – он вздохнул, а Мирак едва не рассмеялся: похоже, паренек не слышал, о чем говорила Брейт. И ладно. Значит, и не надо. Отделавшись от ребенка, Мирак в одиночестве пересек Равнинный район, поднялся по ступенькам и попал на ветреную площадь над рынком, украшенную раскидистым огромным деревом и чьим-то высоким изваянием. Вдохновенные вопли проповедника, слов которого было, к счастью, тогда еще не разобрать, доносились до самого рынка, так что он был готов к тому, что увидел. По крайней мере, он так считал. Вдохновенные возгласы жреца, воздевшего руки в небо у подножия статуи, разительно отличались от гулкого и мелодичного чтения молитв под сводами любого из храмов тотемного атморского культа. Мирак и сам, будучи низшим служителем, не один год читал проповеди, пока высшие жрецы были заняты своими таинственными делами, и сейчас он непроизвольно поморщился. С профессиональной точки зрения, слушать это было довольно тяжело. По напористости и формулировкам больше походило на речь полководца перед воодушевляемой армией, чем на молитву или проповедь. Впрочем, площадь была и не храмом. Нечему было усилить голос проповедника, вот ему и приходилось надрываться. Из речи жреца мужчина заключил, что статуя, в чью честь и затеяна вся эта чепуха, – это изваяние Талоса, легендарного правителя Империи Септимов, нареченного Драконом Севера. С любопытством Мирак окинул статую бога-человека долгим взглядом, точно примеряя двадцатифутовую каменную личину на себя. Воображенное ему понравилось. Задерживаться у статуи он, однако, не стал и двинулся вверх по ступеням, приближаясь к Драконьему Пределу. Голос проповедника, преследовавший его и здесь, нещадно резал слух. Айрилет, едва заметив движение в воротах дворца, шагнула туда, но, узнав вчерашнего гостя, сняла руку с эфеса и на секунду оскалилась, изображая вежливость. Мирак возвратил ей не менее красноречивую улыбку. Данмерка хмыкнула. – А, это ты. Смотри, чтоб без глупостей, – и, потеряв к нему интерес, снова встала рядом с ярлом. Тот что-то негромко обсуждал с управителем и на Мирака едва взглянул. Маг не обиделся: ему тоже было не до ярла. Фаренгар сидел за столом и что-то писал. Рассеянного света ему оказалось мало, и на столешнице мерно горели высокие свечи. Когда Мирак приблизился, они затрепетали. Маг поднял голову, и его тусклые глаза осветились оранжевым мерцанием. Даже как-то… ожили. – Магия полна спокойствия, правда? – вместо приветствия сказал он и, отложив перо, размял пальцы. Пальцы его были перепачканы чернилами. – Согласен. Жаль, что она не может решить любые проблемы. – Если не может – значит, у мага недостаточно знаний. Наш врожденный дар помогает решить практически все, – ответил Фаренгар и встал. – Чего тебе, мой тысячелетний друг? Какие-то проблемы? Сомневаюсь, что смогу тебе помочь. – Потому что… – подсказал Мирак. Его собеседник усмехнулся, но в улыбке не было веселья. – Потому что это мне стоит поучиться у тебя, а не наоборот, пленник Апокрифа. Подумать только, какие знания скрыты в водах Обливиона! – Тебе лучше не знать, – отрезал жрец, тотчас помрачнев. – Могу я воспользоваться твоей библиотекой? – Конечно. Если что-то сможет тебе пригодиться, бумага и чернила на столе. Переписывай все, что захочешь, но ни одну книгу, увы, отдать я не могу. Да и что у меня есть? Тебе нужно в Коллегию магов в Винтерхолде. Вот там запасы так запасы… Великолепный фонд. Мне такого и за всю жизнь здесь не собрать. – Нет времени на путешествия по Скайриму, – ответил Мирак, деловито оглядывая полки с книгами. И в самом деле, совсем небогато, но было бы глупостью считать, что Хермеус Мора станет держать в общем, так сказать, доступе то, что можно использовать против него. Мысль же о том, что таких знаний вовсе не существует, бывший, а может, еще и будущий пленник Обливиона старательно отгонял. Такие мысли несли с собой ростки отчаяния, а смиряться было никак нельзя. Не сейчас. Никогда. – Да, кстати… Я бы счел честным равноценный обмен, – подал голос Фаренгар. К записям он не вернулся и теперь задумчиво поглаживал пальцами полированное дерево стола зачарований. – Если найдешь что-то полезное, расскажешь мне что-нибудь о драконах. Я собираю любые знания о них. – Идет, – не задумываясь, бросил Мирак. Придворный маг довольно кивнул и, достав из тумбочки медный обруч, занялся плетением зачарования. Кое-какие надежды все же были. Во всяком случае, попробовать стоило. Мирак торопливо, пачкая пальцы, а пальцами – лоб, смахивая с него волосы, переписывал предложения и целые абзацы из книг, дополнял их своими мыслями, непривычно стремительными, юркими, как рыбки. Все получится. Все будет хорошо. Закончив, маг размял ноющие запястья и собрал просохшие листы в стопку. Он выжидающе посмотрел на хозяина библиотеки. – Спрашивай. – А? Про драконов? Надо же, еще не определился, – засуетился Фаренгар. – Задумался. Сейчас. А правда, что драконья кровь ядовита? Видел такое упоминание в одной летописи… Мирак усмехнулся. – Не знаю. Я ее не пил. Руки тоже не обжигает. Думаю, скорее нет. – Значит, это все-таки аллегория божественного начала… – пробормотал себе под нос Фаренгар, кивнув. – Ясно. А вот… что насчет правления? Часто драконы интересовались тем, что происходит внизу? – Алдуин – редко. Остальные почаще. Но общались они только с нами. Остальным было положено смотреть и поклоняться, – в его голосе мелькнуло самодовольство. – На этом все? – Мысли разбегаются, – честно признался придворный маг. – А перевод с драконьего на тамриэлик сделать сможешь? Сейчас у меня его нет, но скоро мне сделают копию и доставят в Вайтран. Текст сильно поврежден, мне не справиться. – Смогу. В любом случае, мне придется побывать в этом замке снова. – Ладно. Знаешь, – медленно сказал Фаренгар, перекатывая в пальцах свежее перо, – тебе бы поговорить с Кодлаком Белая Грива. Он, судя по его рассказу, тоже увяз в интригах даэдра по уши, даже ко мне заходил однажды, хотя вояки с магами не водятся. Он уже двадцать лет как ищет лекарство от ликантропии… но я тебе этого не говорил. Хорошо? Соратники ненавидят эти слухи о них. – Хорошо. До встречи. С моста перед Драконьим Пределом был отлично виден Йоррваскр. Перевернутый драккар, за которым, по всему видно, тщательно ухаживали, служил славному залу вместо крыши. Мирак встал на носочки и всмотрелся в скалу, возвышавшуюся за Йоррваскром, силясь увидеть легендарную Небесную Кузницу, что намного старше и Вайтрана, и зала Соратников, но разглядел лишь дым – и то не был уверен, что тот ему не привиделся. Захотелось взглянуть поближе. Никто из Соратников не помешал ему пройти по лестнице, ведущей наверх, к Кузнице. Правда, там оказался не только кузнец: Фрея сидела с ним рядом и с азартом наблюдала за снопами искр, рассыпающимися от тяжелых и точных ударов молотом по раскаленному металлу. – Ты меня преследуешь, – сказал Мирак, вставая напротив, но так, чтобы до него не долетали искры. Фрея улыбнулась и прикрыла глаза. – Нет, ты, – ответила она. Шаманка встала и, взглянув на мага, медленно пройдя по площадке, приблизилась к краю ее, отграниченному неровно стесанным каменистым гребешком, бывшим вроде парапета. Мирак последовал за ней и встал рядом. – Какой вид, а, – протянул он. – Смотри только не упади, – с улыбкой в голосе отозвалась Фрея, и Мирак тут же отвел взгляд от горизонта: уж больно много теплоты померещилось ему в ее голосе. Так и есть: она улыбалась, щурясь от яркого солнца, и два желтых пятна плясали в ее зрачках. Она сама предложила ему руку, и он не стал отказываться. Молчаливое рукопожатие скрепили две таинственные улыбки. Солнце не просто слепило – оно освещало все дальние закоулки разума, и в нем не оставалось места для всякого мусора и пустой суеты. Лишь гул ветра в камнях и стук пульса в висках и кончиках чужих, равно как и собственных, пальцев. Они стояли гораздо выше городской стены, и тонкая темная фигурка, раскинувшая руки в жесте свободы и бесстрашно балансирующая на самом краю каменной крепости, далеко не сразу привлекла их внимание.