Сепаратируй

      — Н-нет же, Сакура-чан… — голубые его глаза были наполнены чуть ли не первозданным ужасом. Я могла бы даже позлорадствовать…       — Я не приму отказа, Наруто, — …да злилась слишком сильно; но своим тоном почти не выдавала, лишь наливая голос свинцом. — Сразись со мной.       — Я не бью девушек! — Узумаки упрямо накренился вперед, напирая на меня, жмурясь, не желая видеть жестокого лица оппонентки.       Я выпрямила спину, вдохнула полной грудью насыщенный нашей чакрой воздух — и была готова противопоставить себя ему:       — Это будет тренировочный бой, тебе не о чем беспокоиться.       Так начался один из моих однообразных дней, тем самым прекратив быть таковым. Какаши уже привычно, впрочем, опаздывал так, что мне можно было наконец-то выспаться, но такой роскоши я себе все равно не могла позволить, потому сидела и либо читала очередной свиток из библиотеки, либо медитировала, распаляя очаг почти до критических для себя отметок. И вот именно сегодня меня пробило озарением и желанием назвать себя по-настоящему тупой (хотя я так и не сделала этого: самокритичность — это хорошо, но практика показывает, что я одна единственная себя люблю). Хлопнув в ладоши, я предложила тренировку. До Узумаки не сразу дошло, что у нас с ним спарринг, и не сразу дошло, что я по умолчанию отдала роль судьи Саске. Как бы я их обоих не ненавидела (я ненавидела всех мужчин, но по воле случая и того, что они правят всеми мирами, мне приходилось приспосабливаться), пришлось признать, что Саске мне сейчас не по зубам (как и Наруто, но я рассчитываю на фору в хитрости и уме) да и с шаринганом, каким никаким, да опытом будет проще дать советы: что и как нам обоим развивать и исправлять.       — Да нет же! — вновь повторил Узумаки, и козлом, жутко упертым, теперь хотелось его назвать вовсе не по умолчанию.       — Проблема в моей слабости? — вскинула я бровь, тыча наугад пальцем в небо; в общем-то, сейчас наши силы фактически были равны (если бы он не применял теневых клонов) — мой контроль купирует его выносливость почти полностью, потому что я могу (продвигаюсь в этом деле уже почти месяц) все еще медленно, но верно, напитывать мышцы чакрой. Собственно, это не самое мое любимое направление — тайдзюцу. Когда напитываешь тело чакрой, не только мышцы становятся способны на большее, но и, к примеру, для удара кровь кристаллизуется и сосуды утолщаются, чтобы не полопаться от напряжения. Все это в сумме дает не самые приятные ощущения. А еще ближний бой — это стопроцентная боль, которую я до отвращения не любила. Но, здраво рассудив, прошла к выводу, что это надо преодолеть. Здесь боль почти везде, мне еще Пейн ее успеет показать… Надо учиться терпеть.       — Да нет же!       — В чем? — мой голос от ярости не рычал, но резал тупым кунаем.       — Ты же девочка!       Я подавила на лице нечто совсем уж безумное. Чистую ненависть, так и быть, которая вспыхивала во мне каждый чертов раз, когда мне кто-то говорил о том, что… «ты девочка, ты не должна ругаться матом», «ты девочка, ты должна быть тихой», «ты девочка, ты должна быть слабой», «ты девочка, сама-дура-виновата, что он на тебя напал и ты не смогла отбиться». Брешь в логике не видите? Я и не думала, что в этом мире будет развит культ женской слабости. Ну вот совсем: в нашем классе треть от учеников была женского пола. Куноичи почти ничем не отличаются от шиноби-мужчин, потому что у них тоже есть чакра, и, в среднем, при таком же объеме, у них выше контроль. Снова тупые стереотипы не дают развиваться, да сколько уже можно! Культ женской слабости… в интернете омежки ныли, что «нынче бабы совсем не те пошли, уж и дверь придержать не дают, все из себя самостоятельные, сорок кошек, бла-бла-бла». Знаете? Да, все из себя самостоятельные, потому что найдется урод, который, протянув руку, отдернет ее, и ты упадешь в грязь. Найдутся уроды, которые воспользуются твоей слабостью, зажав в переулке и сделав все, что только пожелают. И, нет, нельзя быть особенной, действительно правильной и защищенной, это может случиться с каждой. Оксюморон — бред: в слабости нет силы; в слабости нет ничего кроме слабости. Ты тихая, ты не привыкла звать на помощь, ты приличная и не можешь просто обругать насильника, хотя бы просто испортив удовольствие от пользования тобой, и, наконец, ты слабая; тебе просто везет, если ты быстро бегаешь.       Я вздрагиваю, когда понимаю, что простояла так, закрыв глаза и сдерживая злость, уже крайне долгое для этого время. Что ж, я устала это терпеть. Не хочет по-хорошему, будем по-плохому. Я не буду удобной. Нет, я не собираюсь уже в который раз бить его по голове. Даже если я наконец размозжу ему череп — его смерть мне ничего не даст (да и биджу вырвется, а там до моей не далеко). Даже если я начну просто так его бить… бой, где он останавливает меня, вырубая (потому что я все еще недостаточно сильная), или где я побеждаю, потому что он совсем не сопротивляется, мне не нужен; останусь на том же уровне, совершенно не прогрессируя.       — Знаешь, Узумаки, — я выдохнула, совершенно устало, уставая злиться и готовя речь, за которую мне должно бы быть стыдно, ведь я буду манипулировать, но не будет, потому что я скажу правду; Наруто вздрагивает, потому что насколько все плохо, раз я назвала его по фамилии? — Я догадывалась, что в глубине души ты меня ненавидишь, но даже подумать не могла, что мстить ты мне будешь столь элегантно, — рукой прохожусь по лицу, смотрю куда-то в землю.       — О чем ты… Сакура-чан? — парень побледнел, не догоняя смысла. Саске, который наблюдал за цирком, тоже еле заметно нахмурился.       — Наверное, я заслуживаю этого… остаться обузой, чтобы быть легко вычеркнутой из этой команды за ненадобностью. Ну, я всегда могу пойти в госпиталь, — продолжила совсем тихо; я даже уже на автомате делала расстроенный вид, размышляя: а ведь я действительно могу пойти в госпиталь, и там будет намного меньше проблем. Чем я маюсь все это время?       — Нет! Нет, даттебайо! Я… нет, я не хотел этого! — в панике заметался мальчик. — П-пожалуйста, ты не обуза!       — Обуза, — подтвердил Учиха. Ухом не повел, зараза. Тебя тоже ненавижу.       — Ублюдок! Да как ты можешь такое ей говорить! — посматривая на мою реакцию, возмутился Наруто. Фальшь, которую я услышала в его словах, мне не выкорчевать из памяти еще долгое время.       — Ты, конечно, можешь обвинять его за то, что он констатирует факты, но на данный момент он, исключая сенсея, самый сильный член команды. Теоретически, если он не будет опасаться санкций с нашей стороны, он может говорить все, что захочется, — «надоело, если честно» — именно это и говорил весь мой вид. Вернуться бы в темный дом, где слух напрягает тишиной, но зато мысли текут равномерно и без потрясений. Как же задолбало все это, боже. Наруто затупил. И мне пришлось дополняться: — Мы ему не ровня.       И ведь удивительно, как Узумаки сочетает в себе тугодумность и умение лгать. Разбираться, правда, совсем не хочется.       — Но обуза только ты, — прокомментировал Учиха.       — Но обуза только я, — эхом прокатила. Только пока. Но им я обещать ничего не буду. Они же мне никто, и работаю я всегда только на себя.       — Сакура-чан! Он же оскорбляет тебя! — все еще метался в деланном непонимании. Все еще не хотел принимать того, что я хочу сравняться с ними.       — А это и не оскорбление, — «за оскорбление он у меня как-никак, но получил бы». — Просто он единственный, кто объективно может сказать мне правду, — и похрен, что он говорит это так, чтобы разнести все мое достоинство в прах. Все-таки он не учитывает того, что его мнение и гроша не стоит, прислушаться можно только от нечего делать или когда реально видишь проблему. А вот на Узумаки это действует. Хоть чем-то они могут быть полезны.       Он сдался под нашим почти общим напором. Таким-то выгодно, когда девушка слабая, не спорю. Но я собираюсь покончить с этим. Саске же просто не хотел иметь обузу, на защиту которой уходило бы больше сил, чем на выполнение миссии в целом.       Узумаки больше не боится сделать мне больно; он злится, хотя и прячет это, даже почти грамотно. Он яростно смотрит на меня, и напоминает тех самых обиженок, которые скулят в интернете, ведь я проявляю волю, и ему больше нечем выделиться передо мной — я сама себе героиня. Мне приходится в срочном порядке лечить пару переломов ребер (хотя это еще не мой профиль, я должна справиться), когда приходит Какаши. Узумаки тоже был немного потрепан, но на нем все заживало, как на собаке. Сенсей все знает, что происходило здесь за этот час с небольшим, в конце концов, сидел, даже не скрывая чакру, на соседнем дереве, но игнорирует. Саске также безразлично это — возможно, с самого себя спрос у него такой же, вот и переносит критерии на других. Да, командная работа у нас только на словах быть и может.       Это разочаровывает меня в них. И я ни капли не обижена. Просто мне больше не будет стыдно, когда в следующий раз, уже на миссии, я выберу себя. Очевидно, так устроен мой мир.

***

      В госпитале поохали надо мной, но лечили без обезболивающего и жалости. Объясняли это тем, что раз покалечилась по собственной дурости на тренировке, то и получать за это будешь сполна. Но я подозревала, что меня здесь просто в качестве пациентки надолго запомнили; и плевать им, что шиноби всегда через окно выписываются — тогда я даже генином не была, они попросту не ожидали такой прыти. В общем, натерпелась я даже больше, чем от самого избиения.       И вот так, сидя на больничной кушетке и испытывая жесткий отходняк от боли, я пялилась в окно. Там бушевал ветер, стояла ночь, потому что мне даже в голову не пришло обратиться к медикам до миссии. Ну, подлечила микроразрывы тканей, укрепила кости, и вперед! Пока чакра не закончилась, я даже не чувствовала, что все очень плохо и одно из ребер вот-вот проткнет мне легкое.       — Что же ты, Сакура-сан, так неаккуратна, — Якуши насмешливо улыбается, проходит к кушетке. «Сакура-сан» звучит иронично, потому что восхищение моими знаниями в области медицины рядом не стояло с величаем и гением Орочимару. Я пожимаю плечами. Все кости вроде в порядке, зачем он вообще здесь? Вербовать? Смешно. — Помогла ли тебе техника клонирования?       Точно. Я ведь так его и не поблагодарила. Но, наверное, еще не поздно:       — Спасибо, благодаря ей у меня появилось больше времени, — я усмехаюсь, — но от бессонницы она все равно не спасает.       Кабуто щурится, сканирует, действительно ли я заметила его тогда? Присаживается на место врача, открывая мою карту.       — Ничего такого, Сакура-сан. А с бессонницей, если можно, давай поподробнее.       Да, не вербовать. Но водить с ним дружбу — автоматически сливать информацию. Однако высокого он о себе мнения, если решил стать моим другом. Но, ладно, место лечащего врача он, так и быть, получил.

***

      Внимательно слежу взглядом за рыбкой — красивой, переливающейся на солнце. Река журчала фоном для этого умиротворяющего зрелища. Пожалуй, эта миссия была пока что одной из лучших. Да и вообще, сегодняшний день был поразительно хорош, пусть жаркий, зато относительно свободный и неутомляющий. Я редко чувствовала себя счастливой, но сейчас был как раз такой момент — я выспалась, закончила последнюю на сегодня миссию и была свободна на весь оставшийся день, то есть завтра я тоже высплюсь. И немого восторга не портил ни Саске с типичной мордой, отпугивающей адекватное население деревни (фанатки в него не входили, ага), ни даже ошивающийся Наруто, которого отчего-то подмывало подойти и достать меня сильнее обычного. Игнор жестче, пропорционально увеличению его доставучести, был ему ответом, и от этого «ответа» блондин нешуточно страдал, как я уже успела понять и взять в оборот намеренного использования.       — Сакура-чан… прости меня. Я больше так не буду, честно, — в сверкающей глади воды отразился в кои-то веке не сияющий Узумаки; понурив голову, он смотрел на меня, я же наблюдала в ответ через рябящее зеркало воды. — Пожалуйста, прости, — вновь повторил, уверенный, что я снова его не замечаю.       — Не прощу, — отрезала я, пожалуй, наслаждаясь тем, как у него перехватило дыхание. Но затем продолжила: — Не за что мне тебя прощать. Это мой путь к силе, и я готова к нему.       — Но я больше не хочу причинять тебе боль! — снова. Никто его не спрашивает, это не ему решать.       — Тогда это просто будет делать кто-то другой, кто-то другой будет помогать мне стать сильнее, — подняла я глаза. Если он откажется, я просто пойду донимать Учиху, и уж он-то отправит меня в больницу на пару деньков.       Джинчуурики тяжело задышал, наверное, уже проклиная меня в мыслях:       — Хорошо, Сакура-чан, — эко как, я оказалась настырнее главного идеалиста сего повествования. — Просто не жалуйся потом, даттебайо!       Я оглядела его, холодно, как оглядывала случайных прохожих, идущих мимо по улице. И, верно, не следовало ожидать ничего иного: он, конечно же, при всех своих возможностях не предложил бы мне дружеский спарринг, который вредил бы мне меньше всего. Вместо этого он просто планирует вынудить меня отказаться от этой затеи.       — Ага.       Я не прощу его. Но не потому, что он ничего не сделал мне. И даже не потому, что я не умею прощать в принципе.       Просто они, несмотря на все обещания, мол, «это больше не повторится», продолжают. Вновь и вновь.       Это, в который раз, не требует доказательств.