Про царевишну и другие неприятности

День у богатыря с самого утра не заладился. Спозаранку проснулся, как богатырю и полагается, пока темно ещё было. Да неудачно с печи слазил, зацепился рубахою да грохнулся на пол. Хорошо, хоть не видал никто, а то хоть со стыда помирай. Захотел водицы напиться — так нет водицы, за колодезной идти через всю деревню. Собрался было уже, да глядь — на столе клочок бумаги. И написано на нём что-то размашистым красивым почерком. Вроде как царевишна его писала, а вроде как и нет. Он же сам, — как матушка часто говаривала: велик лоб, да в голове мох, — грамоте не учен. Так вот и подумал, что царевишна писала… Умылся богатырь, оделся да направился в царские палаты. Только девицы-красавицы там со вчерашнего вечера никто не видывал. Даже уже подумывали прислужницы переполох поднять, но то добрая наседка одним глазом зерно видит, а другим — коршуна. А эти только и знают, что побрякушки свои обсуждают, а про царевишну позабыли уже. Обдумывал богатырь, что ж ему-то делать теперь, где царевишну искать да как из беды вызволять, коли она в какую вляпалась. А она-то может. Уж больно любопытная да упрямая как сидорова коза. Вот что только её грамота стоит! И далось оно ей — книжки читать да бумагу каракулями марать?! На то писари есть, а девице-красавице оно не надобно. Ей бы с прислужницами новые наряды обсуждать да, в окошко глядя, вздыхать томно, ожидая своего благоверного. Так нет, упрямится, артачится: буду грамоте учиться и всё, хоть кол на голове теши! Обошёл богатырь всю округу, всё спрашивал да разузнать пытался, авось кто царевишну видал да знает, куда пропала светлоокая. И тут, и правда, попался малец, видавший, как чудо-юдо заморское царевишну заграбастало, потащило куда не знамо. Стал богатырь логово чудища того разыскивать, да не тут-то было! Чудище проклятое на совесть прячется да носа не кажет. Знает же поганое, что богатырь его найдёт. И нашёл же! Долго искал, только к следующему дню и нашёл. Но ведь нашёл же! Уж грозно брови насупил, шлем на лоб натянул, мечом по щиту стучит – всё, как батя учил. А тут… Расстроился богатырь, махнул на царевишну рукой, на коня взобрался да подался восвояси. Восвояси да не совсем. До перекрёстка добрался, а там-то камень злосчастный, да написано на нём что-то. Вот знал бы он хоть маленько грамоты — прочитал бы. Ан нет! Не знает же добрый молодец ни единой буквы. Только помнится ему, что по какой-то из дорог домой доехать можно, по другой — до града столичного, а по третьей — головы на плечах не сносить. Поговаривают люди, будто живёт там в пещере чудище — Змей о трёх головах Горыныч. Рассказывают разное про него: и что, мол, девиц молодых да красивых на завтрак ест, и что дышит Змей огнём да деревни жжёт дотла. А ещё дурную славу ему приписывают, что, мол, есть у Горыныча чудо-умение в других существ живых облачаться да пред простыми смертными незаметно представать. Не хотелось богатырю проверять эти небылицы, да то было раньше. А теперь рассерчал он не на шутку… Прикинул добрый молодец, где дорога домой, а где — в столичный град. И по оставшейся третьей дорожке коня своего направил. Долго ли, коротко ли, добрался богатырь до поросшей мхом и кустарником горы… Не так представлял себе жилище змеиное: всё кругом чистое да ладное, цветами покрытое да деревьями фруктовыми. А в горе пещера, перед входом в которую двери дубовые да с табличкой. Топнул в сердцах богатырь: да где ж это видано — и здесь что-то написано. Вот только что, прочесть он не мог. А коли мог бы, узнал бы, что Змей просил гостей непрошеных не тревожить его, а уж ежели никак того не избежать, то стучать три раза, да негромко: мигрени у Горыныча случаются. Но добру молодцу написанное что в лоб, что по лбу: у соседа ум не займёшь, что говорится. Давай богатырь по привычке шуметь-кричать, Змея на бой смертный зазывать. Чтобы не постыдно в деревню возвращаться было. Помирать не страшно, а коли не выиграет бой да живой останется, то смелый приступ не хуже победы, не совестно будет рассказать о приключениях своих. Вот только Змей-то на крики богатырские носу не кажет. Может, дома его нет, а может, уснул да не слышит. Богатырь пуще прежнего шуметь стал, меч достал, по щиту стучит. Сам уже едва не глохнет, а Змея всё ни слуху ни духу. Совсем рассерчал добрый молодец: ногами в дверь дубовую стучит, ругается срамно. Не выдержал Змей такого: ну где ж это видано, чтоб гости так себя вели. Пускай кричат, пускай шумят, даже ногами двери ломают! Но так ругаться — этого уж Горыныч выдержать не мог. Вылез Змей из своего жилища, да так бодро, что случайно богатыря дверью дубовою смёл. Тот плашмя на спину упал, лежит, отдышаться пытается — уж больно громко кричал да шибко топал. Горыныч-то как молодца увидал, пожалел, что так торопился двери открывать. Хотел было помочь, лапу протянул, да богатырь ощетинился. Подскочил добрый молодец на ноги, да, видать, головой о землю хорошо приложился: то меч у него упадёт, то щит — одно поднимает, другое падает. Змей Горыныч на него смотрел-смотрел, но помочь второй раз не торопился. Знал он хорошо таких молодцев — больно горячие, прытко бегают, так часто падают. Приходил уже один такой давеча. Не раньше месяца назад. Шумел так же, кричал, все три головы одним разом отрубить обещался, а сам-то меч поди в руках не держал никогда. Как былиночка шатается, ножки в коленях прогибаются. Жалко стало Змею создание нелепое — дыхнул на него разок, тот и грохнулся со страху без чувств. Горыныч его осторожно на коня уложил да восвояси отправил: конь — животное умное, дорогу до дому всегда найдёт. Этот, сегодняшний, покрепче будет. Да сердитый к тому же — вон как брови насупил. Был бы Змей Горыныч потрусливей, может, даже испугался бы. Немножко. Для приличия. — Выходи на смертный бой, чудище поганое! — завопил богатырь, с оружием своим наконец управился да на ногах теперь уверенней стоял. — Не буду, — вздохнул Горыныч. — Выходи, кому говорят! — Да вышел я уже, совсем ослеп от гнева что ли?! Но драться с тобой не буду. — Это ещё почему? — удивился богатырь, да так, что меч непредусмотрительно отпустил да щитом перестал прикрываться. — Не хочу потому что, — ответил Змей, поправляя очки: все три головы от постоянного чтения по ночам близоруки были. Одно радовало — читать мог он без остановки: пока одна голова читала, две другие отдыхали. — Ну, я так не играю, — расстроился богатырь. — Со мной вообще кто-нибудь драться будет? Вон чудо-юдо заморское тоже отказывается. — А оно тебе надо? Драться-то? — озадачился Змей. Он-то был существом спокойным да миролюбивым, вопреки тому, что люди о нём говаривали. — Ну, а как же! Я же богатырь, работа у меня такая: с чудищами всякими биться да землю родную охранять от нечисти всякой. — Плохая у тебя работа, — подытожил Змей. — В наше время разве что тараканы без спросу в чужие дома лезут… — А девиц красных воровать? — Так-то традиции старинные, без них сородичам в глаза-то как смотреть?! — Вот и мне как смотреть сородичам в глаза? Царевишна со мной возвращаться отказалась, чудо-юдо драться со мной не стало, вот и ты морду воротишь. Морды. Все три. — И то верно, не дело это, — Змей задумался, морду, ту, что посередине растёт, почесал. — Заходи, чайку с вареньем попьём, покумекаем, как с твоей бедой быть. Богатырь буйну головушку-то повесил, кивает опечаленно да за Змеем в пещеру плетётся, меч по земле тащит. — Ты это, ножичек-то перед дверью оставь. Не люблю я колюще-режущие предметы в доме. Кивнул Горыныч на гору мечей перед входом в жилище; спрятан склад чужих орудий за кустом розовым да мхом порос — и не заметить. Много гостей непрошеных к Змею заходило за последние годы, да только не понимал он сам, за что слава у него такая дурная. Ну, разве что головы у него три. Неприятность такая приключилась. Но разве ж он виноват в том? Богатырь послушно воткнул меч в землю рядом с дверью дубовою, подумал-подумал да и щит рядом поставил. Не таким он себе Змея Горыныча, чудище поганое, представлял. Совсем не таким. — Из чего варенье-то? — спросил богатырь. Оказавшись внутри, огляделся добрый молодец да диву дался: не видал он столь диковинного жилища прежде — всё сплошь из дерева резного, тёмного, прибрано да аккуратно сложено всё. Словно не чудище здесь вовсе живёт, а девица-хозяюшка. — Варенье-то? Да с ранеток. Чем богаты. Тут, богатырь милостивый, нет ярмарок городских, фруктов чужеземных не купить. Кивнул богатырь, за стол сел да скатертью, расшитой узорами чудными, загляделся. Хотел было спросить, где ж это чудище такой красотой разжилось, да постеснялся. Совестно как-то стало ему такие вопросы спрашивать: хозяин-то вон и в дом его позвал, и чаем потчевать задумал. На всякие приветы ответы иметь надобно — матушка так учила. А матушка умная была, хоть и грамоте не обучена, как нонче модно стало. — В чём беда-то твоя? Закручинился чего? — Да как же мне не кручиниться?! — вздохнул богатырь да поведал Змею всю свою беду с самого начала — от записки той злосчастной до отказа царевишного, ничего не утаил, как есть рассказал. А Змей слушал внимательно, всеми тремя головами понимающе кивал, сочувственно вздыхал да варенья богатырю в чашку подсыпал. Не жизнь, так чай подсластить. — Правда твоя, несладко тебе пришлось, — подытожил Горыныч. — Только знаю я, как беде твоей помочь. — И как же? — оживился, встрепенулся богатырь. — Обучу я тебя грамоте. Нонче без этого никуда, богатырушка. Не обессудь, но как ни дуйся лягушка, а до вола далеко. — Чего-о? — Того. В наше время барышни такие пошли, что шелками-атласами их не привлечёшь, им всё речи умные нравятся да сказки красочные. Вздохнул богатырь печально, понял, что никуда ему теперь не деться — даже чудища грамоте обученные. Один он невеждой ходит. Хотя вовсе не один — в деревне его хоть пруд пруди таких неучей. Только вот обидно отчего-то ему одному. — А давай! — вдруг оживившись, согласился богатырь. Ведь ничегошеньки он не терял. А может, даже выигрывал: надписи всякие загадочные на камнях на перепутье читать сможет да записки на дверях чужих… Снег в том году падал пуще прежних годов. Заволок все тропы, которыми богатырь привык следовать. Прям не по щиколотку, а по самое колено конь в снегу утопал, только добра молодца не останавливало это. Направлялся он к своему другу трёхглавому. А нонче так с особым рвением: азбуке-то давно чудище богатыря обучило, а теперь вот за игру дивную взялось. Никак названия запомнить молодец не мог страны той чудной, откуда игра в края эти пришла. Хорезм какой-то. Придумают же названия мудрёные, а человеку запоминай. — Заходи-заходи, — поприветствовал Змей своего сотоварища. — Да не топчи ты больно. Никуда шахматы без тебя не денутся. Не денутся, конечно, согласно кивал богатырь нетерпеливо, отряхивая снег с одежды. — Ты говори-говори, да зубы мне не заговаривай. Ты в свои три головы меня уже трижды обыграл. Сегодня моя очередь. "И правда", — подумал Змей. Старается ведь молодец, пыхтит, когда думу думает. Не ожидал Горыныч, что такой настойчивый богатырь ему в этот раз попадётся. Ошибся, да только рад сам той ошибке. Недаром люди говорят, что в чужой душе — не вода в ковше: не разглядишь сразу.