Боль.

Ичимару Гин смерил свою гостью насмешливым взглядом. Она так неуместно смотрелась посреди его кабинета на диване, а ее кровь впитывалась в дорогую обивку. Необходимо было обработать раны. С ними он мог справиться и сам. Распорядившись, чтобы принесли все необходимое, блондин попытался снять платье. Брюнетка недовольно поморщилась, но так и не пришла в себя. - Надоело, - проговорил Гин, беря ножницы со стола и разрезая серую ткань платья. В дверь тихо постучали, когда он почти стянул с девушки нижнюю рубашку. Накрыв незнакомку пледом, он подошел к двери и принял из рук слуги поднос со всем необходимым. - Как там дела? – поинтересовался Ичимару. - Все хорошо, сэр. - Вот и отличненько, - захлопывая дверь, произнес Гин. – Так, вернемся к тебе, моя молчаливая незнакомка. Раздев ее, он немного нахмурился. Все тело было усеяно синяками. Желтые, синие, бордовые. Как будто художник не знал, какую краску лучше выбрать, экспериментируя. А все это обильно покрывали кровавые кровоподтеки и ссадины. Грудь, как не странно, покрывала какая-то тряпка, плотно прилегая к коже и оставляя красные следы. - Сколько же тебе лет? – прошептал Гин, вытирая кровь с ее тела мокрой губкой. – Совсем еще ребенок. Худая, бледная, она так напоминала фарфоровых кукол, что смотрят из витрин магазинов своими большими глазами. Такими холодными и неживыми, но заставляющими дрожать от страха. Не каждый выдержит взгляд стекла, он слишком пронзителен. В них видишь себя, а значит, и собственные страхи. Все раны обработаны, белые бинты плотно прилегают к телу. Девушка так и не пришла в себя. Гин сидит рядом, смотрит в потолок. Скучное занятие, но идти вниз ему сегодня не хочется. Тряхнув белой челкой и сделав затяжку, парень все же решил рассмотреть гостью. Темные волосы, болезненный вид лица. Наверное, не ела давно. Тонкие пальцы, под ногтями грязь. Ничего привлекательного. Может, только губы, но и они сейчас разбиты. - Чем же ты мне будешь отплачивать долг? - спросил он, не ожидая ответа. – Явно не телом. Ичимару подошел к своему столу и взял колоду карт. Тщательно перетасовав ее, он протянул руку к девушке. - С тобой так скучно, - проговорил он, швыряя карты на пол. – Не хочешь играть. Что ж, возможно, это тебя и спасло. Она тоже не любила азартные игры. Гин сел на пол, скрестив и поджав под себя ноги. Облокотившись на диван, он задрал голову, чтобы увидеть лицо девушки. Теперь их волосы переплелись, резко контрастируя. Его рука скользнула под одеяло, нащупывая ее холодную ладошку. - Мне всегда нравился Лондон. Здесь так серо. Как наши жизни, да? Этот город не дает надежды, превращая их во что-то зыбкое. И мы оба не пытаемся отсюда выбраться, потому что там намного страшнее. Там есть краски и это штука, под название счастье. А ты знаешь, что это такое? Хотя, откуда тебе. Только и видела подворотни, пьяниц, воров. У меня есть деньги, а я так и не смог найти счастье. Странно, да? Я совершил свою месть, но снова как-то не спокойно на ... Души у меня нет, если честно. Потому что я не плакал, когда она умерла. Ичимару встал и подошел к двери. Закрыв ту на замок, он вернулся на свое прежнее место. Положив рядом пистолет, он облокотился на диван, проваливаясь в сон.

***

- Где я? – прошептала девушка, поморщившись. Повернув голову, она обнаружила светловолосого парня, яростно сжимающего ее ладонь. Вторая рука его лежала на пистолете. Брюнетка попыталась встать, но ничего не вышло. Боясь потревожить незнакомца, девушка стала осматриваться. Это был обыкновенный кабинет. Стол, несколько стульев, диван, плотные шторы, скрывающие окна, шкафы с многочисленными ящиками. А еще этот парень, который, видимо, и перевязал ее раны. Девушка попыталась высвободить руку, но хватка лишь усилилась. - Проснулась, - проговорил белобрысый с улыбкой на губах. Потянувшись, он повернулся к девушке лицом. – Меня зовут Ичимару Гин, а тебя? Все это было произнесено таким тоном, словно лиса приглашала зайца на обед. Брюнетку передернуло. Но ответить придется, ведь его вторая рука до сих пор сжимает пистолет. - Рукия. - И что же ты делала в том переулке, Рукия? Неужели, работала? Желание дать пощечину, было подавлено. И вовсе не потому, что испугалась быть пристреленной, а из-за нехватки сил даже поднять руку. Ведь, она сразу поняла, что это человек имел в виду под словом «работала». Она не шлюха, пусть ей приходилось голодать, но продавать свое тело... для нее это немыслимо. - Я разговаривала с одним человеком, - уклончиво ответила брюнетка. - Он мертв, - сообщил парень скучающим тоном. – Я убил его, - это было сказано так, словно ничего не произошло. Как будто, он просто выпил чаю. – Так о чем ты с ним разговаривала, если не работала? - Он мой отец, - прошептала Рукия, не зная, что делать. Впервые она чувствовала себя такой беспомощной. - Знаешь, я довольно добрый человек, - начал он шутливым тоном. Только вот его улыбка говорила совсем другое. – Но не люблю, когда мне врут. - Я и не вру. - Что ж, тебе не повезло с папашей, детка. - Вы убьете меня? – прошептала Рукия, пытаясь подняться. - А стоит? – спросил он, немного наклоняя голову. – Думаешь, мне принесет удовольствие вид твоей крови на моих руках? А может, свернуть тебе шею, - его пальцы сомкнулись на ее горле. – Легкое нажатие и все. - Я не боюсь смерти! – крикнула брюнетка, начиная задыхаться. - Не люблю, когда мне врут, малышка. Ты сейчас трясешься от страха. - Мне просто холодно. Гин разжал руку, оперившись на нее, и склонился над девушкой. Между их лицами почти не оставалось расстояния. Кончики его волос касались ее лба. - Тебя согреть? – усмешка прозвучала в его голосе. А вот теперь ей по-настоящему страшно. Сбежать невозможно, как и дать отпор. Рукия попыталась отстраниться, но лишь сильнее вжалась в диван. Этот человек ее пугал, заставлял забыть, как дышать. - Я пошутил, ты мне вовсе не интересна. Как только раны заживут, можешь убираться отсюда. А если скажешь кому-то, что это я твоего отца пришил, то только тебе будет хуже. Поверь, это город продажен. А я тот, кому слишком многие должны. Ичимару вышел из кабинета, оставив Рукию совсем одну. А девушка продолжала лежать, пытаясь сдержать слезы. Хотелось кричать, рыдать, выместить всю злость, обиду. Но оставалось лишь принять все как есть.