«За закрытыми дверьми»

https://vk.com/audios115755283?q=sia%20my%20love

Последние недели были для него Адом. Без гребанных преувеличений. Дождь лил, как в этих чертовых бульварных романах, гулко отбивая ритмы о стекло; в доме стоял аромат приготовленных Люси блинчиков и терпкого черного кофе; из гостиной доносились звуки бейсбольного матча вперемешку с раздражающими рекламными роликами, и, казалось, все было как обычно. Но несмотря на это, несмотря на привычные обыденные вещи, в доме чувствовалась пустота. Словно кто-то пришел и выкачал все счастье.

Я разрываюсь между двумя континентами.

Нацу чувствовал холод. Хоть в доме было тепло, хоть Люси принесла ему два шерстяных пледа (неизменно пахнущие ею — лавандой и булочками с корицей), ему было чертовски холодно. Он смотрел бездумно в потолок, вновь и вновь пытаясь заставить себя скинуть плед и пройти к жене, обнять ее и успокоить. Отблагодарить ее за все эти дни и попросить прощения. Но тело не желало слушаться. Каждый раз, каждый чертов раз, когда он вставал, перед глазами проносилось улыбающееся лицо отца в тот самый последний день. Наверное, к смерти нужно было относиться проще. Наверное, с возрастом должна была наступить та черта, переступив которую, начинаешь понимать: смерть — обыденность. Рано или поздно, костлявая придет за всеми, и нужно молча начать откладывать на погребальную урну с гравировкой и какие-никакие сбережения, которые не стыдно будет вписать в завещание. Но в реальности никогда не бывает так просто. Нельзя в одночасье отключить эмоции, позволив боли пройти мимо себя. В человеческом организме не предусмотрена кнопка отключения. Эмоции. Они делают нас людьми.

И не различаю между ними граней.

Шаги Люси тихие и мягкие. Как у кошки. Но в этом и была вся прелесть совместной жизни: за пять лет брака он интуитивно чувствовал ее приближение. От Люси пахло лавандой, блинчиками и дождем (похоже, она не закрыла окно на кухне). У Люси были теплые ладони и мягкие губы. А еще успокаивающий голос, без которого, он уверен, не смог бы прожить и дня. — Я приготовила блинчики с начинкой. Тебе принести? Под глазами Люси залегли глубокие тени. Она плохо спала в последнее время. Нацу слышал, как жена ворочалась в спальне. Снова и снова, а он порывался встать и лечь с ней рядом. Потому что она не могла уснуть без него. Но каждый раз, каждый чертов раз, он боялся, что не выдержит и расплачется. Позорно так, по-детски выплеснет все, что накопилось за последние недели. — Не хочешь? Тогда, может, молока? Я разогрела. Должн… Он не дал ей договорить. Люси от удивления вскрикнула, почувствовав крепкие объятья, но спустя мгновение, крепко обвила шею мужа руками в ответ. Люси была теплой. Всегда. От Люси пахло блинчиками. Лавандой. И дождем. Но самое главное: она была теплой. И он тянулся к этому теплу, надеясь, что сможет согреться. — Прости, — прошептал Нацу в светлые волосы. К горлу подкатил ком, но он не желал позволять ему вырваться наружу. Не сейчас. Не тогда, когда Люси обнимала его крепко, до боли в шее и побелевших костяшек. Так, будто он был ее единственным спасением. — Прости меня, Люси. Дождь за окном усилился.

В конечном итоге, выбор настигнет меня.

Поцелуй со вкусом слез — терпок. Объятья с дрожью на кончиках пальцев — необходимы. Близость — неспешная — подобна спасательному кругу. Нацу чувствовал мерное биение сердца Люси, мягкие прикосновение ее холодных пальцев к шее и теплые потрескавшиеся губы на своих губах. Под темным свитером кожа горячая покрылась мурашками от его порхающих прикосновений. Люси судорожно выдохнула в губы, оттянув волосы сильнее и забравшись к нему на колени. От Люси пахло блинчиками и дождем. А еще лавандой. В доме было тепло, но Нацу все равно чувствовал холод, и только от рук Люси — подобных порывистому морозному ветру — он чувствовал тепло. Парадокс, который он не мог объяснить. Но только с ней он, казалось, мог согреться. Люси стянула с него футболку и тут же откинула в сторону кашемировый свитер. Она целовала медленно, смакуя каждое мгновение, снимая лифчик и лаская своими ледяными ладонями торс мужа. Им была непривычна такая близость: без слов и прелюдий, без тепла, которое сквозило в каждом их прикосновении. Но сейчас это было не нужно. Не тогда, когда за плечами было несколько недель апатии и боли. Не тогда, когда единственным желанием было свернуться в уголочке, чтобы больше не чувствовать. И они понимали, что нужно было другому.

Утешение.

Когда он сжимал в своих руках подбородок Люси, когда он целовал ее и чувствовал мягкие касания ее ладоней на члене, он думал, что ничего не получится. Слишком механическим был этот контакт, не смотря на то, что сильнее всего на свете сейчас он хотел ощутить единение с другим человеком. Люси двигала ладонью неспешно, не прерывая поцелуя. Она посасывала его нижнюю губу, проводя языком по кромке зубов, — стайка колючих мурашек пробежала до кончиков пальцев. Люси танцевала, задавала ритм, и он отдал ей узды правления, чувствуя, как с каждым движением девушки, с каждым полу-укусом и касанием чужой руки, кровь начала приливать щекочущим возбуждением, и тепло ярким огоньком загорелось где-то в груди. Не было слов. Не было стонов. Был только зрительный контакт. Глаза в глаза — темное пасмурное небо и кофейные зерна, — когда Люси неспешно направила член в себя. Нацу не чувствовал удовольствия. Только тепло, которое наполняло каждую клеточку тела. Только близость родного человека и мягкие волны спокойствия. Только покалывание на кончиках пальцев и разгоравшийся в груди огонь. Губы Люси были теплыми и потрескавшимися. Под ее глазами залегли глубокие тени, а руки ее были холоднее порывистого ветра. От ее волос пахло лавандой. А еще дождем и блинчиками. От Люси пахло домом. В этот самый момент, чувствуя на кончиках пальцев ее теплую кожу, лед, сковывающий его эти несколько недель, начал таять, и Нацу не понял, как его глаза зажгли непрошенные слезы. Люси перестала двигаться. Люси крепко обняла его, обдавая ароматом дома и своим теплом. От Люси пахло лавандой и блинчиками. А еще дождем. От Люси пахло утешением. От Люси пахло завтрашним днем.

Завтра наступит всегда. Нужно просто пережить сегодня.